Глава 87. Спичечный коробок с пуговками

Посвящается Вике, Лене и тете Веронике из Запорожья


Глава 87, о железнодорожном сообщении и спичечном коробке.

Автор, из опасения прослыть тем самым чукчей, что не читатель, а писатель, уделяет значительную часть своего драгоценного жизненного времени ознакомлению с текстами своих коллег – современных мастеров художественного слова.
Пользы для авторского организма от этого времяпрепровождения не так, чтобы уж очень много, можно даже сказать, что наблюдается некоторый вред – временами возникает изжога, признаки несварения желудка, пошаливает печень, есть, чего уж греха таить, проблемы и с поджелудочной, не говоря о геморрое, - не секрет, что читать это все ваш покорный слуга вынужден сидя, поскольку читать стоя ему тяжело, читать на ходу мешают столкновения с углами зданий и телеграфными столбами, а лежа автор от этих литературных достижений быстро засыпает.
Вообще, чего говорить, писать, чтобы это было интересно хоть кому-нибудь, кроме прокурора, задача не из легких.
В порядке легкой дружеской критики современного бульвара молодых и не очень молодых дарований, замечу, что, судя по всему, такую непосильную задачу – писать интересно, никто и не ставит, как говорится, в дороге кормить не обещали. Не писали интересно, нечего и начинать.
Главное ведь для современного писателя, что? Правильно – показать читателю его незначительность, ничтожность, подавить масштабом, как гражданина, неосторожно забредшего на экскурсию в собор Святого Петра. Зашел, голову поднял, а там Бог-Отец на тебя смотрит с высоты 170 аршин и 12 вершков.
Для создания эффекта очень важно, чтобы читатель ничего не понимал. То есть, на самом деле, что-то все же понимал, но смысл должен постоянно ускользать, как спокойствие после получения повестки от следователя.
Должно все время быть загадочно, скучно, непонятно, но сурово. С помощью ощущения собственной ограниченности и переживания за развивающийся с годами синдром рассеянного внимания (СДВГ), коллеги наводят на мысли о необходимости посещения опытного психиатра и начале приема метилфенидата, атомоксетина, не говоря уже о простых амфетаминах, без которых чтение современной книги просто невозможно.
Собственно, ваш любимый автор давно пришел к конспирологическому выводу, что вся современная литература подымается «большой фармой». Я совершенно не исключаю, что именно фармакологическому лобби мы обязаны появлению большинства творческих шедевров.
При этом продукцией сложной химической индустрии пользуются по обе стороны баррикад, - писатели, похоже, тоже не чураются заветной склянки с продолговатыми таблеточками, - а как же иначе такое написать, позвольте спросить?
Мы, однако, как водится, ушли несколько в сторону от канвы сегодняшнего повествования – предисловиям свойственно затягиваться.
Начнем-съ.
Между Тбилиси и Москвой курсировал поезд под названием «Дружба».
Потом, на закате, его переименовали в «Грузию», а «Дружбой» назвали ереванские вагоны, но это уже неважно, в свете того, что с дружбой в обоих случаях как-то не задалось.
Этим же маршрутом, кстати, добирались и до черноморских курортов, в Абхазию, в Украину, куда только не добирались.
На самом деле, в те отдалившиеся от нас времена, поездов, перевозивших граждан из сердца нашей Великой родины в столицу солнечного края и другие важные места, было даже несколько. Но «Дружба» считался «фирменным», то есть лучшим, главным поездом, задававшим стандарты качества обслуживания пассажиров, не говоря уже о рекордах по скорости передвижения.
Состав, выкрашенный в бордовый цвет с табличками «Дружба Москва-Тбилиси», должен был находиться в пути 41 час и почему-то 10 минут. Старожилы рассказывали, что за несколько десятилетий существования этого замечательного маршрута – «№13/14 Тбилиси – Москва» вроде бы один такой случай был. Но кто же верит россказням и байкам ветеранов войны с Наполеоном?
Обычное время опоздания паровозика из Ромашково было часов пять-семь.
Расскажу, как это все было устроено.
Поезд выползал с Курского вокзала города-героя Москвы в пять часов вечера. Старт осуществлялся всегда вовремя, тут сюрпризов никаких не было. По замыслу отцов-основателей, проведя в дороге вечер, ночь, весь томительный следующий день, еще одну ночь, в некое не особо раннее, но все же утро, к десяти часам третьего дня, бордовый шланг должен был бодро и эротично ворваться в лоно тбилисского железнодорожного вокзала. 
Замыслы, конечно, замыслами, а в реальной жизни этот «Маглев» того времени доползал до Тбилиси, как и в обратную сторону, скажем так, по-разному. Очень по-разному.
Нормально, если радостное событие происходило не с утра, а часам, скажем, к трем дня. Но ведь и возможность вечернего визита никто не отменял.
Хотя, случались, конечно, рекорды. В таких забегах, точнее, заездах, одиссея могла длиться и трое суток. В общем, так или иначе, раньше или позже, но образцовый, фирменный, скорый и все такое поезд, таки прибывал к месту назначения.
Уже с десяти утра третьих суток приключения, в ожидании счастья вывалиться из разогретого градусов до пятидесяти вагона, обезумевшие пассажиры толпились и роились в коридорчике, узеньком, как струны, в которых формируются элементарные частицы.
Зачем они это делали не понимал никто, включая их самих, ибо надежды увидеть в ближайшем будущем засаленную вокзальную платформу города Тбилиси, было не больше, чем увидеть, впереди скажем, вокзал Цюриха.
Но все почему-то говорили про расписание. В нем было что-то, как мы помним, про прибытие в десять утра.
Крепко привинченная табличка с расписанием исправно висела около занятого под перевозку фруктов и плодоовощной продукции купе проводника, и никакого отношения к передвижению флагмана советского железнодорожного сообщения не имела.
Сейчас уже трудно сказать, была ли она, в смысле табличка, немым укором происходящим за окном событиям, или просто оторванным от реальности манифестом.
Возможно, убедивший себя и других, что из Москвы в Тбилиси советский поезд с советскими машинистами может домчаться за 41 час 10 минут, хотел хорошего, как Горбачев, решивший, что надо просто меньше пить. Но связи с окружающим миром у него было не больше, чем у Михаил Сергеевича, скорее, даже меньше.
Пассажиры, разогретые, как частицы материи в большом адронном коллайдере Церна, видимо рассчитывали своими хаотичными движениями в коридорчике, приблизить звездный час, когда под протяжный тепловозный гудок, вопли курдов-носильщиков, волнение встречающих и предупреждающие свистки железнодорожных сотрудников, состав таки вползет в объятия родного вокзала.
А жестокая правда, подтверждаемая пейзажем за бортом, тем не менее, состояла в том, что вокруг, в лучшем случае, все еще район Адлера, откуда поезд должен был отбыть предыдущим вечером, а в худшем, состав безнадежно и бессмысленно стоял в каком-нибудь Туапсе-пассажирском.
В коридорчиках всегда находился ветеран и знаток железнодорожного дела, важно объяснявший всем непростую сложившуюся ситуацию – «литерного ждем», «сейчас встречный пройдет», «видите, машинист влево высунулся, семафор скоро откроют», ну и все такое. Обычно это был космический идиот с выражением лица городского сумасшедшего, но все быстро передавали друг другу полученную от него важную информацию.   
Зачем ерзать в коридоре, - вопрос риторический, но если бы уважаемый читатель представил, что испытывает пассажир на третьем дне небольшого, но добротно организованного ада, то, возможно, и вопрос отпал бы сам собой.
Рассказ идет об аде летнего периода, зимой там был другой ад, но нельзя же описать все на свете – тогда у вашего автора не будет времени на другие важные для него, да и для вас, в конечном итоге, дела - например, выпить бокал рубиновой Брунелы, вино есть такое, итальянское, если вы случайно не в курсе.
Как формировался летний ад?
Летняя жара в украинских степях и угледобывающих районах разогревала воздух внутри железных вагонов до температур плавления вольфрама. Как не оплавлялись сами вагоны – вопрос, требующий отдельного научного осмысления. Кондиционеры в те времена, если и существовали, то не работали. Да и вообще, кого и когда волновал комфорт советского человека.
Поезд бесконечно долго полз мимо романтично парящих метаном и угольной пылью с диоксидом кремния терриконов - настоящих гор отработанной угольной породы. После преодоления этих мест, кожа пассажиров становилась пятнистой и шла полосами, - пот обильно тек по аргонавтам, перемещающихся по любимой родине.
Состояние туалетов, работавших по принципу дырки в полу, неплотно закрываемой рычагом Архимеда, можно характеризовать, как среднестатистическое для поездов южного направления.
Кто знает, тот поймет, а остальным я предлагаю догадываться.
О существовании такой роскоши, как туалетная бумага, в те времена многие слышали, но не более того. Поэтому те, избранные, кто вообще считал нужным прибегать к этому небесспорному гигиеническому действию, пользовались обрывками газет, вообще-то предназначенных для информирования граждан о достижениях советской власти. Большинство пассажиров такими глупостями, как гигиена, просто не занимались, жили по старинке, по заветам дедов, - «сделал дело – гуляй смело».
На остановках туалеты было принято запирать, дабы нечистоты не омрачали дышащие чистотой просторы какой-нибудь станции Лоо или Иловайск. Проблема состояла лишь в том, что продукты питания у пассажиров не были такими свежими, как рельсы, а поезд мог застрять, скажем, в Горловке или Красном Лимане часа на четыре, при планах остановиться всего на пару минут.
Это вызывало у разогретых летним солнцем и поносом аргонавтов чувство несправедливости и приводило к жарким дискуссиям с проводниками, у которых были свои представления о прекрасном, - хоть как-то, хоть иногда, но чистить туалеты должны были все же они.
Интересным вопросом в поезде 13/14 «Дружба» была вода. В коридорчике, прямо напротив упомянутого выше, намертво привинченного расписания, имелась ниша с давно засохшим краником и издевательской надписью «питьевая вода». В теории, это должен был быть основной источник живительной влаги, если бы работал, разумеется. В туалетном умывальнике вода в теории бывала, но считалась «технической». В случае удачи, там можно было только вымыть руки и немного размазать по лицу угольные полоски и пятна.
Относительно годная питьевая вода добывалась у проводника, который переливал ее из таинственного резервуара в отапливаемый углем самовар, аккурат у входа в высокоэнергетический коридорчик. Делал он это, наводящим на ужасные мысли мятым оцинкованным ведром, самим фактом существования, опровергавшим идею гармонии, как упорядоченного целого.
С помощью серых кубиков с надписью «Чай черный, байховый, 2-й сорт» и соды (для крепости напитка), проводникам удавалась несколько забить кошмарный вкус и аромат жидкости, разливаемой по стаканам в легендарных железнодорожных подстаканниках.
Самые ловкие и смелые аргонавты, с риском отстать от поезда, добывали воду во время остановок, выпрыгивая из поезда с бидонами, но этого было, в любом случае, мало и хватало ненадолго.
Летний ад формировался не только внешними, но и некоторыми социальными обстоятельствами.
Дело в том, что поезд «Дружба» пассажирским был относительно. Скорее, он являлся грузопассажирским. Помимо пассажиров, из Тбилиси в Москву в нем перевозилась сельскохозяйственная продукция, а обратно – добытые в столице предметы одежды, мебель и товары длительного пользования.
Основное, что везли из Москвы, предназначалось не для себя, а для бытовой спекуляции, то есть, перепродажи добытого в столичных магазинах, — это называлось «окупить дорогу». Весь Тбилиси в советское время спекулировал.
Даже сам Джон Толкин, хоть и насочинял всякой ерунды в своем «Властелине колец», вряд ли потянул бы правильное описание, как и какими чемоданами, сумками, баулами, коробками и ящиками заполняли купе пассажиры состава Москва-Тбилиси. Хотя, он скорее всего, не имел удовольствия ездить поездом «Дружба».
Могу сказать, что в пространстве купе обычно свободным оставались где-то 2/3 полки, чтобы спать калачиком, а иногда и 1/3, чтобы спать сидя, все остальное забивалось буквально без щелей и зазоров, как клали камни в Соловецком монастыре.
С проводниками пытались договориться об использовании железных подвагонных ящиков, но вообще-то, ящики были их вотчиной, туда они прятали «свое» и сами.
На пути из Тбилиси в Москву поезд вез еду. В разные сезоны это были абрикосы, персики, баклажаны, зелень, груши, хурма, и, разумеется, виноград всех сортов, цветов и форм. Огурцы, помидоры, перцы, молодой картофель, вяленый королек. Везли чуреки, сыры, закатанные банки ткемали и сацибели, вино в огромных стеклянных баллонах, чачу в бутылях и автомобильных канистрах для дизеля. Вы знаете эти канистры, в них ручки это одновременно ступеньки, забираться в кузов.
Но самое главное, конечно, куры. Кур перевозили, разумеется, живыми, ибо в ином виде (тушкой) перенести трое суток геенны огненной они с пищевой точки зрения не могли.
Вообще-то перевозить живую сельскохозяйственную продукцию было, конечно, запрещено. Впрочем, как и забивать купе от пола до потолка ящиками с помидорами, завернутыми в презервативы баклажанами (так они лучше сохранялись), разобранной мебелью и чемоданами с югославской обувью. Но мы же понимаем, что бригада обслуживания поезда «Дружба» во главе с Ясоном (начальником поезда) ехала в Колхиду не за зарплату, а за Золотым руном.
Вернемся к курам. С ними было три проблемы. Они ели, кудахтали и непрерывно отправляли потребности. Их кормили кукурузными зернами из мешка, а чтобы молчали, вливали в клювы чачу. В целом, чача помогала от кудахтанья, но куры постоянно блевали. А вот с этим борьбой уже никто не занимался.
Вы, кстати, не знаете, как пахнет куриная блевотина? Ну и отлично, не все на свете надо знать.
Но блюющие куры - лишь первый круг ада. Ибо в поезде «Дружба» частенько везли поросят. В отличие от кур, их, чтобы не визжали, поили не чачей, а вином, - чачу они не переносили. Поросят везли, как и кур связанными, несколько раз за путешествие давая прогуляться. Ошалев от неожиданно полученной свободы, пьяные вусмерть поросята, шатаясь и похрюкивая бродили по коридору.
Поросят не кормили, дабы не увеличивать объем свиной навозной жижи, хотя ее почему-то хватало – поросят несло, как и их хозяев.
В общем, поверьте, - в небольшом жизненном пространстве купе, урезанном еще раза в три за счет перевозимых грузов, с ароматами все было в порядке. Температура, градусов за пятьдесят, не имеющий аналогов букет из помета и куриной блевотины, все в тему.
Путешествующие, кстати, по прошествии небольшого времени, тоже не источали бриз, росу и мяту майского утра.
Прием пищи пассажирами делился на этапы.
Основная еда шла в самом начале вояжа, - первый вечер. Во-первых, знакомство, во-вторых, всё еще относительно свежее.
В ходу были, безусловно, яйца, помидоры, огурцы, жареные и отварные куры, хачапури, домашний хлеб, брынза, зелень, ткемали, сацибели, консервы домашнего и заводского изготовления.
Яйца ели, макая их в кучку соли на газете, вместе с помидорами и огурцами, пресловутые дорожные куры, разделывали «а ля рус» и клали на грузинский хлеб с сулгуни.
Если образовывались мужские компании, быстро появлялось вино и чача, закусывали цицакой (очень острые перчики), джонджоли. В общем, в купе становилось весело и не так тесно. Отсутствие жизненного пространства скрадывалось общением, едой и тем, что живые куры и поросята, если они присутствовали под нижней полкой, только начинали свою бурную жизнедеятельность.
На завтрак следующего дня доедали и допивали вчерашнее.
Позже начиналась бескрайняя Украина и жара. На промежуточных станциях, местные жители прямо в вагонах продавали яблоки ведрами, сушеную рыбу, называя ее то лещом, то воблой, вареную кукурузу с серой солью в бумажных пакетиках из нарванных бухгалтерских книг и использованных школьных тетрадей. 
Вечером второго дня и на третий день есть надо было с умом и осторожно, а лучше, по понятным причинам, вообще не есть, а еще правильнее и не пить. Ничего, кроме чачи, разумеется.
В дороге случались фирменные поносы и рвоты «дружба», часто того же бордового цвета, что и поезд. Временами они были похожи на дизентерию, ею обычно и являясь. Тогда путешественники имели шансы ознакомится с достопримечательностями и роскошью инфекционного отделения больницы, например, города Горловка, или Таганрога.
Из событий, самым распространённым было отстать от поезда, оказавшись где-нибудь на опустевшей платформе станции «Горячий ключ», в одних стоптанных шлепанцах, майке и растянутых в коленях трениках. Из имущества, в руках у везунчика обычно имелся железный чайник с носиком или зеленый эмалированный бидон для пополнения водных запасов.
В таких случаях, если у несчастного находились смелые друзья или родственники, то на следующей остановке высаживалась спасательная экспедиция имени полярного летчика Сигизмунда Леваневского, снабженная деньгами, одеждой, провизией, а главное – документами. Спасатели на перекладных (обычно попутных машинах или автобусах) добирались до предыдущей станции, где с помощью взяток и подношений организовывали совместное продолжение вояжа следующим поездом.
Ну а если самоотверженных родственников и знакомых не было, жизнь и судьба раба божьего определялась исключительно милостью линейных отделений милиции и мелкого железнодорожного начальства. Зато у оставшихся в купе пассажиров появлялось дополнительное свободное пространство и прекрасная тема для разговоров.
Впрочем, бойкие проводники-нехристи заселяли освободившееся место уже на следующей остановке, ибо природа не терпит пустоты. Ясно, что и терпеть наличие свободного метра между ящиками с помидорами, картонными коробками и фибровыми чемоданами, тоже никто не собирался.
Частенько зазоры заполняли теми же участниками поисково-спасательных экспедиций за перронными сиротами или «отцепышами», как назывались жертвы прогулки по добыче воды или свежей газеты. Сегодня такое называют «эффект домино». 
Имелась поездная легенда про «отцепышей», познакомившихся с сигнальщицей на станции (буфетчицей, служащей камеры хранения, начальницей детской комнаты милиции, контролершей, билетной кассиршей, не встретившей жениха девушкой). Таких «отцепышей», по легенде, месяцами, а то и годами, как летчика Леваневского, не могли найти поисковые отряды. Их безутешные жены получали высокое звание «платформенных вдов».
На самом деле, у подобных легенд реальный провенанс все-таки существовал. Некоторые кавказские мужчины в томительном ожидании «встречного поезда» действительно успевали свести знакомство со скучающими провинциальными дамами. Возможно, некоторые из них и застревали в каком-то Туапсе на пару-тройку деньков, дав возможность супруге самостоятельно продолжить захватывающее путешествие в неге и комфорте поезда «Дружба».
Кстати, вы, наверное, помните анекдот про пропажу самолета летчика Леваневского в 1937 году, когда было издано правительственное распоряжение, все телеграммы, касающиеся поиска следов экспедиции, передавать бесплатно, и один еврей в Киеве принес на телеграф депешу: «Нашли Леваневского или не нашли, высылай всю партию муки».
Да, так, о чем это я…
У совсем юного автора занятия в институте, в отличие от школы, начинались не первого сентября, а позже, и он отправился на пару недель к морю. В Союзе такое называлось на «Бархатный сезон». Это была первая после окончания школы самостоятельная поездка, - молоденькому автору едва исполнилось шестнадцать.
Я вывалился из поезда «Дружба» на станции «Сухуми», снял у вокзального жучка какую-то будку, и на следующий же день отправился на пляж.
Гулял ваш автор на сэкономленные от репетиторства деньги, - основную сумму я отдавал родителям, но что-то небольшое оставлял себе, хотя и это старался не тратить.
Ближайший к будке пляж назывался «Синоп», вокруг было солнце, Черное море, впереди учеба и вся жизнь, казавшаяся тогда бесконечной, прекрасной и таинственной.
Уже на второй или третий день я знал всех обитателей той части «Синопа», на которой первый раз расстелил полотенце.
Именно на этом пляже автор познакомился с земляком - дядей Резо, занявшим достойное и почетное место в фундаментальных 54-й и 55-й главах Великих Скрижалей. Вы можете их бесплатно, я бы сказал, даром, прочитать в любое время, хотя, конечно, лучше выучить наизусть.
Той осенью дяде Резо исполнилось 65, что мы и отметили под лучами сухумского солнца с помощью портвейна «Агдам», - страшного сладкого пойла, прекрасно, тем не менее, бьющего в голову, - рабочей лошадки алкогольных троп того времени. Закусывали, как положено, плавленым сырком «Янтарь» и черным виноградом из газеты, сложенной в большой пакет. Виноград был вкусный, осенний, прямо на ветке слегка уже забродивший.
Отдыхал дядя Резо не с супругой, как вы могли бы подумать, а с Олей из Ленинграда, симпатичной девушкой около тридцати, казавшейся мне тогда очень взрослой женщиной.
В быстро формировавшуюся пляжную компанию включились еще две девочки из Украины, Запорожья - Вика и Лена, где-то на год старше вашего автора, - лет семнадцати-восемнадцати.
Они были поразительно красивы, хотя, наверно все девушки в семнадцать или восемнадцать поразительно красивы, правда?
Лена была блондинка, а Вика – шатенка. Ну как описывать? Безупречные фигурки, трогательные ямочки чуть выше попы, белые ровные зубки.
Вика была, как бы это сказать, чуть строже, что ли, а Лена немножко помягче и добрее. К моменту нашего знакомства они отдыхали уже больше недели, успев очень красиво и ровно загореть.
А еще обе девочки были очень интеллигентные и какие-то правильные. Они приносили на пляж томики с Верленом, Брюсовым, Блоком, Сологубом, привезя на отдых, кажется, целый ящик с книгами.
Мы играли в подкидного и переводного дурака, пьяницу, веришь- не веришь, плавали до изнеможения, обсуждали, памятуя, запорожскую школу, стихи из «Кобзаря» Шевченко, ели самый дешевый темный виноград с соседнего рынка, и сами темнели на глазах, приобретая оливковый оттенок. За еще одну неделю волосы у Вики совсем выгорели, и она сзади почти совсем перестала отличаться от Лены.
Девочки обе учились в одном институте, кажется на втором курсе, а их папы работали инженерами на строившейся тогда Запорожской атомной электростанции.
С национальностями на пляже быстро разобрались. Дядя Резо, понятно, - грузин, Оля из Ленинграда- русская. Лена сказала, что что она украинка, Вика – русская, ваш автор – клеймо, как говорится ставить некуда, сионист.
Я развлекал пляжную компанию рассказами о грузинской жизни, шутками, анекдотами, какими-то выдумками и бесконечными историческими экскурсиями – память тогда была еще не замутнена жизненными печалями.
После пляжного дня юный автор едва добредал до своей будки и спал, как убитый.
Однажды вечером девочки взяли меня к себе, - они жили в какой-то еще большей окраине, от «Синопа» надо было довольно долго ехать на автобусе.
Спали Лена и Вика в крошечной кухне, переделанной под комнату, на одной неширокой кровати с облезшими бронзовыми шишечками и панцирной сеткой - думаю, из 19-го века. После вечерней болтовни возвращаться оказалось поздно – автобусы уже не ходили, а вашего любимого автора, на и без того узкой койке, подруги как-то втиснули между собой.
Они спали в тех же купальниках, что и на пляже – красном и темно-зеленом. Голова кружилась от запаха просоленной морем девичьей кожи, каждое прикосновение походило на электрический разряд, даже дышать было страшно.
Но шестнадцать лет, есть шестнадцать лет. В конце концов, каким-то волшебным образом еврейский мальчик между двумя девушками - русской и украинкой все же уснул. Наутро мы опять долго и беспричинно смеялись, как смеются только в юности, а потом пошли на наш пляж.
Вечерами, разок или два, наша компания отправлялась на набережную Сухуми, там варили кофе в турках, на песке. Нас всех пытался угостить единственный относительно платежеспособный член коллектива – Резо, кофе казался неземным, аромат распространялся по набережной. Помню, это было как-то дорого, мы даже слегка поругались – Резо настаивал, а мы с Леной и Викой наотрез отказывались принимать угощение.
Некоторую часть дня девочки посвящали сбору ракушек и камушков, заполняя ими баночки из-под крема от комаров «Ангара», кровососущих не отгонявшего, а скорее даже наоборот.
Как-то быстро подошел день расставания.
Резо с Олей оставались еще на несколько дней, а я с девочками разъезжались почти одновременно, я все тем же поездом «Дружба», они - каким-то другим.
В вечер перед последним днем, Вика попросила меня подарить ей пуговицу.
Я, не зная, где взять, срезал нижнюю, с единственной кофты - без нее можно было обойтись.
Мы обменялись адресами, обещали писать. На вокзале девочки заплакали и дали мне спичечный коробок. Он был с помощью клея БФ2 (в миру, Борис Федорович) и пинцета, превращен в крошечную шкатулочку. На ней из крошечных осколочков ракушек и песчинок разных оттенков, на клее, девочки выложили миниатюры.
С каждой стороны были изображены мы, играющие в карты на полотенце, загорающие, купающиеся. На одном торце - будто сделанная камушками надпись «Вика», на другом – «Лена».
Снизу море, а в углу, – солнышко, с лучиками из самых светлых желтеньких песчинок.
Я открыл шкатулочку и нашел там три крепко сшитые пуговки.  В середине – моя, серая, с кофточки, а по бокам – красная и темно-зеленая…
Я погрузился в круговерть студенческой жизни, на Новый год послал им две открытки, получил что-то в ответ, время начало мчаться, сессии, зачеты, экзамены.
Через год пришло большое, написанное убористым, очень четким почерком письмо от Вики. Она писала, что выходит замуж, парень хороший, но большой любви не испытывает. Просто все считают, что пора и «лучше не будет».
Помню, я долго пытался сочинить ответ, но к стыду, ничего внятного написать не смог.
Лена вышла замуж к пятому курсу, за «более взрослого мужчину», так она сформулировала, по крайней мере. Что это означает не знаю, фотографий я не видел, наверное, оно и к лучшему.
Что было потом? Промелькнула жизнь.
Спичечный коробок с пуговками я возил с собой во всех своих эмиграциях, но в августе 2021, где-то за полгода до начала невиданного позора, он пропал.
Наверное, при уборке его случайно выбросил кто-то из домашних, приняв за мусор.
Связан ли невиданный позор с потерей коробка с пуговками?
В этот Рабочий полдень я, конечно, не собираюсь мучить своего читателя мистицизмом, но, вообще говоря, все события на свете связаны.
И я молюсь, чтобы Вика и Лена простили меня, - я не сделал все, что мог.


Поезд № 13 «Дружба» Москва-Тбилиси Расписание 1988 года.

Станции      Приб.    Ст.   Отпр.

Москва-Кур.      ---    ---   17.00
Тула-Кур.      20.04    -3-   20.07
Скуратово      21.29    -8-   21.37
Орел         22.45    -5-   22.50
Курск         00.44   -15-   00.59
Белгород      02.51    -2-   02.53
Харьков      03.56   -19-   04.15
Кр. Лиман      06.49    -2-   06.51
Горловка      08.22    -2-   08.24
Иловайск      09.17   -17-   09.34
Таганрог-пасс   11.12    -2-   11.14
Ростов-Гл.      12.17   -10-   12.27
Краснодар 1      16.45    -7-   16.52
Горячий Ключ   18.12   -32-   18.44
Туапсе-пасс      20.30   -10-   20.40
Лазаревская      21.18    -3-   21.21
Сочи         22.22   -10-   22.32
Адлер         23.04   -20-   23.24
Гагра         00.07    -5-   00.12
Сухуми      01.20   -22-   01.42
Самтредиа 1      04.13   -12-   04.25
Риони         05.06    -6-   05.12
Зестафони      05.45    -5-   05.50
Хашури      07.29   -21-   07.50
Гори         08.36    -4-   08.40
Тбилиси-пасс.   10.10   ---   ---


5 Февраля 2026 года