В шкафу. Преступление, которого не было

Я проходил не спеша мимо здравого смысла и чёрт дёрнул меня заглянуть по пути в тот чулан любопытства…

Там внутри колыхалось на вешалке нечто вроде цветного костюма с капюшоном и по форме походило на салатово-синюю фигуру человека. Эдакое огородное пугало с расставленными руками, терпеливо отгоняющее мысли в чистом поле сознания на огороде своего существа.

Меня схватили констебли.
Они сообщили, что я задержан по обвинению в совершении преступления.

Я пребывал в растерянности и недоумении. Однако, несмотря на своё беспомощное состояние и с виду безнадёжное положение, мне всё же удалось вырваться и убежать.

Как человек, по моему мнению, не совершивший ничего плохого и тем более противозаконного, я разумеется захотел впоследствии вернуться на место происшествия, и всё проверить сам. Провести своё расследование и узнать — что же там, в том чулане, всё-таки произошло.

Вернулся…
И, широко открыв дверь, снова заглянул в чулан…

На меня, как и в прошлый раз, тут же набросились со всех сторон констебли, словно изголодавшиеся сторожевые псы. Когда, казалось, погасли последние огни надежды, помощь пришла совершенно неожиданно — в виде простого непрерывного шёпота, который тонкой струйкой песка из ниоткуда просыпался мне за воротник.

Поначалу я не мог определить его источник. Затем что-то внутри меня поддалось: расфокусировалось… снова сфокусировалось и на сцене ума в луче софита внимания возник образ крупного мужчины в чёрном кожаном плаще и кепке, надвинутой на глаза. Он шептал мне на ухо, шурша своим голосом, точно змея по сухой листве, что стражи порядка ловили убийцу на живца.

— Тебе не следует верить им, поскольку это всё постановка, — уверял он меня.

Так его магический шёпот постепенно и незаметно для стражей освободил меня из-под ареста, плавно вытянув из их рук, и увлёк за собой. Те остались стоять в недоумении с жестами, как если бы они всё ещё удерживали кого-то, не понимая, что произошло. Их взгляды беспомощно блуждали в возникшей пустоте, ощупывали её границы немым вопросом, который они мысленно задавали, вглядываясь в лица друг друга.

Мы неестественно быстро шли по улице, будто моё освобождение ещё не означало полной свободы. Почти бежали, не чувствуя под собой ног, и он по пути всё это объяснял. Мимо окон моих глаз мелькали пёстрые образы: столбы, обклеенные листовками и объявлениями, прохожие разодетые и не очень, разноцветные вывески магазинов, лавочки и сидящие на них молодые парочки и одиночки разных возрастов. Кто-то читал газету, кто-то курил или вёл оживлённую беседу; ушные раковины заполнились многоголосым шумом прибоя городской суеты с редкими визгами клаксонов, похожих на нахальные крики чаек…

Добрались до его жилища на первом этаже старого лондонского дома.

Однокомнатная квартира была небольшой и скромно обставленной: кровать у правой стены, прямо напротив входной двери — окно, полуприкрытое старомодными занавесками с рюшами. Под окном расположился письменный стол, стихийно заваленный всяким добром — от книг до старых туфлей. У левой стены, окрашенной в тот же бежевый цвет, что и вся комната, одиноко тянулась к белому потолку прочь от беспорядка старомодная напольная вешалка для одежды и шляп. Чуть поодаль, будто толкуя между собой, столпилось несколько старых скрипучих деревянных стульев, обитых тканью вишнёвой расцветки.

Пыль здесь была частью интерьера…

Когда мы наконец-то перевели дух от быстрой ходьбы, я спросил, нету ли у него какой-нибудь одежды. Я чувствовал, что мне следовало стать менее заметным, а ещё явно понадобятся новые документы. Лишней одежды у него не оказалось, но с его слов, в этом и не было особой необходимости. Конечно, при условии, если мне не захочется снова заглянуть в тот злосчастный чулан, где они, скорее всего, по-прежнему поджидают меня.

С новым удостоверением личности проблем не было, он где-то его тут же для меня раздобыл. Извлёк то ли из воздуха, то ли из рукава, прямо как фокусник, вытащивший за уши кролика из своей бездонной шляпы. Потом проводил до автобусной остановки и посадил в миниатюрный трёхэтажный автобус. Это было средство передвижения очень странного вида: лакированный чёрный шкаф на больших железных колёсах с серебристыми спицами, как у кареты, движимый лошадиной силой; с дверцами и окнами, инкрустированными орнаментом с позолотой и красивой декоративной отделкой по краям. Не помню, чтобы я рассматривал лошадей или хотя бы считал их — возможно они были незримы, либо существовали только, как мысли-тягачи…

Его нижняя часть состояла из двух секций, неразрывно соединённых между собой, в каждой — всего несколько мест для пассажиров. Третья же секция была полностью отдельна от основной и раскачивалась при езде, прикреплённая к последней на двух длинных, с виду не очень надёжных, гибких жердях.

Я занял удобное место на самом нижнем уровне у окна без стёкол с раздвинутыми белыми кружевными занавесками…
Высунувшись наружу и запрокинув голову, с интересом разглядывал причудливую конструкцию, и раздумывал во время поездки:

«Удобно ли там пассажирам? Им что совсем не страшно, что тот ярус может вдруг оторваться и упасть? Но вид оттуда, определённо должен быть захватывающим!»

Впереди арочный мост, сложенный из больших тёмно-серых каменных глыб. Местами покрыт зелёными пятнами или мхом, следы ржавых потёков от железных фрагментов непонятно чего, застрявших в нём с незапамятных времён… Он, похоже, многое претерпел на своём веку — словно росток подземной скалы, который тяжело пробившись к поверхности, пророс сначала булыжной мостовой, а затем вырос в большой красивый каменный куст в форме моста. Стал возвышенным продолжением мостовой, а она — его корнями, распространившимися по поверхности города.

Предстоящий проезд под ним вызывал чувство беспокойства…

Мне кажется арка слишком низка для нашего транспорта. Вряд ли мы сможем там проехать. Хорошо, что меня не потянуло занять место там, на самой верхотуре, а то снесло бы крышу или, чего похуже, содрало скальп с макушки головы. И всю эту гротескную процессию ума разнесло бы в щепки, в хлам… Тогда мне навряд ли удалось бы осознать, что на самом деле я никуда не еду в этом напыщенном трёхэтажном чёрном шкафу по улицам загадочного сно-Лондона. А плыву по безымянному устью бесконечности…

И точно рыбак на берегу реки сновидения вылавливаю эту рыбу-образ и бережно кладу в ведро. Накрываю крышкой, чтобы та не выпрыгнула из него и не увильнула обратно в сонные воды. Ведь переливание сна в слова, что обитает в далёких глубинах за пределами слов, задача не простая. Он может в любое мгновение сорваться с языка и уплыть назад в свою бездну безмолвия, оставив стоять с разведёнными руками и разинутым ртом. Глядя вдаль на горизонт за которым скрылась вильнув хвостом смысла та волшебная рыбина описываемых таинственных событий.

Я полагал, что некоторые сны всего лишь не удаётся запомнить. Но потом осознал, что память тут не при чём. Они существуют в молчании, их невозможно превратить в речь, каждое слово — вонзённый нож — убивает такие сны и они просто перестают существовать…

Возможно констебли были правы, задерживая меня, должно быть, я заслуживаю быть арестованным и помещённым в тюрьму тишины, чтобы отбывать наказание за попытку убийства безмолвного знания.

Думаю мне всё же будет лучше прийти с повинной и сдаться безмолвному правосудию. Выслушать бессловесный вердикт и в смирении отсидеть свой срок в абсолютном молчании. У подножия того пугала с расставленными руками, которое терпеливо отгоняет мысли в чистом поле сознания на огороде своего существа.


16.01.2026