Второй день медового месяца

Николай женился не по любви, а скорее от тоски и какой-то смутной, телесной потребности, которую в двадцать один год так легко принять за близость. Она же, Оля, согласилась пойти под венец только потому, что её прежний возлюбленный, узнав о сопернике, трусливо исчез. Так, на зыбком фундаменте из юношеского нетерпения и одной обиды, возникла семья.

Шел девяносто третий год. Время было странное, мутное, пахнущее дешевым спиртом и большими, но ничего не стоящими деньгами.

После свадьбы они сразу отправились в Крым. Теща, женщина пробивная, достала путевки в пансионат «Кристалл». Николай, собираясь в дорогу, чувствовал себя почти счастливым. Он надел новый, ослепительно синий спортивный костюм с желтыми вставками и огромным трилистником на спине. Надпись «ADIDAS» казалась ему не просто брендом, а пропуском в иную, красивую, взрослую жизнь. В потайном кармане, сшитом из старой простыни, лежали паспорта и триста долларов. Деньги он поменял на три увесистые пачки купонов — миллионы, за которые можно было купить всё и ничего.

Поезд «Москва-Симферополь» прибыл с опозданием. Последний автобус на побережье уже ушел, и вокзал встретил их душной южной ночью.

Они сидели на деревянной скамейке автостанции, держась за руки. Вокруг стрекотали сверчки — неугомонно, громко, словно пытаясь заглушить тревожную тишину города. Привокзальная площадь была залита желтым электрическим светом, но стоило отвести взгляд чуть в сторону, как начинался мрак. Улицы Симферополя, разбитые, окаймленные бесконечными заборами, тонули в темноте, и казалось, что там, за границей света, жизни нет вовсе.

Николаю захотелось отойти. Очередь в привокзальную уборную змеилась длинная, мрачная; в ней стояли уставшие женщины с детьми и старики. Ему стало неловко отнимать у них время. Шепнув жене, что скоро вернется, он шагнул в сторону улицы Гагарина, в эту чернильную, безжизненную тьму.

Его яркая куртка в свете редких звезд казалась маяком.

Он заметил их не сразу. Группа теней отделилась от забора и двинулась навстречу. Николай не почувствовал опасности — шёл второй день медового месяца.
— Который час? — спросил один, приближаясь вплотную.

Николай поднял руку к лицу. Незнакомец поднёс к часам светящийся окурок, словно хотел разглядеть циферблат, и в ту же секунду мир взорвался вспышкой боли. Удар был профессиональный, снизу, рассчитанный на то, чтобы выключить сознание мгновенно.

Николай устоял. Сработал какой-то древний, животный инстинкт. Он схватил двоих за лацканы курток, прижался к ним лицом, пряча голову, и начал мотать их из стороны в сторону, превратившись в единый, неуклюжий клубок. В темноте слышалось только тяжелое дыхание, глухие удары и шорох гравия. Вся компания сбилась в один неуклюжий, хрипящий клубок, где уже нельзя было разобрать, кто бьёт и кого бьют.
Когда все устали, наступила тишина. Начались переговоры. — Отдай куртку, часы и кроссовки, — сипло предложил голос из темноты. — Иначе нож.

Николай, сидя на корточках, тяжело дышал. Чьи-то руки стягивали с него кроссовки. В этот момент его правая рука оказалась у лица нападавшего. Большой палец остановился напротив глазницы. Одно движение — сильное, резкое — и враг остался бы калекой. Николай напрягся. Ему вдруг страшно захотелось это сделать — отомстить за страх, за унижение, за испорченный медовый месяц.

Но тут он представил этого человека одноглазым. Жалким, увечным, никому не нужным в этом жестоком мире. И странная, неуместная жалость, похожая на тошноту, подступила к горлу. Он разжал пальцы.

Кто-то окликнул грабителей. Тени шарахнулись и растворились в ночи, так и не забрав кроссовки. Николай остался один, в белой испачканной кровью футболке.

Остаток месяца прошел как в тумане. На всех свадебных фотографиях юное лицо Николая отливало густым фиолетовым цветом, делая его похожим на экзотический фрукт. Они ели персики, покупая ведро за одну бумажку с множеством нулей, купались в море, но той близости, которой он искал, так и не возникло.

Оля смотрела на него с плохо скрываемым раздражением, словно его синяк был личным оскорблением её мечте о красивой свадьбе.

Через полтора месяца они развелись. От брака не осталось ничего: ни любви, ни обид. Осталось только странное, навязчивое воспоминание о темноте на улице Гагарина и о том моменте, когда он пожалел человека, который хотел его убить. И это чувство — смесь боли и жалости к чужой, заблудшей душе — оказалось единственным настоящим, что с ним случилось тем летом.