Глава 87, -Спичечный коробок с пуговками

Посвящается Вике, Лене и тете Веронике из Запорожья

Глава 87, о спичечном коробке с пуговками

У совсем юного автора занятия в институте, в отличие от школы, начинались не первого сентября, а позже, и он отправился на пару недель к морю. В Союзе такое называлось «бархатный сезон». Это была первая после окончания школы самостоятельная поездка — молоденькому автору едва исполнилось шестнадцать.
На станции Сухуми, весь измочаленный, я вывалился из поезда «Дружба», получившим описание в Главе 90 Великих Скрижалей, снял у вокзального жучка какую-то будку и на следующий же день отправился на пляж.
Гулял ваш автор на сэкономленные от репетиторства деньги: основную сумму я отдавал родителям, но что-то небольшое оставлял себе, хотя и это старался не тратить.
Ближайший к будке пляж назывался «Синоп». Вокруг было солнце, Чёрное море, впереди — учёба и вся жизнь, казавшаяся тогда бесконечной, прекрасной и таинственной.
Уже на второй или третий день я знал всех обитателей той части «Синопа», на которой в первый раз расстелил полотенце.
Именно на этом пляже автор познакомился с земляком — дядей Резо, занявшим достойное и почётное место в фундаментальных 54-й и 55-й главах Великих Скрижалей. Вы можете их бесплатно, я бы сказал, даром прочитать в любое время, хотя, конечно, лучше выучить наизусть.
Той осенью дяде Резо исполнилось шестьдесят пять, что мы и отметили под лучами сухумского солнца с помощью портвейна «Агдам» — страшного сладкого пойла, прекрасно, тем не менее, бьющего в голову, рабочей лошадки алкогольных троп того времени. Закусывали, как положено, плавленым сырком «Янтарь» и чёрным виноградом из газеты, сложенной в большой пакет. Виноград был вкусный, осенний, прямо на ветке слегка уже забродивший.
Отдыхал дядя Резо не с супругой, как вы могли бы подумать, а с Олей из Ленинграда, симпатичной девушкой около тридцати, казавшейся мне тогда очень взрослой женщиной.
В быстро формировавшуюся пляжную компанию включились ещё две девочки из Украины, из Запорожья — Вика и Лена, где-то на год старше вашего автора, лет семнадцати-восемнадцати.
Они были поразительно красивы, хотя, наверное, все девушки в семнадцать или восемнадцать поразительно красивы, правда?
Лена была блондинкой, а Вика — шатенкой. Ну как описывать? Безупречные фигурки, трогательные ямочки чуть выше попы, белые ровные зубки.
Вика была, как бы это сказать, чуть строже, что ли, а Лена — немножко помягче и добрее. К моменту нашего знакомства они отдыхали уже больше недели, успев очень красиво и ровно загореть.
А ещё обе девочки были очень интеллигентными и какими-то правильными. Они приносили на пляж томики с Верленом, Брюсовым, Блоком, Сологубом, привезя на отдых, кажется, целый ящик книг.
Мы играли в подкидного и переводного дурака, в пьяницу, в «веришь — не веришь», плавали до изнеможения, обсуждали, памятуя запорожскую школу, стихи из «Кобзаря» Шевченко, ели самый дешёвый тёмный виноград с соседнего рынка и сами темнели на глазах, приобретая оливковый оттенок. За ещё одну неделю волосы у Вики полностью выгорели, и сзади она почти совсем перестала отличаться от Лены.
Девочки обе учились в одном институте, кажется, на втором курсе, а их папы работали инженерами на строившейся тогда Запорожской атомной электростанции.
С национальностями на пляже быстро разобрались. Дядя Резо, понятно, — грузин, Оля из Ленинграда — русская. Лена сказала, что она украинка, Вика — русская, ваш автор — клеймо, как говорится, ставить некуда, сионист.
Я развлекал пляжную компанию рассказами о грузинской жизни, шутками, анекдотами, какими-то выдумками и бесконечными историческими экскурсиями — память тогда была ещё не замутнена жизненными печалями.
После пляжного дня юный автор едва добредал до своей будки и спал как убитый.
Однажды вечером девочки взяли меня к себе — они жили в какой-то ещё большей окраине, от «Синопа» надо было довольно долго ехать на автобусе.
Спали Лена и Вика в крошечной кухне, переделанной под комнату, на одной неширокой кровати с облезшими бронзовыми шишечками и ржавой панцирной сеткой — думаю, из XIX века. После вечерней болтовни возвращаться оказалось поздно — автобусы уже не ходили, а вашего любимого автора на и без того узкой койке подруги как-то втиснули между собой.
Они спали в тех же купальниках, что и на пляже, — красном и тёмно-зелёном. Голова кружилась от запаха просоленной морем девичьей кожи, каждое прикосновение походило на электрический разряд, даже дышать было страшно.
Но шестнадцать лет есть шестнадцать лет. В конце концов каким-то волшебным образом еврейский мальчик между двумя девушками — русской и украинкой — всё же уснул. Наутро мы опять долго и беспричинно смеялись, как смеются только в юности, а потом пошли на наш пляж.
Вечерами, разок или два, компания отправлялась на набережную Сухуми, там варили кофе в турках на песке. Нас всех пытался угостить единственный относительно платёжеспособный член коллектива — Резо. Кофе казался неземным, аромат распространялся по набережной. Помню, это было как-то дорого, мы даже слегка поругались: Резо настаивал, а мы с Леной и Викой наотрез отказывались принимать угощение.
Некоторую часть дня девочки посвящали сбору ракушек и камушков, заполняя ими баночки из-под крема от комаров «Ангара», кровососущих не отгонявшего, а скорее даже наоборот.
Как-то быстро подошёл день расставания.
Резо с Олей оставались ещё на несколько дней, а я с девочками разъезжался почти одновременно: я — всё тем же поездом «Дружба», они — каким-то другим.
В вечер перед последним днём Вика попросила меня подарить ей пуговицу.
Я, не зная, где взять, срезал нижнюю с единственной кофты — без неё можно было обойтись.
Мы обменялись адресами, обещали писать. На вокзале девочки заплакали и дали мне спичечный коробок. Он был с помощью клея БФ-2 — в миру Борис Фёдорович — и пинцета превращён в крошечную шкатулочку. На ней из осколочков ракушек и песчинок разных оттенков, на клее, девочки выложили миниатюры.
С каждой стороны были изображены мы, играющие в карты на полотенце, загорающие, купающиеся. На одном торце — сделанная малюсенькими камушками надпись «Вика», на другом — «Лена».
Снизу — море, а в углу — солнышко с лучиками из самых светлых жёлтеньких песчинок.
Открыв шкатулочку, я нашёл там три крепко сшитые пуговки. В середине — моя, серая, с кофточки, а по бокам — красная и тёмно-зелёная…

Началось погружение в круговерть студенческой жизни. На Новый год я послал девочкам две открытки, получил что-то в ответ, время начало мчаться: сессии, зачёты, экзамены.
Через год пришло большое, написанное убористым, очень чётким почерком письмо от Вики. Она писала, что выходит замуж, парень хороший, но большой любви не испытывает. Просто все считают, что пора и «лучше не будет».
Помню, я долго пытался сочинить ответ, но, к стыду, ничего внятного написать не смог. Лена вышла замуж к пятому курсу, за «более взрослого мужчину», так она сформулировала, по крайней мере. Что это означает — не знаю. Фотографий я не видел, наверное, оно и к лучшему.
Что было потом? Промелькнула жизнь.
Спичечный коробок с пуговками я возил с собой во всех своих эмиграциях, но в августе 2021 года, где-то за полгода до начала невиданного позора, он пропал.
Наверное, при уборке его случайно выбросил кто-то из домашних, приняв за мусор.
Связан ли невиданный позор с потерей коробка с пуговками?
В этот «Рабочий полдень» я, конечно, не собираюсь мучить своего читателя мистицизмом, но, вообще говоря, все события на свете связаны.
И я молюсь, чтобы Вика и Лена простили меня — я не сделал всё, что мог.



5 Февраля 2026 года