Глава 87. Спичечный коробок с пуговками

Посвящается Вике, Лене и тете Веронике из Запорожья


Глава 87, о железнодорожном сообщении и спичечном коробке.

Автор, из опасения прослыть тем самым чукчей, что не читатель, а писатель, уделяет значительную часть своего драгоценного жизненного времени ознакомлению с текстами своих коллег – современных мастеров художественного слова.
Пользы для авторского организма от этого времяпрепровождения не так, чтобы уж очень много, можно даже сказать, что наблюдается некоторый вред – временами возникает изжога, признаки несварения желудка, пошаливает печень, есть, чего уж греха таить, проблемы и с поджелудочной, не говоря о геморрое, - не секрет, что читать это все ваш покорный слуга вынужден сидя, поскольку читать стоя ему тяжело, читать на ходу мешают столкновения с углами зданий и телеграфными столбами, а лежа автор от этих литературных достижений быстро засыпает.
Вообще, чего говорить, писать, чтобы это было интересно хоть кому-нибудь, кроме прокурора, задача не из легких.
В порядке легкой дружеской критики современного бульвара молодых и не очень молодых дарований, замечу, что, судя по всему, такую непосильную задачу – писать интересно, никто и не ставит, как говорится, в дороге кормить не обещали. Не писали интересно, нечего и начинать.
Главное ведь для современного писателя, что? Правильно – показать читателю его незначительность, ничтожность, подавить масштабом, как гражданина, неосторожно забредшего на экскурсию в собор Святого Петра. Зашел, голову поднял, а там Бог-Отец на тебя смотрит с высоты 170 аршин и 12 вершков.
Для создания эффекта очень важно, чтобы читатель ничего не понимал. То есть, на самом деле, что-то все же понимал, но смысл должен постоянно ускользать, как спокойствие после получения повестки от следователя.
Должно все время быть загадочно, скучно, непонятно, но сурово. С помощью ощущения собственной ограниченности и переживания за развивающийся с годами синдром рассеянного внимания (СДВГ), коллеги наводят на мысли о необходимости посещения опытного психиатра и начале приема метилфенидата, атомоксетина, не говоря уже о простых амфетаминах, без которых чтение современной книги просто невозможно.
Собственно, ваш любимый автор давно пришел к конспирологическому выводу, что вся современная литература подымается «большой фармой». Я совершенно не исключаю, что именно фармакологическому лобби мы обязаны появлению большинства творческих шедевров.
При этом продукцией сложной химической индустрии пользуются по обе стороны баррикад, - писатели, похоже, тоже не чураются заветной склянки с продолговатыми таблеточками, - а как же иначе такое написать, позвольте спросить?
Мы, однако, как водится, ушли несколько в сторону от канвы сегодняшнего повествования – предисловиям свойственно затягиваться.
Начнем-съ.
Между Тбилиси и Москвой курсировал поезд под названием «Дружба».
Потом, на закате, его переименовали в «Грузию», а «Дружбой» назвали ереванские вагоны, но это уже неважно, в свете того, что с дружбой в обоих случаях как-то не задалось.
Этим же маршрутом, кстати, добирались и до черноморских курортов, в Абхазию, в Украину, куда только не добирались.
На самом деле, в те отдалившиеся от нас времена, поездов, перевозивших граждан из сердца нашей Великой родины в столицу солнечного края и другие важные места, было даже несколько. Но «Дружба» считался «фирменным», то есть лучшим, главным поездом, задававшим стандарты качества обслуживания пассажиров, не говоря уже о рекордах по скорости передвижения.
Состав, выкрашенный в бордовый цвет с табличками «Дружба Москва-Тбилиси», должен был находиться в пути 41 час и почему-то 10 минут. Старожилы рассказывали, что за несколько десятилетий существования этого замечательного маршрута – «№13/14 Тбилиси – Москва» вроде бы один такой случай был. Но кто же верит россказням и байкам ветеранов войны с Наполеоном?
Обычное время опоздания паровозика из Ромашково составляло часов пять-семь.
Теперь, как это все было устроено.
Поезд выползал с Курского вокзала города-героя Москвы в пять часов вечера. Старт осуществлялся всегда вовремя, тут сюрпризов никаких не наблюдалось. По замыслу отцов-основателей, проведя в дороге вечер, ночь, весь томительный следующий день, еще одну ночь, в некое не особо раннее, но все же утро, к десяти часам третьего дня, бордовый шланг должен был бодро и эротично ворваться в лоно тбилисского железнодорожного вокзала. 
Замыслы, конечно, замыслами, а в реальной жизни этот «Маглев» того времени доползал до Тбилиси, как и в обратную сторону, скажем так, по-разному. Очень по-разному.
Нормально, если радостное событие происходило не с утра, а часам, скажем, к трем дня. Но ведь и возможность вечернего визита никто не отменял.
Хотя, случались, конечно, рекорды. В таких забегах, точнее, заездах, одиссея могла длиться и трое суток.
В общем, так или иначе, раньше или позже, но образцовый, фирменный, скорый и все такое поезд, как-то прибывал к месту назначения.
Уже с десяти утра третьих суток приключения, в ожидании счастья вывалиться из разогретого градусов до пятидесяти вагона, обезумевшие пассажиры толпились и роились в коридорчике, узеньком, как струны, в которых формируются элементарные частицы.
Зачем они это делали не понимал никто, включая их самих, ибо надежды увидеть в ближайшем будущем засаленную вокзальную платформу города Тбилиси, было не больше, чем увидеть, впереди скажем, вокзал Цюриха.
Но все почему-то говорили про расписание. В нем было что-то, как мы помним, про прибытие в десять утра.
Крепко привинченная табличка с расписанием исправно висела около занятого под перевозку фруктов и плодоовощной продукции купе проводника, и никакого отношения к передвижению флагмана советского железнодорожного сообщения не имела.
Сейчас уже трудно сказать, была ли она, в смысле табличка, немым укором происходящим за окном событиям, или просто оторванным от реальности манифестом.
Возможно, убедивший себя и других, что из Москвы в Тбилиси советский поезд с советскими машинистами может домчаться за 41 час 10 минут, хотел хорошего, как Горбачев, решивший, что надо просто меньше пить. Но связи с окружающим миром у него было не больше, чем у Михаил Сергеевича, скорее, даже меньше.
Пассажиры, разогретые, как частицы материи в большом адронном коллайдере Церна, видимо рассчитывали своими хаотичными движениями в коридорчике, приблизить звездный час, когда под протяжный тепловозный гудок, вопли курдов-носильщиков, волнение встречающих и предупреждающие свистки железнодорожных сотрудников, состав таки вползет в объятия родного вокзала.
А жестокая правда, подтверждаемая пейзажем за бортом, тем не менее, состояла в том, что вокруг, в лучшем случае, все еще район Адлера, откуда поезд должен был отбыть предыдущим вечером, а в худшем, состав безнадежно и бессмысленно стоял в каком-нибудь Туапсе-пассажирском.
В коридорчиках всегда находился ветеран и знаток железнодорожного дела, важно объяснявший всем непростую сложившуюся ситуацию – «литерного ждем», «сейчас встречный пройдет», «видите, машинист влево высунулся, семафор скоро откроют», ну и все такое. Обычно это был космический идиот с выражением лица городского сумасшедшего, но все быстро передавали друг другу полученную от него важную информацию.   
Зачем ерзать в коридоре, - вопрос риторический, но если бы уважаемый читатель представил, что испытывает пассажир на третьем дне небольшого, но добротно организованного ада, то, возможно, и вопрос отпал бы сам собой.
Рассказ идет об аде летнего периода, зимой там был другой ад, но нельзя же описать все на свете – тогда у вашего автора не будет времени на другие важные для него, да и для вас, в конечном итоге, дела - например, выпить бокал рубиновой Брунелы, вино есть такое, итальянское, если вы случайно не в курсе.
Как формировался летний ад?
Летняя жара в украинских степях и угледобывающих районах разогревала воздух внутри железных вагонов до температур плавления вольфрама. Как не оплавлялись сами вагоны – вопрос, требующий отдельного научного осмысления. Кондиционеры в те времена, если и существовали, то не работали. Да и вообще, кого и когда волновал комфорт советского человека.
Поезд бесконечно долго полз мимо романтично парящих метаном и угольной пылью с диоксидом кремния терриконов - настоящих гор отработанной угольной породы. После преодоления этих мест, кожа пассажиров становилась пятнистой и шла полосами, - пот обильно тек по аргонавтам, перемещавшихся по любимой родине.
Состояние туалетов, работавших по принципу дырки в полу, неплотно закрываемой рычагом Архимеда, можно характеризовать, как среднестатистическое для поездов южного направления.
Кто знает, тот поймет, а остальным я предлагаю догадываться.
О существовании такой роскоши, как туалетная бумага, в те времена многие слышали, но не более того. Поэтому те, избранные, кто вообще считал нужным прибегать к этому небесспорному гигиеническому действию, пользовались обрывками газет, вообще-то предназначенных для информирования граждан о достижениях советской власти. Большинство пассажиров такими глупостями, как гигиена, просто не занимались, жили по старинке, по заветам дедов, - «сделал дело – гуляй смело».
На остановках туалеты было принято запирать, дабы нечистоты не омрачали дышащие чистотой просторы какой-нибудь станции Лоо или Иловайск. Проблема состояла лишь в том, что продукты питания у пассажиров не были такими свежими, как рельсы, а поезд мог застрять, скажем, в Горловке или Красном Лимане часа на четыре, при планах остановиться всего на пару минут.
Это вызывало у разогретых летним солнцем и поносом аргонавтов чувство несправедливости и приводило к жарким дискуссиям с проводниками, у которых были свои представления о прекрасном, - хоть как-то, хоть иногда, но чистить туалеты должны были все же они.
Интересным вопросом в поезде 13/14 «Дружба» была вода. В коридорчике, прямо напротив упомянутого выше, намертво привинченного расписания, имелась ниша с давно засохшим краником и издевательской надписью «питьевая вода». В теории, это должен был быть основной источник живительной влаги, если бы работал, разумеется. В туалетном умывальнике вода в теории бывала, но считалась «технической». В случае удачи, там можно было только вымыть руки и немного размазать по лицу угольные полоски и пятна.
Относительно годная питьевая вода добывалась у проводника, который переливал ее из таинственного резервуара в отапливаемый углем самовар, аккурат у входа в высокоэнергетический коридорчик. Делал он это, наводящим на ужасные мысли мятым оцинкованным ведром, самим фактом существования, опровергавшим идею гармонии, как упорядоченного целого.
С помощью серых кубиков с надписью «Чай черный, байховый, 2-й сорт» и соды (для крепости напитка), проводникам удавалась несколько забить кошмарный вкус и аромат жидкости, разливаемой по стаканам в легендарных железнодорожных подстаканниках.
Самые ловкие и смелые аргонавты, с риском отстать от поезда, добывали воду во время остановок, выпрыгивая из поезда с бидонами, но этого было, в любом случае, мало и хватало ненадолго.
Летний ад формировался не только внешними, но и некоторыми социальными обстоятельствами.
Дело в том, что поезд «Дружба» пассажирским был относительно. Скорее, он являлся грузопассажирским. Помимо пассажиров, из Тбилиси в Москву в нем перевозилась сельскохозяйственная продукция, а обратно – добытые в столице предметы одежды, мебель и товары длительного пользования.
Основное, что везли из Москвы, предназначалось не для себя, а для бытовой спекуляции, то есть, перепродажи добытого в столичных магазинах, — это называлось «окупить дорогу». Весь Тбилиси в советское время спекулировал.
Даже сам Джон Толкин, хоть и насочинял всякой ерунды в своем «Властелине колец», вряд ли потянул бы правильное описание, как и какими чемоданами, сумками, баулами, коробками и ящиками заполняли купе пассажиры состава Москва-Тбилиси. Хотя, он скорее всего, не имел удовольствия ездить поездом «Дружба». А может и ездил, кто ж его знает.
Могу сказать, что в пространстве купе обычно свободным оставались где-то 2/3 полки, чтобы спать калачиком, а иногда и 1/3, чтобы спать сидя, все остальное забивалось буквально без щелей и зазоров, как клали камни в Соловецком монастыре.
С проводниками пытались договориться об использовании железных подвагонных ящиков, но вообще-то, ящики были их вотчиной, туда они прятали «свое» и сами.
На пути из Тбилиси в Москву поезд вез еду. В разные сезоны это были абрикосы, персики, баклажаны, зелень, груши, хурма, и, разумеется, виноград всех сортов, цветов и форм. Огурцы, помидоры, перцы, молодой картофель, вяленый королек. Везли чуреки, сыры, закатанные банки ткемали и сацибели, вино в огромных стеклянных баллонах, чачу в бутылях и автомобильных канистрах для дизеля. Вы знаете эти канистры, в них ручки для переноски - одновременно ступеньки, забираться в кузов грузовика.
Но самое главное, конечно, куры. Кур перевозили, разумеется, живыми, ибо в ином виде (тушкой) перенести трое суток геенны огненной они с пищевой точки зрения не могли.
Вообще-то перевозить живую сельскохозяйственную продукцию было, конечно, запрещено. Впрочем, как и забивать купе от пола до потолка ящиками с помидорами, завернутыми в презервативы баклажанами (так они лучше сохранялись), разобранной мебелью и чемоданами с югославской обувью. Но мы же понимаем, что бригада обслуживания поезда «Дружба» во главе с Ясоном (начальником поезда) ехала в Колхиду не за зарплату, а за Золотым руном.
Вернемся к курам. С ними было три проблемы. Они ели, кудахтали и непрерывно отправляли потребности. Их кормили кукурузными зернами из мешка, а чтобы молчали, вливали в клювы чачу. В целом, чача помогала от кудахтанья, но куры постоянно блевали. А вот с этим борьбой уже никто не занимался.
Вы, кстати, не знаете, как пахнет куриная блевотина? Ну и отлично, не все на свете надо знать.
Но блюющие куры - лишь первый круг ада. Ибо в поезде «Дружба» частенько везли поросят. В отличие от кур, их, чтобы не визжали, поили не чачей, а вином, - чачу они не переносили. Поросят везли, как и кур связанными, несколько раз за путешествие давая прогуляться. Ошалев от неожиданно полученной свободы, пьяные вусмерть поросята, шатаясь и похрюкивая бродили по коридору.
Поросят не кормили, дабы не увеличивать объем свиной навозной жижи, хотя ее почему-то хватало – поросят несло, как и их хозяев.
В общем, поверьте, - в небольшом жизненном пространстве купе, урезанном еще раза в три за счет перевозимых грузов, с ароматами все было в порядке. Температура, градусов за пятьдесят, не имеющий аналогов букет из помета и куриной блевотины, все в тему.
Путешествующие, кстати, по прошествии небольшого времени, тоже не источали бриз, росу и мяту майского утра.
Прием пищи пассажирами делился на этапы.
Основная еда шла в самом начале вояжа, - первый вечер. Во-первых, знакомство, во-вторых, всё еще относительно свежее.
В ходу были, безусловно, яйца, помидоры, огурцы, жареные и отварные куры, хачапури, домашний хлеб, брынза, зелень, ткемали, сацибели, консервы домашнего и заводского изготовления.
Яйца ели, макая их в кучку соли на газете, вместе с помидорами и огурцами, пресловутые дорожные куры, разделывали «а ля рус» и клали на грузинский хлеб с сулгуни.
Если образовывались мужские компании, быстро появлялось вино и чача, закусывали цицакой (очень острые перчики), джонджоли. В общем, в купе становилось весело и не так тесно. Отсутствие жизненного пространства скрадывалось общением, едой и тем, что живые куры и поросята, если они присутствовали под нижней полкой, только начинали свою бурную жизнедеятельность.
На завтрак следующего дня доедали и допивали вчерашнее.
Позже начиналась бескрайняя Украина и жара. На промежуточных станциях, местные жители прямо в вагонах продавали яблоки ведрами, сушеную рыбу, называя ее то лещом, то воблой, вареную кукурузу с серой солью в бумажных пакетиках из нарванных бухгалтерских книг и использованных школьных тетрадей. 
Вечером второго дня и на третий день есть надо было с умом и осторожно, а лучше, по понятным причинам, вообще не есть, а еще правильнее и не пить. Ничего, кроме чачи, разумеется.
В дороге случались фирменные поносы и рвоты «дружба», часто того же бордового цвета, что и поезд. Временами они были похожи на дизентерию, ею обычно и являясь. Тогда путешественники имели шансы ознакомится с достопримечательностями и роскошью инфекционного отделения больницы, например, города Горловка, или Таганрога.
Из событий, самым распространённым было отстать от поезда, оказавшись где-нибудь на опустевшей платформе станции «Горячий ключ», в одних стоптанных шлепанцах, майке и растянутых в коленях трениках. Из имущества, в руках у везунчика обычно имелся железный чайник с носиком или зеленый эмалированный бидон для пополнения водных запасов.
В таких случаях, если у несчастного находились смелые друзья или родственники, то на следующей остановке высаживалась спасательная экспедиция имени полярного летчика Сигизмунда Леваневского, снабженная деньгами, одеждой, провизией, а главное – документами. Спасатели на перекладных (обычно попутных машинах или автобусах) добирались до предыдущей станции, где с помощью взяток и подношений организовывали совместное продолжение вояжа следующим поездом.
Ну а если самоотверженных родственников и знакомых не было, жизнь и судьба раба божьего определялась исключительно милостью линейных отделений милиции и мелкого железнодорожного начальства. Зато у оставшихся в купе пассажиров появлялось дополнительное свободное пространство и прекрасная тема для разговоров.
Впрочем, бойкие проводники-нехристи заселяли освободившееся место уже на следующей остановке, ибо природа не терпит пустоты. Ясно, что и терпеть наличие свободного метра между ящиками с помидорами, картонными коробками и фибровыми чемоданами, тоже никто не собирался.
Частенько зазоры заполняли теми же участниками поисково-спасательных экспедиций за "перронными сиротами" или «отцепышами», как именовались жертвы прогулки по добыче воды или свежей газеты. Сегодня такое называют «эффект домино». 
Имелась поездная легенда про «отцепышей», познакомившихся с сигнальщицей на станции (буфетчицей, служащей камеры хранения, начальницей детской комнаты милиции, контролершей, билетной кассиршей, не встретившей жениха девушкой). Таких «отцепышей», по легенде, месяцами, а то и годами, как летчика Леваневского, не могли найти поисковые отряды. Их безутешные жены получали высокое звание «платформенных вдов».
На самом деле, у подобных легенд реальный провенанс все-таки существовал. Некоторые кавказские мужчины в томительном ожидании «встречного поезда» действительно успевали свести знакомство со скучающими провинциальными дамами. Возможно, некоторые из них и застревали в каком-то Туапсе на пару-тройку деньков, дав возможность супруге самостоятельно продолжить захватывающее путешествие в неге и комфорте поезда «Дружба».
Кстати, вы, наверное, помните байку про пропажу самолета летчика Леваневского в 1937 году, когда было издано правительственное распоряжение, все телеграммы, касающиеся поиска следов экспедиции, передавать бесплатно, и один еврей в Киеве принес на телеграф депешу: «Нашли Леваневского или не нашли, высылай всю партию муки».
Да, так, о чем это я…
У совсем юного автора занятия в институте, в отличие от школы, начинались не первого сентября, а позже, и он отправился на пару недель к морю. В Союзе такое называлось на «Бархатный сезон». Это была первая после окончания школы самостоятельная поездка, - молоденькому автору едва исполнилось шестнадцать.
Я вывалился из поезда «Дружба» на станции «Сухуми», снял у вокзального жучка какую-то будку, и на следующий же день отправился на пляж.
Гулял ваш автор на сэкономленные от репетиторства деньги, - основную сумму я отдавал родителям, но что-то небольшое оставлял себе, хотя и это старался не тратить.
Ближайший к будке пляж назывался «Синоп», вокруг было солнце, Черное море, впереди учеба и вся жизнь, казавшаяся тогда бесконечной, прекрасной и таинственной.
Уже на второй или третий день я знал всех обитателей той части «Синопа», на которой первый раз расстелил полотенце.
Именно на этом пляже автор познакомился с земляком - дядей Резо, занявшим достойное и почетное место в фундаментальных 54-й и 55-й главах Великих Скрижалей. Вы можете их бесплатно, я бы сказал, даром, прочитать в любое время, хотя, конечно, лучше выучить наизусть.
Той осенью дяде Резо исполнилось 65, что мы и отметили под лучами сухумского солнца с помощью портвейна «Агдам», - страшного сладкого пойла, прекрасно, тем не менее, бьющего в голову, - рабочей лошадки алкогольных троп того времени. Закусывали, как положено, плавленым сырком «Янтарь» и черным виноградом из газеты, сложенной в большой пакет. Виноград был вкусный, осенний, прямо на ветке слегка уже забродивший.
Отдыхал дядя Резо не с супругой, как вы могли бы подумать, а с Олей из Ленинграда, симпатичной девушкой около тридцати, казавшейся мне тогда очень взрослой женщиной.
В быстро формировавшуюся пляжную компанию включились еще две девочки из Украины, Запорожья - Вика и Лена, где-то на год старше вашего автора, - лет семнадцати-восемнадцати.
Они были поразительно красивы, хотя, наверно все девушки в семнадцать или восемнадцать поразительно красивы, правда?
Лена была блондинка, а Вика – шатенка. Ну как описывать? Безупречные фигурки, трогательные ямочки чуть выше попы, белые ровные зубки.
Вика была, как бы это сказать, чуть строже, что ли, а Лена немножко помягче и добрее. К моменту нашего знакомства они отдыхали уже больше недели, успев очень красиво и ровно загореть.
А еще обе девочки были очень интеллигентные и какие-то правильные. Они приносили на пляж томики с Верленом, Брюсовым, Блоком, Сологубом, привезя на отдых, кажется, целый ящик с книгами.
Мы играли в подкидного и переводного дурака, пьяницу, веришь- не веришь, плавали до изнеможения, обсуждали, памятуя запорожскую школу, стихи из «Кобзаря» Шевченко, ели самый дешевый темный виноград с соседнего рынка, и сами темнели на глазах, приобретая оливковый оттенок. За еще одну неделю волосы у Вики полностью выгорели, сзади она почти совсем перестала отличаться от Лены.
Девочки обе учились в одном институте, кажется на втором курсе, а их папы работали инженерами на строившейся тогда Запорожской атомной электростанции.
С национальностями на пляже быстро разобрались. Дядя Резо, понятно, - грузин, Оля из Ленинграда- русская. Лена сказала, что что она украинка, Вика – русская, ваш автор – клеймо, как говорится, ставить некуда, сионист.
Я развлекал пляжную компанию рассказами о грузинской жизни, шутками, анекдотами, какими-то выдумками и бесконечными историческими экскурсиями – память тогда была еще не замутнена жизненными печалями.
После пляжного дня юный автор едва добредал до своей будки и спал, как убитый.
Однажды вечером девочки взяли меня к себе, - они жили в какой-то еще большей окраине, от «Синопа» надо было довольно долго ехать на автобусе.
Спали Лена и Вика в крошечной кухне, переделанной под комнату, на одной неширокой кровати с облезшими бронзовыми шишечками и ржавой панцирной сеткой - думаю, из 19-го века. После вечерней болтовни возвращаться оказалось поздно – автобусы уже не ходили, а вашего любимого автора, на и без того узкой койке, подруги как-то втиснули между собой.
Они спали в тех же купальниках, что и на пляже – красном и темно-зеленом. Голова кружилась от запаха просоленной морем девичьей кожи, каждое прикосновение походило на электрический разряд, даже дышать было страшно.
Но шестнадцать лет, есть шестнадцать лет. В конце концов, каким-то волшебным образом еврейский мальчик между двумя девушками - русской и украинкой все же уснул. Наутро мы опять долго и беспричинно смеялись, как смеются только в юности, а потом пошли на наш пляж.
Вечерами, разок или два, компания отправлялась на набережную Сухуми, там варили кофе в турках, на песке. Нас всех пытался угостить единственный относительно платежеспособный член коллектива – Резо, кофе казался неземным, аромат распространялся по набережной. Помню, это было как-то дорого, мы даже слегка поругались – Резо настаивал, а мы с Леной и Викой наотрез отказывались принимать угощение.
Некоторую часть дня девочки посвящали сбору ракушек и камушков, заполняя ими баночки из-под крема от комаров «Ангара», кровососущих не отгонявшего, а скорее даже наоборот.
Как-то быстро подошел день расставания.
Резо с Олей оставались еще на несколько дней, а я с девочками разъезжались почти одновременно, я все тем же поездом «Дружба», они - каким-то другим.
В вечер перед последним днем, Вика попросила меня подарить ей пуговицу.
Я, не зная, где взять, срезал нижнюю с единственной кофты, без нее можно было обойтись.
Мы обменялись адресами, обещали писать. На вокзале девочки заплакали и дали мне спичечный коробок. Он был с помощью клея БФ2 (в миру, Борис Федорович) и пинцета, превращен в крошечную шкатулочку. На ней из осколочков ракушек и песчинок разных оттенков, на клее, девочки выложили миниатюры.
С каждой стороны были изображены мы, играющие в карты на полотенце, загорающие, купающиеся. На одном торце - сделанная малюсенькими камушками надпись «Вика», на другом – «Лена».
Снизу море, а в углу, – солнышко, с лучиками из самых светлых желтеньких песчинок.
Открыв шкатулочку, я нашел там три крепко сшитые пуговки.  В середине – моя, серая, с кофточки, а по бокам – красная и темно-зеленая…
Началось погружение в круговерть студенческой жизни. На Новый год я послал девочкам две открытки, получил что-то в ответ, время начало мчаться - сессии, зачеты, экзамены.
Через год пришло большое, написанное убористым, очень четким почерком письмо от Вики. Она писала, что выходит замуж, парень хороший, но большой любви не испытывает. Просто все считают, что пора и «лучше не будет».
Помню, я долго пытался сочинить ответ, но к стыду, ничего внятного написать не смог.
Лена вышла замуж к пятому курсу, за «более взрослого мужчину», так она сформулировала, по крайней мере. Что это означает не знаю, фотографий я не видел, наверное, оно и к лучшему.
Что было потом? Промелькнула жизнь.
Спичечный коробок с пуговками я возил с собой во всех своих эмиграциях, но в августе 2021, где-то за полгода до начала невиданного позора, он пропал.
Наверное, при уборке его случайно выбросил кто-то из домашних, приняв за мусор.
Связан ли невиданный позор с потерей коробка с пуговками?
В этот Рабочий полдень я, конечно, не собираюсь мучить своего читателя мистицизмом, но, вообще говоря, все события на свете связаны.
И я молюсь, чтобы Вика и Лена простили меня, - я не сделал все, что мог.


Поезд № 13 «Дружба» Москва-Тбилиси Расписание 1988 года.

Станции      Приб.    Ст.   Отпр.

Москва-Кур.      ---    ---   17.00
Тула-Кур.      20.04    -3-   20.07
Скуратово      21.29    -8-   21.37
Орел         22.45    -5-   22.50
Курск         00.44   -15-   00.59
Белгород      02.51    -2-   02.53
Харьков      03.56   -19-   04.15
Кр. Лиман      06.49    -2-   06.51
Горловка      08.22    -2-   08.24
Иловайск      09.17   -17-   09.34
Таганрог-пасс   11.12    -2-   11.14
Ростов-Гл.      12.17   -10-   12.27
Краснодар 1      16.45    -7-   16.52
Горячий Ключ   18.12   -32-   18.44
Туапсе-пасс      20.30   -10-   20.40
Лазаревская      21.18    -3-   21.21
Сочи         22.22   -10-   22.32
Адлер         23.04   -20-   23.24
Гагра         00.07    -5-   00.12
Сухуми      01.20   -22-   01.42
Самтредиа 1      04.13   -12-   04.25
Риони         05.06    -6-   05.12
Зестафони      05.45    -5-   05.50
Хашури      07.29   -21-   07.50
Гори         08.36    -4-   08.40
Тбилиси-пасс.   10.10   ---   ---


5 Февраля 2026 года