Главы из романа Сегодня, вчера и... Книга 1 глава1

Часть I

СЕГОДНЯ, ВЧЕРА

Эпиграф:

Монастырь Кармелиток, – где пахнет духами и хвоей,
По карнизу зари на свиданье идет д'Артаньян.
Он красив и небрежен, он окно открывает ногою,
И, срывая одежды, ликуя, плывет в океан.

                Игорь Лучинкин
   



     1 Дембель
    
     Свет уличного фонаря выхватил фигуру офицера. Он приостановился и, переведя дыхание, выкрикнул:
     – Воин, стоять! Я вам приказываю стоять!
     «Значит подполковник, важная птица...», – узрев блеснувшие звезды на погоне, – щерился Ершов – спесиво отступая в темноту, не выказывая ни малейшей беспокойства, но готовый в любой момент сорваться от преследователя.
     – Эй, служивый, не валяй дурака, давай разойдемся красиво, как в море корабли, – дерзко выкрикивал преследуемый солдат, облаченный в парадную форму с пагонами СА. – Тебе всё равно меня не догнать... ты же старый. Сколько тебе? Сорок пять, – полтинник? Да я повешусь, – дожив до твоего возраста...
     – Стоять! Еще шаг, и я стреляю!
     – Ты бы давно уж пальнул, если бы имел ствол, а так, давай, ещё побегаем ничтожный старикан, коли есть желание и кой-какие силёнки. Только смотри подполковник – у меня имеется принцип. Пусть он несколько парадоксален, но он меня пока не подводил: если кто-то может меня догнать, – значит, с таким же успехом, я могу от него убежать.
     Наглая бравада солдата вконец вывела из себя офицера.
     – Сукин ты сын! Военный билет мне и увольнительную! – орал он в исступлении. – Ты что вытворяешь хрен моржовый, да я сейчас весь гарнизон подниму по тревоге, – я доберусь до тебя, падла...
     – Вот теперь я слышу речь, достойную старшего офицерского состава. Только кончилась твоя власть, ваше высокоблагородие. У меня мандат о демобилизации, – Ершов ткнул в нагрудный карман своего кителя.
     Не переставая выкрикивать угрозы и сквернословя, подполковник снова рванулся вперед. Ершову надоело играть в кошки-мышки, да и сама затянувшаяся забава, вблизи «пчелиного улья» – военного городка гарнизона, была небезопасной. Оставив надменность, он припустился во всю прыть, обогнул угол забора ракетной воинской части, свернул с освещенной дороги и через перелесок устремился в сторону полигона.
     – Ну что, Леха, распрощался со своей обретенной и покинутой? – дружеской улыбкой встретил Ершова, дежуривший в аппаратной – рядовой срочной службы Александр Яворский, когда тот, запыхавшийся, вошел в помещение передающего радиоцентра.
     – Нет. Не получилось, Санек, – нарвался на подполковника, хрен знает, откуда взявшегося в такое позднее время. Поиграли в догонялки, один ноль в мою пользу. К Татьяне я не пошел, время позднее, – естественно, что и родители её дома, да и что бередить прошлое... Может этот подполковник оказался на моём пути, как фатальное предупреждение. Оставил – значит, оставил, и Толяну Жорнику не буду лишний раз рвать душу. Он парень хороший – почти брат, может у них всё и сложится, или уже сложилось... Мне перед ним виниться не в чем, я её пальцем не тронул – «Капитанская дочка». Зато в Ташкент Санька-а, я вернусь таким же свободным, – каким некогда покинул его. Данный себе зарок я выполнил – не связал судьбу ни с одной из армейских подруг. Давай, давай, Санек... – суетись, наливай нашей Белорусской мутнятины, – выпьем за два года, отданных Советской Армии. Завтра попрощаюсь с шефом, – он просил, – непременно его дождаться, а там с попутной оказией до Минска, в самолет, и все мои армейские страсти – останутся минувшим... Вновь обниму свой родной Ташкент, – город, где обитает моя первая, и единственная, – но очень странная любовь...
     – А что так, – «странная»? Не можешь разобраться в чувствах?.. – отозвался Яворский, из разделенной аркой, второй половины аппаратной.
     Там, в другой половине, высотой до потолка, и длинной почти во всю комнату, стоял огромный передатчик. Его практически никогда не настраивали, и он в основном служил старослужащим, тайником для спиртного и гардеробом для гражданской одежды. Вынув через заднюю дверцу передатчика наполовину опорожненный баллон самогона, Санька вновь, предстал перед Ершовым.
     – Нет, старик. Это, пожалуй, она пребывает в смятении, – продолжил Алексей. – Очевидно, опасается, как бы не прогадать. Что поделаешь дружок, – такова женская психология – всё взвесить, сопоставить, и уж если сделать выбор, – то наверняка. Редко какая женщина опрометью бросается в омут любви, – хотя бывают и такие... – Подтверждение тому, призадумавшись, Ершов принялся подыскать в своих бывших амурных завихрениях. – А может дело вовсе и не в ней, – помолчав, продолжил он, – а исключительно во мне. Сам-то я ещё тот подарок. Я же, чуть что – амбиций полная задница: по-ше-л.. напропалую, с кем ни попадя, и всё норовил, чтобы на её глазах, – чтобы ещё больше досадить. Непойму, почему так получается: любить – значит, непременно страдать, и изводить один другого. Ох, и натерзался я с ней, Санек... И не только там, дома, но и здесь на службе. Будто кто кинжал в сердце вонзает, да не просто так, а с мудреным испанским поворотом, чтобы было ещё больнее... Особенно, бывало, невыносимо больно, когда получал её противоречивые письма...
     Щелчок тангенты селектора прервал повествование Ершова.
     – Передающий включите четвертый передатчик. Четвертый! Передающий!..
     Яворский кинулся к микрофону, бросив на ходу Ершову:
     – Леха, посуда и закуска на столе в комнате отдыха. Тащи всё сюда, только салажню не разбуди, пусть дрыхнут. Давай, Леха, не в службу..., а я пока, разберусь со штабом.
     – А ты что один дежуришь? Вроде с тобой должен был дежурить Ревенко...
     – Он сегодня делал профилактику дизелю, – чистил, смазывал – я решил пусть передохнет хлопчик. Ближе к утру разбужу.
     – Молодец Санек, – моя школа. Не зря я, именно тебе передал полномочия. Заботишься о ребятишках. Молодец... 
     Включив, передатчик и подкорректировав частоту, Яворский присел к столу. Выпил с бывшим сослуживцем за дембель, затем, сославшись на боевое дежурство, лишь понемножку пригублял – отвечая, на сыпавшиеся со стороны Ершова, восторженные спичи. А тот молотил: – и за маршала Андрея Антоновича Гречко, и за его долгожданный приказ, и за связистов, и за Яворского Саньку, – которому через полгода тоже на дембель. Отхлебывая из стакана, Ершов взахлеб болтал, – выуживая забавные эпизоды, пережитые на службе в полку, и на передающем радиоцентре. Вкрапливая в канву воспоминаний и своих соседей – полигонную команду, где команда передающего стояла на пищевом довольствии, где они проводили досуг, и где работала библиотекарем его армейская пассия...
     – Я же, Санек, почти-что влюбился в неё..., скажу тебе больше, – были даже мыслишки жениться... – заметно сменив настроение, произнес Ершов, мысленно напоровшись на юную библиотекаршу – Татьяну.    
     – В кого, Леха? Ты меня окончательно запутал. Ведь ты же сказал, что любишь «её», и с нетерпением ждешь встречи...
     – Да нет же, Санек, не морочь ты меня!.. Я толкую тебе о Татьяне, – дочери полигонного капитана Стасова. Увлечь девчонку, а потом так запросто бросить, – безо всяких на то объяснений, – этот хрупкий неокрепший стебелек, только-только пересаженный со школьной скамьи в этот жестокий мир, – называющийся жизнью. И я.., я, – гвардии рядовой Ершов, оказался первым, кто возник на её жизненном пути! Сволочь, которой понадобилось лекарство от любви, чтобы заглушить боль своей истерзанной душонки. Увлек, просто так, не имея никаких видов на будущее, – просто так, – спасаясь в её хрупких, кристально чистых откровениях, а девчонка наверняка верила в искренность моей любви, вынашивала какие-то свои чаяния... Сколько раз она, бедняжка, пыталась выяснить причину моего охлаждения к ней: плакала, заклинала, но вразумительного ответа я ей так и не дал... Я просто не знал, что говорить, чтобы не сломать её душу, чтобы не раздавить её чувства, – того самого; трепетного и искреннего чувства – чувства первой любви. Толик Жорник, наблюдая эту картину, тоже страдал вместе с ней. Он, как, оказалось, тайно был в неё влюблен. Любил, но не вмешивался, в мои отношения с Татьяной, – считая, что дружба превыше всего! А всего ли?..
     Ершов в сердцах выпил.
     – Д-а-а.. – протянул Яворский, – у меня, если ты помнишь, в этом плане проблем нет. Будучи ещё студентом харьковского политехнического института, я связал свою судьбу с сокурсницей и теперь вполне счастлив... 
     – Помню, помню... Ещё помню, рядовой Яворский, как ты уболтал меня отпустить тебя на батьковщину, пообещав вернуться через неделю и привезти шапчонку, – «пыжика». Знал бестия, чем меня прикупить, – погрозил незлобно Алексей. – Ведь мне в самоволку, кроме шляпы без подкладки, на голову напялить было нечего. Э-э-эх, Санек, а ведь я прикрывал тебя, рискуя, может быть саму оказаться в дисбате, – ежедневно докладывая шефу: «Всё в порядке, все на местах...» Ты же сам знаешь, как он обычно на это отвечает: «Хм, всё в порядке – только Жучка сдохла..., а если я сейчас приеду, и проверю?..» Если что-то заподозрит, то заявлялся и с проверкой: а кто тогда выдумывал самые нелепейшие отмазки? Я, гвардии рядовой Алексей Максимович Ершов, – по какой-то странной иронии судьбы, назначенный старшим радиопередающего центра... Имея при этом денежное довольствие рядового – три рубля шестьдесят две копейки – бутылка водки. – Высказывал в хмельке, свои обиды Ершов: – А ты меня так объегорил. Вернулся аж через две недели, и ни «чижика» тебе, и не «пыжика» ... Помнишь?
     – Прости, Леха так уж вышло, – потупился Александр.
     – Да, не про то я, – Санек... Я про то, что всё уже позади, – вновь встрепенулся Алексей, подняв стакан. – Я про то, что ваш боевой товарищ – гвардии рядовой Ершов – никогда не был педиком, и очко никому не лизал, – всегда сам лично отвечал за свои поступки. Скорее схлестнусь со старослужащим, чем дам в обиду салажонка. Или скажешь не так?.. Давай, Санек, выпьем за рядового Ершова!
     Яворский с чувством вины протянул свой стакан.
     – Помнишь ещё Санек, когда ты сам, будучи «молодым», а мы с – Женькой Уласевичем – заманили отбившегося от стада козленка и кирдыкнули? Я тебя как равного, невзирая на недовольство «стариков», – особенно наших соседей, полигонщиков – усадил за стол, и потчевал свеженькой, молочной козлятинкой. Даже чарку поднес. Во, как!.. Ох, помню, и накукарекались мы тогда: даже не слышали, ни телефонных звонков, из штаба, ни вызовов селектора. Благо, штабисты догадались дежурному по автопарку полигонщиков, звякнуть. Тот, поди, не одну палку обломал, об оконные решетки, пока нас разбудил...
     Кивнув товарищу, в знак согласия головой, Яворский не преминул приладить хвост, и своих курьёзных воспоминаний:
     – Помнишь Леха, как мы с тобой поперлись через весь полигон, за березовым соком, и полковник Лыков, разъезжая на своем «козлике» – газике, арестовал нас на стрельбище, близь танковых директрис. Отобрал ремни, мол, отдаст их только нашему шефу, – пусть, дескать, он сам разберется со своими проходимцами. А пока мы болтались по полигону, Мухтар наш, вместе с ремнем на шее, убежал за подвернувшейся ему сукой, и у нас на пятерых остался всего один ремень. Тут, как на грех, нагрянул наш капитан с проверкой...
     – Да, да... когда ефрейтор Уласевич, перетянутый единственным оставшимся ремнем, докладывал шефу обстановку, – перебил Александра, Ершов, – а мы, растерянно замерли, – сложив по-узбекски руки на поясе, тупо изучали потолок аппаратной. Умора. Но ничего, Санек, пронесло. Наш командир части, вот такой чувак! – Ершов поднял большой палец, – даже если и обложит трехэтажным матом, так всё по делу, или просто – в шутку. Задорный мужик...
     – Не понимаю, почему он до сих пор капитан?
     – Потому что покрывает, таких раздолбаев как мы. Вот, я, к этому и веду, – сучар больше, чем нормальных командиров, – действительно отцов солдатам. В основном, конечно, это те, – кто нюхал порох Отечественной войны... а теперь... – Ершов пренебрежительно отмахнулся. – Я, когда в полк-то прибыл... Я не рассказывал тебе об этом, Санек?
     – Нет. Видать, в этой прощальной кутерьме не удосужился.
     – Тогда слушай: – я значит, весь при параде, – оживленно продолжил Ершов. – Как положено: начищенный, наглаженный, чин-чинарем. Ну, думаю, сейчас демобилизационные документы вручат, и я свободен как ветер... Рвану к нам на передающий, попрощаюсь с полигонщиками, ну, и с вами – как положено, отметить это грандиозное событие... Так вот, получил, я значит, в штабе полка обходную, и иду с ней к командиру роты, а ротный сменился, уже не тот, при котором я раньше служил, а какой-то новый старлей, у него ещё и фамилия потешная – Копейкин, он меня никогда не видывал, и знать-то не знает. К тому же, к нам – служащим на радиопередающем центре, он относился крайне пристрастно. Мол, сидят там, дурака валяют, и службы-то толком никакой не видели. Даже честь мол, не знают, какой рукой отдавать...
     Уяснив, по какому вопросу, и откуда я прибыл, согнул он крючком указательный палец, трясет им перед моим носом и орет:
     «Кто это!?.. Кто это!? Вырядился в парадную форму, и разгуливает, понимаешь щеголем, когда рота вкалывает?..»
     Рядом с нами стоял мой бывший ротный старшина, прапорщик Кандыба, ну и объяснил командиру, по простоте душевной: что служил я, дескать, первые шесть месяцев, в первой роте. Служил примерно. Отмечен «Боевым листком» – как лучший курсант. Нес вахту в смене радиотелеграфистов при штабе армии. В полку, охранял пост номер один, – знамя полка, а когда мол его затребовали на передающий радиоцентр, дескать, я сам лично, дал ему рекомендацию... Разъяснение прапорщика еще больше вывело лейтенанта из себя. Он вытянул вперед правую руку, сжатую в кулак, покрыл её левой, крест-накрест, и при этом истошно возопил:
     «Вот ему болт, а не дембель! Раздень его, Кандыба, и выдай подменку. Нет подменки, пусть в трусах, нет трусов – без трусов, и на кухню его! Картошку, картошку чистить! Пускай, сука, постигает армейскую службу! Вырядился, хрен моржовый, – на дембель он собрался... Я тебе устрою бля дембель. Уйдешь самым последним... Или я, буду не я!..»
     – Полковая кухня Санек, – это тебе не здесь – в столовке на полигоне. Десять столиков, по четыре человека за каждым, и ты не ведаешь, кто тебе его накрыл, и кто потом за тобой убрал...  В полку больше тысячи человек и за каждым столом по десять гавриков... Если наряд выпадает на кухню, да еще в посудомойку – только успевай вертеться. Особенно когда на обед овсянка или перловка, тут брат вообще труба: нужно каждую миску выгрести из-под этой размазни и вывалить в бачок, свинкам похрумкать. Потом посуду прогнать через две ванны – в одной помыть, в другой ополоснуть... и всё это дело шуруешь деревянным веслом... Поэтому и называется «Балтика» – весь день мокрый – с ног до головы...
     – Я-то уж Леха знаю, что это такое. Сам прошел.
     – Тем более Санёк! – пьяно мотнул Ершов головой. – Это я тебе так, для представления масштаба... Совсем забыл, что тебя суда тоже направили не из карантина...      
    – Передающий... первый, включите первый... – захрипел селектор.
     – Короче, Санек, начистил я им тогда картошечки... – вернулся к теме Ершов, после того как Яворский разобрался со связью: – Прогнал, я значит её через картофелечистку, а глазки выковыривать не стал, ну и попала моя картошечка к столу «глазуньей». Пусть думаю, глазки сами выковыривают. Ну, сам прикинь Санек, – ведь вконец оборзел летеха, – «деда», и на «Балтику...» Ему видать погоны капитана в скором времени примерять, вот он и усердствует, выслуживается. Норов свой показывает перед нашим братом – не на того напал служака...
     –  Ну, и дальше?
     – Дальше... а что дальше? Дальше значит, собрал нас, дембелей, начальник штаба полка, подполковник Шварц, и ласково, по-отцовски, как это могут делать евреи, объяснил:
     «Вот вам, сыны, задача. Каждому вырыть двадцатиметровую траншею, под фундамент для нового танкового бокса. Как управитесь, – так домой».
     – Как есть неделю, мы самоотверженно вкалывали, каждому хотелось быстрее отвязаться, и в родные края...
     – Хм, попридержали, стало быть, тебя в полку, а мы уж тут решили: сорвался Ершов домой, и альбом свой дембельский оставил, и с нами не попрощался...
     – Ты что говоришь, Санек? Разве мог я так поступить? Да если бы меня, даже под конвоем, усадили в поезд, я бы на ближайшей станции сбежал, и к вам... Ты, что-о-о?..
     – Беру свои слова назад, – мы все тому свидетели, как ты лихо опроверг наши глупые мыслишки, – угодливо оправдывался Яворский. – Мало того, что ты сдержал обещание – ещё и гостинчик притаранил и поварих полигонщиков, на такой закусон раздраконил.
     – То-то! Ты слушай дальше Санек, – разошелся Ершов, подбодренный восхищением сослуживца и выпивкой. – Старлей-то ротный, – ну, этот, Копейкин, всё то время пас меня, намереваясь выполнить свои угрозы. В смысле, отправить меня на дембель самым последним. Бедняга весь на говно изошел, всё неистовствовал, пока я находился под эгидой начштаба. Достать-то меня он не мог – мы же, и жили отдельной командой. Подполковник оказался мужиком – сдержал своё слово, по окончании работ вручил нам документы. Вытаращил я тогда, на прощание Копейкину, такую же комбинацию, которой он меня приветствовал, – да и был таков. Тот вдогонку, чего только не орал: обещался снять меня с поезда, сдать в комендатуру, да где ему, тягаться с гвардии рядовым Ершовым... Откровенно говоря, я этих лейтенантиков ещё с гражданки недолюбливаю, – Алексей, вновь пробежавшись лабиринтом памяти, напоролся на «карамболь», происшедший с ним ещё до призыва в армию, теперь уже, во всех отношениях, – далеком Сарыагаче. Когда такой же «кузнечик» оказался на его жизненном пути. Возможно даже, изменивший его судьбу. Эту историю Ершов озвучивать не стал. Оставив мысли о минувшем, с проворством опрокинутой навзничь кошки, он вскочил на лапы, и мгновенно вернувшись в реалии пояснил:
     – Не люблю я – ни младший офицерский состав, ни ефрейторов. Одни не досержанты, другие недоофицеры, а что их объединяет: так это зависть к вышестоящим по чину, и необузданная злость. Вот, к примеру, я: – гвардии рядовой Ершов, как начал службу с чистым погоном, так её и закончил, не зря бытует сермяга – чистый погон, чистая совесть... – не упустил случая польстить себе Ершов. – А этот летеха, пусть как собака ловит себя за хвост и исходит слюной в бессильной злобе...         
     – Эх, Леха! Давай, за тебя! – В порыве восторга Яворский устремил свой стакан навстречу другу.
     – За нас, Санек, и за дембель, – такой же неизбежный, – как крах капитализма!