Измена

Павел спал, когда раздалась телефонная трель. Он редко отвечал на звонки, когда спал, думая,  что все самое серьезное может произойти только тогда, когда он бодрствует. Однако звонок был настойчивым ¬– человек на том конце провода не знал или не хотел знать, что Павел спит и ему нужно выспаться после вчерашнего.

Хоронили одного сотрудника. За этот месяц двое легли в землю. Директор по распространению – сердце,  и печатник – передозировка, после «Белого медведя». Первому было 70, он прожил долгую жизнь, оставив после себя троих детей, жену, дом в Подмосковье и две квартиры. Второму исполнилось 25, и он успел обзавестись ребенком, уйти из дома, спалить съемную квартиру, скрыться и найти приют и вечный покой в издательстве, создавая макеты и печатая то, что он никогда не читал.

Павел не любил смерть, считая, что ее нужно по возможности избегать – не ходить на кладбище, игнорировать панихиды, поминки и сами похороны, не знать, где находится морг, и считать, что их вообще нет – и ведь правда, идешь по одной улице, по другой, по третьей, наконец, ну нет морга, и все тут. А прямо на глазах умирают двое, с кем ежедневно здороваешься, едешь в лифте и сталкиваешься в туалете. Как на это реагировать – тоже вспоминать, говорить о достоинствах ушедшего, забывая то, что он пил, как собака, и подобно псу отправился на тот свет.    

И это сказалось на здоровье, Павел как-то плохо стал себя чувствовать. Рабочая  атмосфера была нарушена, и одним открытием форточки вернуть ее было нельзя. Да и домой он нес шутки типа «Никто сегодня не успел «того», «Мы – бойцы невидимого фронта, гибнем». И поэтому предпочитал хотя бы соблюдать режим – есть на завтрак молочную кашу, забыть про кофе, хотя все реже это удавалось сделать, и высыпаться. 

– Да, – ответил он, когда телефон, казалось, накалился. В трубке послышалось сопение, неприятный смех, больше похожий на насмешку, кряхтение, вызывающее раздражение до дрожи в зубах, – Говорите же, – но звуки один за другим стали исчезать – сперва смех, потом треск и, наконец, все превратились в один невероятный гул, от которого, казалось, могли лопнуть перепонки,  и Павел резко положил трубку.

Он вернулся к подушке, сжал колени, обняв их, и застыл в этой детской позе. Губы продолжал дрожать, как будто что-то произносили. Ему ничего не снилось, но тем хуже, когда нет снов, голова заполняется какой-то неприятной ватой и ощущением, что она торчит из ушей.  Неделю назад он «принес домой своей страдальческое лицо, позволяя жене взять стамеску и соскоблить с него каменное покрытие». Жена Мара, по профессии косметолог, работающая на дому и знающая толк в масках, кремах, помогла ему. Лицо смягчилось. Пока никто не умер снова, но этот звонок... Он как будто напомнил Павлу, что есть тот мир. Что он существует, и как же он посмел забыть его? Теперь он будет напоминать ему о себе.

Поэтому, чтобы не оставаться наедине с этим звонком, который прозвенел уже пятнадцать минут назад, но все еще исступленно восклицал: «Я здесь!», «А ты помнишь меня?», Павел, не принимая душ, сразу выбежал на кухню к запаху жареного, к живому, горячему, пусть даже раскаленному до предела.

Жена жарила колбасу, посыпала ее петрушкой и считала, что лучшего сочетания не найти. Она ровно ставила тарелку всегда на одно и то же место (со временем на столе должны были появиться исторические следы)

– Нам звонили, – тихо произнес Павел. На нем был синий банный халат с запахом, малиновые семейки с бадминтоном. Жена не любила халаты и, как правило, надевала длинную мужскую рубашку. Сперва эта привычка несколько смущала Павла, но потом он привык.   

– Да? И кто же?

– Не знаю. Он не назвался.

Она заинтересовано посмотрела на Павла, редко дающего какие-то ни было оценки, принимающего все, что она делала, без эмоций.

Но разговор так и сошел на нет, как обычно, его было легко замять звоном посуды, звяканьем чайной ложки, помешивающей сахар, чавканьем, бормотанием соседского телевизора, который был включен круглосуточно.

Как и обычно, Павел вышел на работу, чтобы попасть в издательство, нужно было проехать на трамвае три остановки до Тимирязевской, потом перейти широкую дорогу и пятнадцать минут шагать до красного здания с потрескавшейся штукатуркой. По дороге он ни о чем не думал. Так выходило, что по тропинке, в том же направлении, что и он, шли люди. У него не получалось думать, так как все курили, говорили по телефону, и это бесконечное цоканье, запахи – все мешало потоку мыслей.
И вот прошла неделя, как раздался звонок, он не повторялся, но что-то подсказывало и заставляло так думать, куда бы он ни зашел. И даже эта тропинка, на которой мышление приостанавливалось, сейчас давала простор воображению.

Женщина с длинными волосами, с сумкой почти до самой земли была похожа на библейского персонажа либо на кентавра, мужчина с лоснящейся от бальзама бритой головой –на тибетского монаха, в котором заключается вся человеческая мудрость, пара дерущихся детей – на сцепившихся из-за червяка муравьев. 

Рыжий кот перебежал дорогу, едва не попав под колеса 3-й «Бэхи». Прошел месяц, и весна стала другой – менее дерзкой, более податливой. Павел плохо спал, перепробовал несколько видов снотворного, стал пить крепленое и несколько раз приходил на работу «с душком».

Он входил в свой кабинет, садился за стол, доставал распечатанный текст. «Дом смерти», «Битва монстров», «Гром с неба», «Кровь…», «Смерть…», «Будущее...». С утра он читал рукописи, редактируя по ходу. После обеда садился за второй роман, кардинально отличающийся от утреннего, – например, что-то реалистичное. Любовь, нелюбовь, проверка чувств и прочее. К шести заканчивал и шел домой по прежней траектории.

Но сегодня, читая очередной роман, он не столько видел сами слова, предложения, а искал ключевые фразы, по которым, как по кочкам на болоте, переходил его вброд, не утопая в них с головой.  Слова тащили его за собой. Страшные, жуткие, косматые, с капающей слюной, торчащими клыками. Он рвал, всаживал, вопил… был выпит кофе – он его готовил, не отрываясь от фильтрации нужных слов. К обеду Павел был истощен.

– Наши жены сейчас развлекаются, – говорил Стожкин из детского отдела в курилке. Ему как человеку, занимающемуся исключительно сопливыми текстами, ой как не хватало серьезного…

– Что это значит?

– А то и значит. Мы читаем про то, как малыши дрючат родителей за плохой подарок, в то время как бабы ждут подвоха – что у нас что-то не получится, и у них появится причина пойти налево. А так как мы перед ними всегда виноваты, то они сейчас не ждут, сидя у окна.

Стожкина хотелось бить. Он был из тех, кого хотелось уничтожить – не просто ударить в челюсть, а истребить до полного исчезновения. Павел заметил, что таких объектов появлялось все больше. Недавно он убил бульдога, мужика с наглой мордой – все, конечно, мысленно, но где он мог оторваться по-настоящему, по справедливости? И теперь ему хотелось справедливости снова. Только Стожкин владел запретными приемами – как девочка, бил в пах.

– От тебя ждут рецензии пятнадцать авторов.

Павел относился к рецензиям очень серьезно. Сам когда-то начинал писать, но, промучившись месяц над романом про неудачную любовь в школе, бросил, так как не понимал, почему он испытывает боль, так нужную для того, чтобы ее превратить в усилие, однако слов не находит. Но сейчас, читая тексты, он понимал, что не может объективно оценить качество. И тогда пришлось играть в рулетку – авторы, не зная того сами, участвовали в лотерее. А так как он последний, кто смотрит рукописи, после младшего звена, признававшего их высокохудожественными, никто не пожимал плечами, а все молча соглашались с планом. И теперь рецензии… с красными чернилами на полях.
 
Это «наши жены развлекаются» стало буравить ему мозг своим предполагаемым значением и на третий, и на четвертый день. Он знал, что Мара не любит оставаться одна, и если даже и остается, то включает громко музыку – придумывает маленький заводик – проекцию оживленного города у себя дома.

– Привет. Зачем звоню? Так, соскучился.

Он нервничал. Сжимая трубку, потел, руки становились влажными, готовыми упустить серую трубку, и, если бы он не вцепился в аппарат двумя руками, то это точно бы произошло. «Зачем?» Ей всегда было приятно, когда он звонил. Пожелать приятного аппетита, доброго утра, вместе запланировать что-нибудь на вечер либо посоветоваться по поводу ужина. Ему нравилось заходить в магазин и покупать что-нибудь, например селедку, а жена тем временем варит картошку, тем самым прикладываюся общие усилия. А теперь эта общность куда-то запропастилась. И еще ему показалось (хорошо бы, если только показалось), что она была не одна.

За свои девять лет он прочитал не менее тысячи рукописей. В них авторы пытались походить на Шекли, Толкина, пародировали Брэдбери и редко не давали возможность сравнивать. Правда, ему не было скучно. Он когда-то вытащил малоизвестного Деляева на свет и дал шанс Дубьяненко. А сейчас Млеховы, Зопниковы, Рожаевы выстраивались для получения признания и гонорара за десятитысячный тираж. Прошла неделя, звонки прекратились, но он просыпался, по его мнению, не от будильника, а от звонка, который звучал уже где-то в подсознании, очень близко к сердечной мышце.   

– Ты почему не брала трубку? – нервно спросил Павел после пятнадцатиминутного ожидания. Время позволило ему разглядеть награды, пыль на плафоне и застывшую навсегда в заброшенной паутине муху. 

– Не слышала. Делала гимнастику.

 – Приятного аппетита.

– Ты же знаешь, я не обедаю.

Она стала заниматься йогой, перестала обедать, но это не значило, что Павел не мог позвонить домой и пожелать ей «аппетита», передать физкульт-привет, наконец. Чтобы мышцы правильно тянулись.

И об этом можно было забыть, но вместо чтения мелодраматической повести про то, что приключается с молодыми людьми на курорте, поехал домой. Он никогда не обращал внимания на кондукторов, а сейчас увидел, что это женщина, в теплых выцветших, когда-то синих, колготках, и он дважды встретился с ней взглядом, спрашивая: «Так ли это?», и получив короткий ответ: «Да, а как иначе». 

Пассажиров было немного, и каждого он заметил и дал ему краткую характеристику. Мужчина в сером пальто, недвижимый, словно и не дышал вовсе. Две женщины в яркой петушиной одежде говорили наперебой про своих детей, сидящих напротив – мальчика и девочку, которые молчали. Мальчик разглядывал ее коричневые подрагивающие туфельки, а девочка смотрела в окно, и каждый раз, когда трамвай останавливался, поворачивалась к маме, но та махала рукой и девочка возвращалась к созерцанию стекла.

У них не было детей. Они решили не торопиться. Павел слушал жену – раз она сказала  «Повременим», значит, так и нужно. Но сейчас этот недостаток в особенности стал ощутим. Вот если бы дома были дети, то не было бы сомнений, чем занята Мара. И тогда причин для звонков ей стало бы больше.

На своей остановке он не решился идти домой и свернул в парк, а вышел,  как и положено, после шести.

На майские праздники они должны были идти к  ее родителям. Собрались, но в последний момент Павел передумал. Он знал, что ее отец будет, как обычно, хвастать достоинствами своей семьи, рода, тем, что его дочь, единственный ребенок, самое лучшее,  что у него есть… в общем, не хотел этого слышать. Он избегал такого общения, и если и бывал там, то сидел за столом, на диване в отцовском кабинете на «допросе» в какой-то шкуре, тяжелой и неудобной. 

Мара пошла одна и осталась ночевать. Павел пытался отвлечься – беспорядочно смотрел фильмы. Выбирал побессмысленнее, с большим количеством спецэффектов и жертв, чтобы смыть появившийся налет. Однако уже на втором «Киборге» едва не уснул, почувствовав в груди какое-то жжение, что неслабо напугало его. Он нажал на красную кнопку «стоп», поспешил на кухню и, не останавливаясь, выпил четверть  бутылки водки. Затем, свесив руки с балкона, простоял минут пятнадцать, наблюдая, как дом в течение этого времени затягивался и выдыхал, выпуская дым с разных точек. Он видел плоские машины, разлинованную парковку от «1» до «9», идущих с нагруженными пакетами из «Пятерочки» женщин, парней, взбирающихся на детскую горку.

Они точно говорили о нем. Она пришла, теща приготовила суп, оладьи, они непременно выпили, отца отправили выбивать ковер, а сами стали перемывать косточки. Что он не такой, что не самая подходящая кандидатура, что еще есть время. А Мара возьмет и выложит: «А я уже», а Полина Владимировна так улыбнется в свои осколки зубов и похвалит: «Молодец, милая». И мать ее выдаст, на самом деле или выдумает (какая разница), как она ходила на «прогулки», когда муж не понимал ее. Он снова выпил, и под утро слышал, как Мара тяжело вздыхает, поднимая с пола его одежду. 

Но прошла весна. Наступило лето. Летом у них был намечен отпуск. Они поехали в Феодосию, где день состоит в основном из трех частей – до пляжа, пляж, и после него. Примерно на третий день, после нескольких больших заплывов и съев гору горячих початков кукурузы, он заметил, что жена отдыхает по-другому. Когда  он в море, она –  на песке, открытая солнцу, когда же он в шезлонге решает провести час, чтобы хоть как-то приобрести свой бледной кожей загар, она исчезает –то ли в море, то ли возвращается в гостиницу, то ли в баре пропускает безалкогольный мохито.

Она как будто перестала  принадлежать ему. Он помнил их первую поездку за город, когда жена ходила с ним по пятам – собирала хворост, когда совсем стемнело, держала его за руку, а когда она легли спать, залезла с ним в один спальник. 

– Что ты думаешь об измене? – спросил Павел жену, когда они ложились в кровать  после жаркого дня. Вечерняя свежесть тонкими струйками прокралась в комнату.

– Ничего. Мне кажется, что измена – это просто слово. Вроде обмена. Обмен одного на другое.

– Не понимаю. Что ты хочешь сказать? Какой обмен?

– Не знаю… Людей, животных.

Он не мог отделать от мысли, что жена так несерьезно восприняла это. Обмен животными – вот что для нее значит это понятие.

Наступил август. Рабочие дни. Он вкалывает, жена дома.

Примерно в 10.05 к нему попала рукопись. В то утро он проспал, долго ждал трамвай и вместо рыжего кота дорогу ему перешел бурый кокер-спаниель. Вбежал в издательство, столкнувшись в дверях со Стожкиным, который продолжал говорить всем своим существом: «Наши жены…».

– Отойди, – огрызнулся Павел и оттолкнул этот сгусток отрицательной энергии, вбежал в кабинет, не узнав, как отреагировал на это детский редактор.
 
 «Измена». Бесконечное число белых страниц с черными буквами таили в себе ИЗМЕНУ.

«… В доме из одиннадцати этажей раздался телефонный звонок. Подушка упала на пол, и рука плавно свисала, так как будто спящий вовсе не был спящим…»
Павел не стал варить кофе, проглатывая один лист за другим, и даже не пошел на обед.

Герой узнал, что его жена изменяет ему, и пошел на крайние меры, чтобы это выяснить. Он берет ее в заложники. Мстит родителям, всем родственникам, мечтая уничтожить весь ее род.

Павел встал из-за стола и пошел домой, оставив на рабочем столе портфель. Он шел и никого не видел, проходя сквозь стены, людей, не помня, как спустился на лифте и сел в трамвай. 

Звонки… такое легкомыслие… почему она не может быть ним в воде, когда он там, и вместе с ним на песке… почему она стала заниматься йогой… и что это за йога такая?

Он решил остаться дома. Так проделал главный герой Дмитрий –спрятался в стенной шкаф.

Ему было жутко неудобно. Но он слушал, как жена с кем-то говорила по телефону. Потом решился выйти. Он должен был узнать больше, чем просто шорохи, и тогда услышал, как она говорит о нем, что он в последнее время странный.

Павел знал, что за этим следует более детальный разговор, будет непременно. Иначе и не могло быть. В той рукописи все было именно так. Он зажал руками уши, потому что дальше ничего не имело смысла. Вышел из укрытия, осторожно прокрался в прихожую, открыл дверь, вышел и снова зашел. Он уже знал, что должен предпринять.   
30 декабря он купил нож в маленьком магазинчике на Дубровке. Решился на убийство. Страх превратился в наваждение.

Он знал, что следующий год будет невыносимым. Не хотел этого допускать. Он ложился и не видел, как он смотрит на нее. Она должна была исчезнуть. Развода он не мог допустить. Боялся этого разговора. Боялся себя, своих мыслей. Конечно, он думал уйти. Тихо, незаметно. И пробовал провести ночь вне дома, сославшись на поздний день рождения. И ничего… она была с ним. Но это не было тем, что согревает горячим дыханием и заставляет так умиленно улыбнуться. Нет, это было присутствие без него – взгляд со стороны. Она  прямо на его глазах общалась, скрывалась в подъездах, делала все, что делают влюбленные. Он понимал, что может сойти с ума. В церкви почувствовал себя плохо и обратил внимание, что женщины молятся, печальным взором обратясь к иконостасу.  Значит, было за что…

Он вошел. Она сидела в кресле. И ему не нужно было никаких доказательств измены. Достаточно ее присутствия.

– Я тебя не ждала.

Она шутила. Как всегда. Она еще не переодевалась. Пришла их магазина и прямо так, в костюме, легла, листая купленный журнал. Она всегда была привлекательной, особенно когда уставала или после дождя. Сейчас ее волосы были немного влажными. В ногах лежали пакеты с вещами, которые она не торопилась примерить, желая растянуть это удовольствие.

Он сел рядом.  Нож был недалеко… для этого нужно было только положить руку в карман.

– Я не могу…

– Что?

– Я болен.

Она принесла вино, какой-то ужин. Он без аппетита съел что-то из мяса и сыра, а потом она ушла смотреть купленные брошюры по йоге. 

Он сел на диване и осторожно положил руку в карман. Нож обжигал пальцы. Ему было скучно – он торопился поучаствовать в игре.

– Я должен. 

Нож тянул за собой. Само тело не слишком торопилось. Оно, казалось, сдулось, и не способно к движению. Но купленное у молодого парня примерно 25-27 лет холодное оружие оказалось сильнее. 

На следующее утро вода в ванне была красной.  В ней лежал мужчина с каким-то беспечным равнодушием на лице. Одна рука безжизненно свисала, другая пряталась в густой толще уже остывшей подкрашенной воды.

Она стояла на похоронах и не могла плакать. Не знала, что ее ждет. Ей так хотелось спать, что она позавидовала Павлу, что он спит и его уже не потревожит даже назойливый звонок с бессмысленным содержанием.

– Пойдем, – сказал мужчина рядом с ней, и она пошла, повинуясь внутреннему инстинкту.