Чайка. Первая постановка и полный провал. IV

                Часть четвёртая

... это был провал,
какой мне даже не снился!
Ч е х о в


На следующий день после премьеры «Чайки» все газеты оповестили о провале «Чайки» на первом представлении в Александринском театре.

«18 октября и в последующие дни столичные газеты словно соревновались, кто больнее ударит автора “Чайки”. Кто изобретательнее унизит пьесу, в которой, по словам рецензентов, всё “сумбурно и дико”, “туманно, дико”. Герои её — “идиоты”, “полуидиоты”, “психопаты, пациенты из камеры сумасшедших”. И вообще это — “кляуза на людей”».

                «Первый бенефис»
                («Новости и Биржевая газета», 1896, 18 октября)

Сегодня в Александринском театре состоялся первый бенефис, данный за двадцатипятилетнюю службу почтенной артистке Е.И. Левкеевой.  К сожалению, это юбилейно-бенефисное торжество было омрачено почти  беспримерным, давно  уже небывалым в летописях нашего образцового театра скандалом, который вызвало представление капитальной пьесы — комедии (?) в 4-х действиях г. Антона Чехова  «Чайка».
Такого головокружительного провала, такого  ошеломляющего фиаско,  вероятно,  за всё время службы бедной бенефициантки  не  испытывала ни одна пьеса. Уже после первого действия пьесы, когда опустился занавес, публика осталась в каком-то недоумении: едва ли кто-нибудь из зрителей понимал, что перед ними происходит на сцене. В зале господствует зловещая, угрожающая тишина: даже малейшие попытки аплодисментов не слышатся. Идёт второе действие; волнение публики усиливается;  движение и шум в зрительном зале заглушают часто речи, произносимые на сцене.
Опустился занавес, и уже угроза выполняется; раздаётся сильное шиканье; но часть публики решает, что актеры не  виноваты в авторских нелепостях,  и вызывает г-жу Комиссаржевскую и г. Сазонова.
Но дальше — ещё хуже: после третьего действия шиканье стало общим, оглушительным, выражающим единодушный приговор тысячи зрителей тем  «новым формам» и той новой бессмыслице, с которыми решился явиться на драматическую сцену «наш талантливый  беллетрист».
Четвертое действие шло ещё менее благополучно: кашель, хохот публики, и вдруг совершенно небывалое требование: «Опустите занавес!» — этот, может быть, слишком  резкий приговор произнесен был с «верхов»; но шиканье, по окончании пьесы,  сделалось общим: шикали на галерее, в партере и в ложах. Единодушие публика проявила удивительное, редкое, и, конечно, этому можно только порадоваться:  шутить с публикой или поучать её нелепостями опасно — пусть это имеют в виду декадентствующие и слишком «талантливые» беллетристы, драматурги и прочие писатели.


                Я. [И.И.Ясинский]
                «Письма из партера»            
                («Биржевые ведомости», 1896, 18 октября).

Отдельные штрихи, даже некоторые лица — всё это так живо, ярко, и в то же время,  в общем, это так сумбурно и дико. Это не чайка, просто дичь. В чём тайна её  неуспеха, я не знаю. Неужели играли александринские актёры хуже, чем они обыкновенно играют?
В самом деле, надо отдать им справедливость — они были невозможны. Ещё недурна была г-жа Комиссаржевская, но остальные как-то мямлили, жевали фразы, ходили, как отравленные. Сразу был взят неверный тон, и уже комедия была сорвана. Началась нелепица в лицах, кто в лес, кто по дрова; г. Давыдов только рассказывает скучные анекдоты, г. Сазонов только записывает, г. Панчин только курит и говорит  глупости... <...>
Актриса Аркадина живёт со знаменитым беллетристом Тригориным, он, кажется, у ней даже на содержании. Этот Тригорин, впрочем, похож скорее на лакея - такие у него манеры. Дочь богатого помещика Нина Заречная (родители её не выведены) не любит больше декадента Треплева, сына актрисы Аркадиной, а влюбляется в беллетриста,  который всё ходит с записной книжкой и надоедает ею зрителям до чёртиков.  Нина и есть чайка. Чайку соблазняет беллетрист, а из птицы того же имени, убитой  Треплевым, велит сделать чучело; кроме того, пишет небольшую повесть на тему «Чайка».
Одним словом, подлец и тусклое ничтожество. Нина убегает из дома, имеет ребёнка от Тригорина, поступает на сцену и сходит с ума. «Я чайка, чайка!»
Декадент, выработавшийся за два года в  беллетриста, которого, наконец,  печатают, рвёт свои бумаги (г. Аполлонский так комично это делает, что в публике раздаётся смех,  как  и  вообще  во всех патетических  местах комедии) и стреляется второй раз. Брат Аркадиной Сорин засыпает или умирает на сцене. Эффект выстрела — весьма трагический момент — тоже ослаблен неуместной ложью доктора, объявляющего, что это разорвало бутылку с эфиром. <...>
Бесконечно жаль,  что пьеса так не  удалась.  Я вот заканчиваю это письмо и хочу вспомнить,  что было  в ней хорошего. В ней было хорошо озеро, и было ещё  несколько искорок в игре г-жи Комиссаржевской... Я уже сказал об этом выше... Но и те искорки  погасли, когда поэтической Нине пришла несчастная фантазия надеть на себя простыню, стащив её с постели, по-видимому, нарочно для этого приготовленной.
Ничего не значит! Чехов всё-таки большой писатель. Вечные похвалы парализовали в нём критическое отношение к себе, но это на  время. Неудача должна послужить ему же на пользу. Мы ещё увидим не одну его замечательную комедию. Ведь и Наполеон  проигрывал битвы. Не надо только терять мужества.


                Homo novus [А.Р.Кугель]
                «Театральное эхо»               
                («Петербургская газета» 1896, 18 октября)

Давно не приходилось присутствовать при полном провале пьесы. Это тем замечательнее, что пьеса принадлежит перу талантливого автора, хотя, быть может,  и не в меру возвеличенного друзьями. О, эти друзья талантливых авторов!
«Чайка» г. Чехова производит поистине удручающее впечатление.
Во-первых, это нисколько не пьеса, и  не «комедии» г. Чехова (кстати , в этой «комедии» одно покушение на самоубийство,  одно настоящее  самоубийство, и  вообще  мрачное  отчаяние на всех лицах хороша комедия (!) с замечательною яркостью сказалось роковое заблуждение, будто рамки драматического произведения совпадают с рамками романа. Я не знаю в точности, кому первому пришла в голову эта несчастная мысль, но я уверен, что, благодаря этому дикому парадоксу, пьесы, которые могли быть просто дурными, превратились в невозможно дурные.
Во-вторых, пьеса г. Чехова болезненная, действующие лица бродят не то в экстазе, не то в полусне, и во всём чувствуется какая-то декадентская усталость жизни. Талант г. Чехова страдает каким-то глубоким внутренним недугом. Что выйдет из этого брожения? Новые ли формы, которых так жадно ищет герой «Чайки», или медленное, правильное «выражение», о котором говорит Нордау в своём исследовании новейших литературных течений? Не знаю. Но смотреть такие пьесы и больно, и тяжело...
Надо сказать правду, исполнение пьесы г. Чехова также отличалось декадентской усталостью. Г. Сазонов изображал больше Подхалюзина, чем бесхарактерного и в  существе довольно гнусного беллетриста, подстрелившего живую чайку, г-жу Комиссаржевскую. У последней попадались недурные места, но всё в общем, весь ансамбль был так лишён характерности, тогда как единственно в строгой характерности исполнения лежало некоторое спасение пьесы, что почти не аплодировали актёрам. Вещи неслыханныё в стенах доброго Александринского театра!... Выражаясь словами беллетриста Тригорина: «брюнеты были возмущены, блондины сохраняли полное равнодушие»... И знаете, мне даже показалось, что в публике было больше брюнетов.


                «Антракты»
                Александринский театр               
                («Петербургская газета» 1896, 18 октября)

Переполненный театр. Целая плеяда беллетристов и драматургов. Среди других гг.  Боборыкин, Гнедич, Ясинский, Потехин, Муравлин, Луговой, Щеглов. Можно было насчитать ещё дюжины полторы. И точно, пьеса г. Чехова как будто специально сработана для беллетристов. Оба героя — беллетристы, и хотя за обоими грехов много, но оба чрезвычайно обольстительны. В результате беллетристы были польщены и старались делать вид, что портреты писаны с них. В буфете происходила настоящая конкуренция беллетристов. Между тем, в Москве могут найтись претенденты. Например, г. Михеев.

                * * *
Е.И. Левкееву чествовали очень дружно. На сцене после «Чайки» выстроилась вся труппа, причём г. Карпов так распорядился, что по левую руку были хорошенькие, а по правую — заслуженные актрисы. В центре, для равновесия, поместился г. Карпов, который сказал несколько слов о том, что г-жа Левкеева играла в произведениях великих авторов, и среди великих упомянул г. Потехина. Потом бенефициантке был  подан  подарок от труппы, венки от балета и оперы и прочитано несколько  телеграмм. Скромно, но задушевно. Г-жа  Левкеева  всё время утирала глаза  но амплуа талантливой юбилярши таково, что все думали, что это комический эффект. В заключение, стал аплодировать г. Галкин и заиграл вальс из «Цыганского барона», причём обернулся к публике лицом, а спиной к сцене. Очень оригинальный способ дирижирования, лицо же у г. Галкина приятное.
 
                * * *
В антракте неумолкающий гул пересудов.
— Что ни говорите, а свежо ...
—  Ещё бы! форточка открыта: того гляди, бронхит надует...
—  Нет, я про пьесу. Барыня нюхает табак. Если бы Мельяк это выдумал, сказали бы «une trouvaille», а у нас сейчас: Почему, зачем, для чего табак ?
— Ну, нет, это навеяно «Маленьким Фаустом». «Когда же к жизни я вернуться мог бы снова, не нюхать табачку я б дал честное слово». А впрочем, спасибо нюхательному табачку: без него и совсем пришлось бы заснуть...

                * * *
— Что скажете ?
— Грустно. Знаете, какое это производит впечатление: словно утопает человек, барахтается и пузыри пускает. И зато, и за это, и за соломинку, и за щепку ухватился, а на поверхности одни пузыри.... Поиграл пузырь мгновенно на солнце,  и будто весело, а творческая способность уже на дне при последнем издыхании...

Сестра Чехова, Мария Павловна, говорила: «Жестокий провал “Чайки”, свидетельницей которого я была, надолго остался в моей памяти кошмарным воспоминанием. Но ещё большее огорчение и тяжесть он оставил в душе Антона Павловича и, без сомнения, ускорил ухудшение его здоровья. Всего лишь несколько месяцев спустя Антон Павлович попал в клинику Остроумова в связи с легочным кровотечением».

Известный русский юрист и литератор Анатолий Фёдорович Кони пишет Чехову 7-го ноября 1896 года:

«Многоуважаемый Антон Павлович,

Вас, быть может, удивит моё письмо, но я, несмотря на то что утопаю в работе, не могу отказаться от желания написать Вам по поводу Вашей “Чайки”, которую я, наконец, удосужился видеть. Я слышал (от Савиной), что отношение публики к этой пьесе Вас очень огорчило... Позвольте же одному из этой публики, — быть может, профану в литературе и драматическом искусстве, — н о знакомому с жизнью по своей служебной практике, —  сказать Вам, что он благодарит Вас за глубокое наслаждение, данное ему Вашею пьесою. “Чайка” — произведение, выходящее из ряда по своему замыслу, по новизне мыслей, по вдумчивой наблюдательности над житейскими положениями. Это сама жизнь на сцене, с её трагическими союзами, красноречивым бездумьем и молчаливыми страданиями, —  жизнь обыденная, всем доступная и почти никем не понимаемая в её внутренней жестокой иронии, — жизнь до того доступная и близкая нам, что подчас забываешь, что сидишь в театре, и способен сам принять участие в происходящей пред тобою беседе. И как хорош конец! как верно житейски то, что не она, чайка, лишает себя жизни (что непременно заставил бы её сделать заурядный драматург, бьющий на слезливость публики), а молодой человек, который живёт в отвлеченном будущем и “ничего не понимает”, зачем и к чему всё кругом происходит. И то, что пьеса прерывается внезапно, оставляя зрителя самого дорисовывать себе будущее — тусклое, вялое и неопределенное, — мне очень нравится. Так кончаются или, лучше сказать, обрываются эпические произведения. — Я не говорю об исполнении, в котором чудесна Комиссаржевская, а Сазонов и Писарев, как мне кажется, не поняли своих ролей и играют не тех, кого Вы хотели изобразить.
Вы, быть может, все-таки удивлённо пожмёте плечами. Какое Вам дело до моего мнения —  зачем я всё это пишу. А вот зачем: я люблю Вас за те минуты душевных движений, которые мне доставили и доставляют Ваши сочинения — и хочу издалека и наудачу сказать Вам слово сочувствия, быть может Вам вовсе и ненужное.

Преданный Вам А. Кони». 


Чехов в ответном письме от от всей души благодарит Кони за сочувствие и поддержку, объясняя причину своего срочного отъезда из Петербурга:

«11 ноября 1896 г. Мелихово.
Лопасня, Моск. губ. 96 11/XI.

Многоуважаемый Анатолий Фёдорович, Вы не можете себе представить, как обрадовало меня Ваше письмо. Я видел из зрительной залы только два первых акта своей пьесы, потом сидел за кулисами и всё время чувствовал, что “Чайка” проваливается. После спектакля, ночью и на другой день, меня уверяли, что я вывел одних идиотов, что пьеса моя в сценическом отношении неуклюжа, что она неумна, непонятна, даже бессмысленна и проч. и проч. Можете вообразить моё положение — это был провал, какой мне даже не снился! Мне было совестно, досадно, и я уехал из Петербурга, полный всяких сомнений. Я думал, что если я написал и поставил пьесу, изобилующую, очевидно, чудовищными недостатками, то я утерял всякую чуткость, и что, значит, моя машинка испортилась вконец. Когда я был уже дома, мне писали из Петербурга, что 2-е и 3-е представление имели успех; пришло несколько писем, с подписями и анонимных, в которых хвалили пьесу и бранили рецензентов, я читал с удовольствием, но всё же мне было и совестно и досадно, и сама собою лезла в голову мысль, что если добрые люди находят нужным утешать меня, то, значит, дела мои плохи. Но Ваше письмо подействовало на меня самым решительным образом. Я Вас знаю уже давно, глубоко уважаю Вас и верю Вам больше, чем всем критикам, взятым вместе, — Вы это чувствовали, когда писали Ваше письмо, и оттого оно так прекрасно и убедительно. Я теперь покоен и вспоминаю о пьесе и спектакле уже без отвращения.
Комиссаржевская чудесная актриса. На одной из репетиций многие, глядя на неё, плакали и говорили, что в настоящее время в России это лучшая актриса; на спектакле же и она поддалась общему настроению, враждебному моей “Чайке”, и как будто оробела, спала с голоса. Наша пресса относится к ней холодно, не по заслугам, и мне её жаль.
Позвольте поблагодарить Вас за письмо от всей души. Верьте, что чувства, побуждавшие Вас написать мне его, я ценю дороже, чем могу выразить это на словах, а участие, которое Вы в конце Вашего письма называете “ненужным”, я никогда, никогда не забуду, что бы ни произошло.

Искренно Вас уважающий и преданный
А. Чехов».