Крепость кар-кар

                НА КРАЮ ИМПЕРИИ

;Стоял полдень, пекло солнце, накаляя панцири солдат. Колонна свернула за очередной поворот ущелья и они увидели вверху над собой черные стены крепости.

; Молодой князь, ехавший впереди, придержал коня. Его сердце забилось чаще — вот она, перед ним, долгожданная цель, к которой он двигался долгих три месяца. Крепость Кар-Кар — это название указывалось в подорожной, которая лежала в притороченной к седлу сумке.
 
; Шарканье солдатских сандалий прекратилось. Князь оглянулся. Солдаты  переводили дыхание, жадно хватая ртами разреженный воздух высот. Вверху, в пронзительно-голубом небе, застыл белый круг солнца. Ему захотелось дать приказание снять панцири, но устав предписывал приближаться к укреплениям в полном вооружении, чьи бы они ни были, и он, прикрикнув, тронул коня. Шарканье возобновилось.

 Он хорошо понимал их. Никому из них не хотелось, покинув дом, мать и семью, идти на пожизненную службу в отдаленный угол империи, точнее, в ее самый отдаленный угол и провести там жизнь, подобную монастырской, посвятив ее служению императору. Редкая душа могла бы согласиться с этим, но бежать было некуда. Лицо каждого из них безобразило выжженное клеймо, навеки приковывавшее их к крепости Кар-Кар, которую они до этого момента даже не видели. Единственный исход для них был бы уйти в долинные разбойники, но не каждый способен на такое, особенно сейчас, когда в империи царит мир, а разбойников ловят и варят в гигантских котлах на перекрестках дорог. Время смуты прошло, когда вольные люди могли делать то, что хотели, так как представляли для империи меньшее зло, чем заговорщики и члены враждебных императору кланов. Так что из колонны, которая три месяца назад отправилась из столицы, никто не сбежал.

 Впрочем, присмотр за ними был отличный. Четверо сопровождающих ни разу за поход не показали ни признаков усталости, ни других свидетельств того, что они как-то могут проявлять обычные человеческие чувства. Краем глаза князь взглянул на ближайшего к нему. Шаг сопровождающего был ровным и, несмотря на все пройденное сегодня расстояние, он ничуть не отставал от князя, хотя в отличие от простых солдат, на которых были только легкие панцири, каждый их них был одет по полной форме — в наручах и поножах с шипами и в шлемах с закрытыми забралами. Это были настоящие собаки императора — та особая порода людей, с помощью которых он управлял империей. Сторожевые псы, воющие славу императору — полумонахи, полумеханизмы.
 Легкий холодок прошел по груди князя. Лучи солнца отражались от многочисленных кристаллов кварца и слюды, слепя глаза. Воздух дрожал над прогретыми на солнце валунами, хотя на самом деле тот, кто рискнул бы раздеться здесь, получил бы жестокую простуду, от которой на такой высоте люди уже не оправлялись.

 Они поднимались к крепости еще два часа, медленно, спотыкаясь о камни, пробираясь между глыб, выпавших со склонов. Крепость теперь была рядом, она нависала над тропинкой, карабкалась на окружающие скалы. Вот до нее осталось сто шагов, пятьдесят, тридцать. Князь остановился. Огромные ворота преграждали путь любому каравану, с той или с этой стороны, ожидая, пока купцы заплатят пошлину, установленную императором. Слева от ворот виднелась массивная железная калитка.

 Один из сопровождающих подошел к ней и три раза стукнул огромным железным кольцом толщиной в руку и величиной с колесо от повозки. Слабым эхом донеслись шаги и сквозь щель в двери донесся голос:
 — Кто вы?
 — По поручению императора — смена солдат с благородным князем.

 Послышались глухие удары — это снимали запоры. Человек отступил в сторону — помогать открывавшему не полагалось. Можно было быть уверенным, что из невидимых смотровых щелей на него нацелены несколько арбалетов и если он сделает что-то не так, то рухнет, утыканный стрелами. Наконец стук прекратился, и огромная дверь начала открываться. Она медленно поворачивалась на петлях и становилось видно, какая она ужасающе толстая — толщиной в полтора локтя. Поворачивать эту махину был нелегкий труд и по колонне пробежал шепот изумления, когда они увидели, что ее открывал всего лишь один человек. Ростом на голову выше любого из солдат, он тяжелой поступью вышел наружу и все увидели, что это был благородный кавалер в полном тяжелом боевом снаряжении, как положено по уставу караульной службы. Огромные шипы его шлема, ошейника и оплеч торчали во все стороны, а в руке он сжимал натянутый боевой арбалет. Правая рука его была свободна, он держал ее на рукоятке меча, а с правого бока на хитроумном приспособлении был приторочен еще один арбалет, поменьше. С изумлением князь понял, что этот воин владеет старинным искусством стрелять из двух арбалетов — он слышал о таком, но не представлял, что до сих пор еще кто-то владеет таким искусством.

 Гигант протянул руку. Князь достал из сумки свиток и вложил его в шипастую стальную рукавицу. Воин поднес свиток к забралу, чтобы рассмотреть императорскую печать, затем прикрыл рукавицей нижнюю часть шлема, поднял забрало, поцеловал печать, сломал ее и, развернув свиток, принялся читать его. Наконец он опустил свиток, отступил на шаг и промолвил:
— Приветствую тебя, благородный князь.

 Чего-то не хватало в его приветствии, старинная формула была сокращена, но не в этом дело. Тон, каким это было сказано, граничил с неуважением.

— Приветствую тебя, благородный кавалер, — ответил князь. Он покраснел — наверное, его вид в легком панцире, сделанном лучшими оружейниками столицы, изящном, и, по правде говоря, больше подходящим не для сурового боя, а для парада, показался неуважительным этому кавалеру. Хотя все же воин был несколько более грубым, чем это позволительно.

 Князь свесился с седла, забрал грамоту и колонна медленно стала втягиваться в калитку. Князю пришлось спешиться, так как, ворота открывались только при прохождении больших караванов.
 
 За калиткой находился длинный и узкий проход, по сторонам которого стояли приспособления, готовые обрушиться вниз и закрыть его в том случае, если враг прорвет первый рубеж и ворвется внутрь. Решетка в дальнем конце прохода была поднята и они вошли во внутренний двор.

 Подбежавший солдат принял коня, а еще один поклонился и знаком попросил князя следовать за собой. Колонна продолжала втягиваться под арку на противоположной стороне дворика, а князь поднялся по лестнице во внутренний переход. Покидая двор, он поднял голову и еще раз взглянул на голубое небо. Теперь оно было стиснуто прямыми линиями мрачных зданий. Солдат провел князя по многочисленным коридорам, открыл дверь, пригласил князя войти в предназначенные для него покои и откланялся.

 Князь медленно стянул с головы шлем и осмотрелся.

 Это было прекрасное жилище. Даже для него, который привык к дворцовой роскоши. Было видно, что все это выстроено в старые времена, когда офицер, кавалер казался чем-то вроде небожителя. Вдаль уходила анфилада комнат. Стены были украшены драгоценными тканями. Светильники поражали своим изяществом. Их зажгли, видимо, перед самым его приходом, хотя в комнате и без того было светло. Свет проникал через высокие окна, узкие и расположенные на разных уровнях. С огромного ложа ниспадали на пол плохо прибранные одеяла, блестевшие изысканной вышивкой. Женщин в крепости не было и не дело грубых солдат было застилать их, как полагалось. Помещение отдавало сыростью, было видно, что здесь давно никто не жил. Князь медленно прошел по комнатам, которые были соединены арками, в дальнем углу стоял огромный чан для купания. Насколько князь мог судить, вода в него набиралась откуда-то сверху. Либо с горного склона отвели ручей, либо под крышей находился резервуар, в который накачивали воду. Покои были устроены, несомненно, великолепным мастером.

 Князь подошел к окну. Перед ним открылся замечательный вид с высоты. Было видно, что небольшое плоскогорье, на котором стояла крепость, обрушивается вниз крутой стеной. Справа был виден подъем, примерно такой же крутизны, как тот, по которому поднималась их колонна. Внизу над долиной плыли облака.
 
 Князь оперся лбом на руку.

 Слезы стояли у него на глазах. Он добирался сюда три месяца, но уже три года название "Кар-Кар" и связанное с ним имя человека громом гремели у него у ушах.

 И прекрасная Мариам еле слышно всхлипнула.

 Ее нежная кожа была вся в рубцах и царапинах от ношения этого грубого белья и панциря. Она обломала свои ногти, затягивая кожаные завязки. Ее тело было грязным и вшивым, ее нежные руки болели, ее тело было сбито и стерто во многих местах. Но она плакала не от этого. Она плакала оттого, что наконец-то она оказалась там, куда мечтала попасть — в крепости Кар-Кар. Там, куда навечно отправили ее любимого.

 Мариам отошла от окна и прилегла на кровать.

                ПРЕВРАЩЕНИЕ

 Перед глазами ее всплыли строчки приказа, который предписывал отправить благородного кавалера Алоху в крепость Кар-кар "дабы укреплял он со всем возможным упорством рубежи империи во славу императора..." и так далее, и так далее, хотя было ясно, что это ссылка, причем из самых жестоких — ссылка навечно и туда, откуда нет возврата, в неведомое, в поднебесье, в самое сердце северных гор, в окончательное и бесповоротное сумасшествие. На лбу кавалера, стоявшего рядом с Мариам, пока она быстро пробегала глазами приказ, алела татуировка с его новым назначением и тем же вечером, с новой колонной он ушел той дорогой, что вела из столицы на север. Ей не дали даже попрощаться с ним. Она видела его только эти несколько минут, которых смог добиться для нее один ее знакомый, который стоял на карауле во дворце.

 Долгих два года она искала выход. Но такая возможность представилась ей только, когда умер ее двоюродный брат, благородный князь. С помощью своих знакомых при дворе она скрыла его смерть, похоронила его тайно в родовой усыпальнице.

 Удалось это только потому, что они двое оставались последними представителями своего древнего рода. Письмами и подарками она добилась назначения брату в крепость Кар-кар. И воспользовавшись своим сходством с ним, дала ему вторую жизнь.

 Мариам подняла руки и немного ослабила ремни, сдавливавшие грудь. Затем погладила драгоценную ткань покрывала. Откуда в этой забытой богом крепости такое богатство?

 Разгадка пришла быстро — конечно же, с караванов, которые проходили раньше. С них, как она слышала, брали, как пошлину, до десятой части всех товаров, и лучшую их часть использовали для собственного обогащения.

 Кавалер Алоха был в числе тех заговорщиков, чей заговор раскрыли два года назад. Для него оказалось страшным ударом, что чуть ли не половина участников оказалась предателями. Многие из его товарищей, молодых офицеров, были сварены в подвалах императорских темниц — тихо, так, чтобы никто не знал об этом — ведь если есть заговоры, то, значит, власть не так сильна, как хотелось бы. Других, не так сильно замешанных, которые могли еще принести пользу, направили в отдаленные места империи — дабы там они искупили свою вину. И непонятно было, какое наказание страшнее.

 Как мучилась Мариам! Как стонала она ночью на своем ложе, вспоминая любимого. До его отъезда она и сама не ожидала, что так любит его. Тоска и боль не убывали со временем, они все росли и росли месяц от месяца, и тогда, когда она поняла, что вот-вот сойдет с ума от отчаяния или покончит с собой, ее вызвали в отдаленное поместье, где на ложе со скомканными покрывалами умирал ее двоюродный брат, благородный князь.
 Она очень любила его, они были дружны с детства и эта новая боль немного приглушила старую. Она сидела у ложа умирающего, подавала ему воду, выслушивала его горячечный бред и однажды, наклонясь к кувшину с водой, чтобы зачерпнуть ковшом, увидела в кругу свое отражение.

 Ее лицо, не накрашенное и измученное от недосыпания, было как две капли воды похоже на лицо того, что сейчас ьессильно лежал на постели…

 Бешеная, сумасшедшая, горячечная, как бред больного брата мысль пришла ей в голову. Мариам подала больному ковш, вытерла его лоб полотенцем и погрузилась в размышление.

 Если она решится на этот шаг, то возвращения обратно не будет — на всю свою жизнь она будет обречена на роль мужчины. Ее красивый лоб обезобразит татуировка. Но внутренне она уже знала, знала с самого начала, что все решено. Ей не было пути назад — эта боль, которая сжигала ее изнутри, эти муки, эти искусанные губы, сочащиеся кровью по утрам…

 Всю жизнь Мариам страдала от того, что унаследовала от отца крупные руки и ноги, от своей силы, от насмешек подружек, которые часто шутили: "На ком-то женится наш могучий воин?" и пролила немало слез в детстве; а когда влюбилась в кавалера Алоху, то стеснялась своего высокого роста и страшно боялась, что не понравится ему. Они встречались во дворце. Благородный кавалер входил, развевались полы кафтана, а она сидела сбоку, на местах для дам и боялась поднять лицо. Она знала, что у Алохи не одна возлюбленная, но не думала об этом. Она могла все простить ему за один ласковый взгляд.

 Между ними так и не произошло объяснения, но установился какой-то молчаливый уговор. Алоха приветствовал ее отдельно от других, шутил, беседовал с ней в коридоре, прогуливаясь, смеялся. Им было хорошо вдвоем. Она слушала его речи и горячая волна заливала ее изнутри.

 ...Она не стала приглашать никого на похороны брата. Он ушел к предкам, сопровождаемый только Мариам, да парой слуг, которые перенесли гроб в семейную усыпальницу.
 
 — Прости меня, — еле слышно прошептала Мариам, целуя его тонкое лицо.

 От имени брата она списалась с дальним родственником, служившим при дворе и выхлопотала себе место в крепости. Это было нелегко, потому что тот считал это полным сумасшествием и писал длинные увещевательные письма. Но Мариам пригрозила ему, что уйдет в монахи, и он сдался. Никто не мог понять, зачем благородный князь едет на край света, где нет никакой возможности проявить себя и выдвинуться, где есть только бесконечная, безумная служба вдали от всего. Это было самое настоящее сумасшествие и Мариам возблагодарила судьбу, когда, наконец, получила в письме документ, предписывавший благородному князю явиться в столицу и получить назначение в крепость Кар-Кар. Теперь пути назад не было. От нее уже ничего не зависело. Колеса чиновничьей машины завертелись и ничто не могло остановить их.

 Она оставила двоих слуг присматривать за поместьем, перевезла вещи брата в свой дом и наняла отставного солдата-инвалида, чтобы тот обучил ее воинской технике и уставам. Она была прилежной ученицей, а приличная сумма денег заставила солдата примириться с чудачествами благородной дамы. Особенно ему нравилось, когда она выходила в доспехах, а он подавал ей команды.

 Старый пьяница находил в этом страшное удовольствие.

— Никогда ни один новобранец не обучался у меня с такой охотой, как эта девка, — бывало, хотелось ему сказать во время пьянки, но он вовремя стаскивал с головы шапку и засовывал ее в рот, чтобы, не дай бог, не сболтнуть лишнего и не лишиться тех огромных для него денег, которые она платила ему лишь за то, что ему всю жизнь приходилось делать бесплатно. Собутыльники немало смеялись над ним, когда он, стукнув по столу кулаком, собирался что-то сказать, а затем сидел с выпученными глазами, переводя взгляд с одного на другого.

 Получив документ, она двинулась вместе со слугами в столицу. Она не была там уже год и ей страшно хотелось повидать своих подруг и знакомых, многие из которых вышли замуж и родили детей, как она знала по их письмам, но она не могла себе позволить этого. Она сняла комнату на отдаленной улице и утром, когда во дворце еще все спали, пришла в канцелярию его императорского величества, где искусные мастера вытатуировали на ее лбу название крепости и заключили его в рамку.

 Так, никем не узнанная, она прожила в столице две недели, пока караван, наконец, не был собран, и не двинулся в дальнюю дорогу к крепости…

 Они тронулись ранним утром. Впереди ехал сопровождающий, за ним Мариам, за ней везли на заводных лошадях ее имущество, а за ними поднимала пыль длинная колонна солдат. Не все эти солдаты направлялись в крепость, пока они дойдут до цели, их останется только горстка, тех, на лбу которых алеет клеймо: "Кар-Кар".

 Это было долгое путешествие. Вначале все шло, как при любой поездке. После дневного перехода колонна втягивалась в поселок или подходила к постоялому двору. Мариам предоставляли комнату, солдаты располагались во дворе под одеялами. Если все комнаты были заняты, то без церемоний того, кто был рангом пониже, вышвыривали на улицу. В комнату приносили лохань с горячей водой.

 Мариам мылась, предварительно завесив лохань материей, так как ей отлично было известно, как любят в таких местах подглядывать за постояльцами. А ее нежное лицо и статная фигура вызывали просто поклонение девок-служанок. Те с поклоном вечером подходили в комнату с вопросом: "Не нужно ли чего благородному князю", при этом недвусмысленно показывая грудь или распахивая полу одежды.

— Нет! — низким голосом, стараясь сдержать смех, отвечала Мариам и запиралась в комнате. Если крючка на двери не было, то она чем-нибудь припирала дверь или приказывала солдату починить. Каждый вечер сопровождающие милостиво просили ее присоединиться к ним, но когда она один раз приняла их приглашение, то поняла, что это только дань обычаю. Они были сильно стеснены ее присутствием. Вообще это были мрачные и странные люди. Их отбирали еще в детстве и воспитывали в особых домах, где учили только одному — ваш отец император, а вы его дети. Среди них было много инородцев, чьи родители были в рабстве или попали в плен во время войн.

 Многие относились к ним с презрением и они чувствовали это.

 Когда Мариам присоединилась к ним, то увидела, что они почти не пили, хотя и прикладывались к ковшу. Все это происходило в мрачном молчании, в отличие от того шума, который производили солдаты, ночевавшие на  воздухе. "Откуда берутся у солдат деньги?" — иногда с улыбкой думала Мариам, стоя у окна своей комнаты, и наблюдая за тем, как они пьют и веселятся у костров. Сопровождающие сидели молча и пили, не пьянея. В конце вечера один из них вышел на улицу и привел совсем молоденькую девчонку. Он дал ей два золотых (она посмотрела на них с ужасом, так как это было богатство — на два золотых можно было купить вола, а на вола можно было обменять ее саму), заставил раздеться догола и принялся бить хлыстом.

 Мариам с ужасом смотрела на то, как бедная девочка покрывалась красными рубцами и всхлипывала от каждого удара, продолжая сжимать деньги в кулачке. Остальные приветствовали это зрелище одобрительным мычанием. Мариам оглянулась на их лица — они смотрели на отвратительную картину с плохо скрытым возбуждением, их глаза горели, они облизывали губы.

 Мариам не хотела вмешиваться, но когда она не выдержала, положила руку на рукоять меча и привстала с лавки, чтобы прекратить избиение,  положение вдруг изменилось. Стражник перестал хлестать девчонку, швырнул кнут на лавку рядом с проституткой, спустил с плеч кафтан и, что-то сказав, сам опустился на лавку.

 Приподнявшаяся было Мариам медленно опустилась обратно. Избитая девчонка нагнулась, мелькнув кровоточащей спиной, подняла хлыст, подошла к лежащему и неожиданно принялась в свою очередь так же безжалостно хлестать его. Ее маленькие груди, одна из которых была переполосана красным рубцом, подскакивали при каждом ударе. Сидевшие за столом просто взвыли от удовольствия. Лежавший на лавке корчился и стонал.

 Стараясь не потерять сознания, Мариам встала и вышла из-за стола. На лестнице, когда она скрылась от глаз сидящих, ей пришлось остановиться и пару минут постоять, опираясь рукой о стену. Ноги отказывались служить. Лишь через некоторое время красные круги перестали вертеться у нее перед глазами и она смогла преодолеть оставшиеся ступеньки. Хорошо, что по лестнице никто не проходил в то время. Впрочем, если бы даже какой-то посетитель и увидел князя, то решил бы просто, что тот слишком много выпил…

 Они шли все дальше и дальше. На перекрестках дорог стояли огромные котлы для варки преступников. Селения встречались все реже. Караван сильно уменьшился, многие отбыли к местам своего назначения. Местность становилась все пустыннее и каменистее, погода все холоднее. Солдаты помрачнели. Уже не слышно было шуток и смеха, по ночам у костра пели грустные песни. Топлива стало не хватать, дров хватало только на приготовление пищи. Их собирали по пути, солдаты шли, нагруженные связками хвороста. Теперь, если попадался постоялый двор, то это было удачей, потому что обычно это было давно разрушенное строение, в остатках стен которого разбивали палатку для Мариам. О купаниях уже не было и речи. Удавалось лишь чуть-чуть сполоснуть руки и лицо. Сначала Мариам страшно чесалась, но потом ее кожа привыкла.

 На ночь начали выставлять стражу, по ночам Мариам просыпалась от протяжных криков часовых и подолгу лежала без сна. Слуги покинули ее, взяли расчет и тронулись в обратный путь. Где-то там, позади, их ждали их родители или друзья или возлюбленные. А Мариам никто не ждал, но тем не менее она продолжала свой путь. Теперь ей прислуживали простые солдаты и она лишилась многих удобств.

 Наконец на горизонте замаячили горы. Здесь уже не было селений, только гоняли свои стада пастухи. Долины, ущелья. Караван поднимался все выше и выше. Дышать стало тяжело. Солдаты кутались в одеяла — единственные теплые вещи, которые у них были.

 Волосы Мариам отросли за это долгое путешествие и она уже не стремилась укоротить их — просто завязала в хвост на затылке. Расчесывать их было теперь бесполезно — за долгие месяцы путешествия они превратились в единое целое.

 Ущелья и тропы, ущелья и тропы. Мариам разглядывала огромные резные камни, которые стояли, как указатели пути и с изумлением думала о том, как ухитрились доставить сюда, в поднебесье, все необходимое для постройки крепости. Как караван за караваном двигались сюда, подчиняясь железной воле императора, чтобы воздвигнуть здесь, в диких местах, боевую цитадель.

И вот, повернув за очередной поворот ущелья, они увидели вверху черные стены. Это была крепость Кар-Кар.

                КРЕПОСТЬ

Дверь скрипнула. Мариам резко села на кровати, схватившись за меч. В дверном проеме склонился в поклоне солдат.

— Привет благородному князю, — сказал он. — Благородные кавалеры и благородный князь приглашают благородного князя на обед в его честь. После захода солнца, когда ударят пятый удар. Есть ли пожелания у благородного князя?

 — Согреть воды.
— Будет исполнено, — солдат поклонился и исчез.

 ...Мариам блаженствовала после месяцев грязи и ночевок в одежде. Огромный чан был полон водой, под ним был разведен огонь и она смогла целиком погрузиться в горячую воду. Она вычесала частым гребнем вшей и отскребла скребницей кожу. Она чуть не заснула прямо в чане, до того это было хорошо.

 Она умастилась, осушила кожу и принялась заниматься собой. В углу она обнаружила целую полку притираний и благовоний в изящных флаконах. Многие из них стояли здесь, видимо, многие годы, судя по слою пыли на них — солдаты плохо смотрели за порядком — но хорошо пригнанные пробки не дали запахам улетучиться и содержимому высохнуть. Она была поражена. Здесь, на полке, стояло целое состояние — древние, драгоценные благовония, которых сейчас невозможно было купить ни за какие деньги — они встречались только в романах. Их ценность еще увеличивали драгоценные флаконы, инкрустированные камнями и золотом, необычайно тонкой работы.

 Когда снаружи пронесся в воздухе тонкий долгий звон пятого удара, Мариам уже была готова. За ней явился солдат, который с поклоном попросил ее следовать за ним. Они долго шли по темным галереям, только шаги солдата да шуршание по полу одежды Мариам нарушали тишину. Через редкие бойницы проникали лучи лунного света. Мельком Мариам взглядывала в них — вокруг простиралась горная страна.

 Они подошли к высокой двери, из-за которой доносился нестройный гул голосов. Сердце Мариам замерло — сейчас она должна была встретить своего любимого.

 Солдат распахнул дверь и они вошли в огромную залу, посредине которой был накрыт стол. Вдоль него в живописных позах сидели и лежали офицеры крепости. Во главе стола сидел начальник  — благородный князь — подняв бокал с вином, он что-то рассказывал. Увидев вошедших, он поставил бокал на стол и приподнялся, приветствуя Мариам.

 Мариам низко склонилась в приветственном поклоне.

 — Приветствую всех благородных рыцарей, кавалеров, — произнесла она.
— Приветствуем тебя, благородный князь, — ответил начальник крепости.

Он поднялся, подошел к Мариам, взял ее за руку и подвел к одному из свободных сидений за столом. Место находилось рядом со стулом его самого. Видя такое расположение к ней, Мариам немного замешкалась и, почувствовав это, князь сказал:
— Пусть благородный князь не сомневается. Это место предназначено для него, поскольку уже давно не бывало у нас такого почетного гостя и давно не вызывался служить в крепости Кар-Кар выходец из столь благородного рода. Это большая честь для нас, здесь присутствующих, — он повел глазами по рядам сидевших. Те откликнулись нестройным одобрительным гулом. И лишь офицер, сидевший напротив, как показалось Мариам, посмотрел на нее враждебным взглядом. Это был огромный мужчина, на голову выше любого из присутствовавших, одетый в простую, темную одежду, в отличие от остальных. Рядом с ним сидело несколько молодых офицеров, которые также носили более простую одежду, чем остальные.

— Слишком молод благородный князь, вряд ли понимает он, на что обрек себя необдуманным поступком, — прогудел гигант.

 Мариам узнала голос — это был тот самый воин, который встретил их сегодня у ворот.

— Как бы то ни было, — повысил голос начальник, — это благородный поступок. И не забывайся, Догон. В крепости иногда нужнее умные головы, чем крепкие мышцы.

 Гигант что-то проворчал в ответ и опять принялся за еду.

 Князь опустился рядом с Мариам и хлопнул в ладоши. Солдаты внесли новую перемену блюд.

Князь представил всех присутствовавших — Мариам поняла, почему ее посадили рядом с князем — ни у кого здесь не было титула выше — все были простыми кавалерами. Разговоров почти не было — люди, видимо, привыкли друг к другу.

— Что слышно в столице, благородный князь? — поинтересовался начальник, потягивая из кубка вино.

 — К сожалению, последние два года я жил в своем поместье и совсем не бывал при дворе, так что вряд ли я могу рассказать что-то новое, — ответила Мариам. — Единственное, что можно сказать — тишина и спокойствие воцарились в империи и в ближайшее время вряд ли что-то возмутит их.

  — Не наблюдается ли новых мятежей?
Мариам запнулась. Почему он задал ей такой странный вопрос?

 — Два года назад был к нам прислан кавалер Алоха, — спокойно продолжал князь. —  От него мы многое узнали о мятеже, который мог бы потрясти самые основы империи. Мы, надобно сказать, очень ценим здесь мятежных офицеров. В них горит постоянный огонь, который они, не имея возможности выплеснуть наружу, обращают на благо службы. Мы чрезвычайно довольны службой кавалера Алохи и сейчас поручили ему одно из самых ответственных заданий — послали его с рекогносцировочной экспедицией по ту сторону границы, дабы прояснить немного, какая обстановка сейчас царит в пограничных деревнях.

 Многие хотели бы возглавить эту экспедицию…

 — А возглавил ее бунтовщик, который может воспользоваться этим случаем и перейти на сторону врага! — опять раздался голос гиганта.

 — Милый Догон, я еще раз могу повторить свою фразу о том, что нужнее в таких экспедициях. Если бы я послал тебя, то получил бы список сожженных и уничтоженных деревень. А мне это совершенно не нужно, тем более, что это может вызвать инциденты на границе. Тебе бы только упражняться в рубке — ты и так отнял работу у всех наших поваров — рубишь туши, которые поступают на кухню — к сожалению, мечом это делать не очень удобно, поэтому в жарком попадается требуха.

 Офицер побагровел, швырнул недоеденный кусок обратно на блюдо, поднялся, отвесил поклон и покинул комнату. Вслед за ним вышли те молодые офицеры, что сидели рядом с ним.

В комнате словно спало напряжение и вскоре завязалась оживленная беседа, во время которой Мариам постаралась изложить все самые последние новости, которые все выслушивали с жадным вниманием.

 Рассказывая веселые истории и весело смеясь, Мариам то и дело поглядывала на татуировку на лбу князя, которая была выполнена в архаичном стиле и думала, что могло привести сюда этого благородного князя и заставило его провести здесь большую часть жизни? Она рассказывала, шутила, а сама думала об Алохе, который в это время, подвергаясь многочисленным опасностям, скитался по ущельям на другой стороне границы. И неизвестно было, сколько еще продлится его отсутствие.

 Необычайно мил и приятен был старик князь, который вскоре, слегка захмелев, принялся рассказывать стародавние анекдоты о жизни при дворе старого императора. Многие из этих рассказов Мариам уже слышала, но в устах старого князя они звучали по-новому. Его старомодная придворная манера ничуть не поблекла за годы, проведенные в крепости. Мариам было очень хорошо. Она боялась только выпить слишком много вина, чтобы захмелев, не сказать чего-нибудь лишнего.

 Наконец, офицеры начали расходиться. Уходя, каждый раскланивался с оставшимися. Мариам вышла вместе с князем и раскланялась с ним в коридоре. Князь ласково улыбнулся ей и они разошлись, каждый в сопровождении слуг-солдат.

 Мариам вернулась в свою комнату, как на крыльях. Все вышло так хорошо, как только было возможно мечтать. Все тревоги забылись и на душе было так легко, как никогда за все последние годы. Она переоделась в ночное платье, причесалась, откинула покрывало на кровати, но, прежде чем лечь, подошла к окну и выглянула наружу.

 Огромная луна освещала горную страну, простиравшуюся до самого горизонта. Окно было высоко над ущельем. Где-то там скитался ее любимый, смысл ее жизни, без которого вся ее поездка, все тягости, перенесенные ею, окажутся ненужными. Мариам подняла руку и медленно провела ею по лбу в том месте, где, знала она, горят алые буквы: "Кар-Кар".

                ЖИЗНЬ В КРЕПОСТИ


 Проснулась она рано, так как привыкла вставать каждое утро, чтобы ее не застали врасплох. Она встала, оделась в форму и затянула ремни. Блистательный князь был теперь на службе и она не могла уронить чести своего рода, который преданно и верно служил императору.

 В окно врывалась зябкая утренняя прохлада. Было уже светло, но солнце еще не показалось из-за гор.

 На столе стоял маленький гонг, украшенный великолепной резьбой. Она посмотрела на него, но не стала никого вызывать и вышла без провожатых. Крепость уже проснулась. Пару раз ей встретились на пути солдаты, которые сгибались в низких поклонах.

 Она быстро сориентировалась в лабиринте коридоров — все они шли концентрическими кругами вдоль стен крепости, и повернула к центру. Вскоре она вышла на крытую галерею, окружавшую внутренний двор. Она встала у деревянной балюстрады, держась за столбик, и принялась наблюдать, как ьрудятся во дворе солдаты под руководством одного из тех молодых офицеров, которые вчера ушли с обеда вместе с Догоном. Почувствовав, видимо, ее взгляд, он поднял голову, но на его лице ничего не отразилось, он ограничился формальным поклоном. Мариам ответила ему тем же.

 Солдаты расставляли по двору деревянные конструкции — связанные вместе деревянные бревна и шесты разных конфигураций и грубые глиняные фигуры людей.

 Закончив, они отошли в угол двора. Офицер что-то сказал им и ушел в боковую дверь. Через некоторое время дверь распахнулась и появился Догон. Он был в полной боевой амуниции, хотя и не в тяжелом вооружении, в котором она увидела его впервые. Доспехи щетинились шипами, в руке он сжимал огромный двуручный меч. За ним следовали остальные офицеры. Они расположились в разных местах двора и застыли.

 Догон крикнул, и все они мерным шагом двинулись вперед.

 Несмотря на медленный шаг, он казался крутящейся мельницей, настолько быстро вращался его меч, производя удары, контрудары и выпады. По сторонам летели обрубки дерева. Все они двигались одновременно. Это было красивое и страшное зрелище, они напоминали заводных человечков, каких было много в детстве у Мариам. Те так же мелкими шажками передвигались по столу.

 Ее глаза словно заволокло дымкой, и на мгновение она вспомнила богатое поместье, подруг, с которыми она играла в детстве, отца, который появлялся в дверях, звеня мечом, и крупным шагом проходил в комнаты. Мариам кидалась ему на шею. Мариам была единственным исключением среди детей, которой позволялись такие вольности.

 Она смахнула перчаткой непрошенную слезу и, не обращая больше внимания на глухие удары снизу, пошла по галерее. Обойдя этот двор, она вошла в следующий, поменьше, а затем, миновав нескольких часовых, неожиданно оказалась на малюсеньком балкончике, который выходил на внешнюю стену. Он был высоко над землей, его закрывала прочная решетка, и он был так устроен, что, видимо, его почти невозможно было разглядеть наблюдателю вне крепости. По крайней мере, Мариам помнила, что внешняя стена ей показалась совершенно глухой, когда они подъезжали к ней.

 Там стоял князь. Он обернулся. Мариам склонилась в глубоком поклоне. Князь ответил небрежным кивком и продолжал смотреть на что-то внизу. Не оборачиваясь, он сделал Мариам знак подойти к нему.

 Внизу, в густой тени от стены, кто-то выезжал из крепости, но пока не было видно, кто. Наконец, они приблизились к границе тени, повернули лошадей и низко склонились в прощальном поклоне, видимо, заметив князя. Тот еле ответил кивком.

 Это были те самые сопровождавшие стражники, с которыми вместе Мариам проделала все путешествие. Она даже немного испугалась за князя, который так небрежно ответил на поклон людей императора. Она никогда до того не видела, чтобы так непочтительно относились к стражникам. Те повернули лошадей и тронулись в обратный путь, но Мариам была уверена, что поведение князя привело их в бешенство.

 Она вспомнила, что на вчерашнем обеде они также не присутствовали. Князь повернул голову. Видимо, мысли Мариам настолько отпечатались на ее лице, что он, улыбнувшись, сказал:
— Ты удивлен, благородный князь, что мы не относимся к ним с таким почтением, как другие? Да, мы недолюбливаем стражников. И наша крепость... — он улыбнулся, — возможно, сейчас единственное место в государстве, где они не могут обедать вместе с офицерами.

 Крепость Кар-Кар, милый князь, — единственное место, где мы можем поступать так, как боятся поступать все остальные. Мы старая гвардия императора и понимаем, что они преданы государю и готовы отдать жизнь за него. Мы уважаем их, как носителей государева повеления. Но любой из нас также отдаст свою жизнь за императора, не задумываясь. И разве можно сравнить такую жертву, как твоя жизнь, благородный князь, или жизнь кавалера Алохи, с жизнью этих ублюдков, неизвестно где рожденных и выращенных, как грязные щенки у нищего во дворе?

 И, отвесив поклон, он двинулся по проходу. Мариам осталась стоять, ошарашенная словами князя. Затем она медленно перевела взгляд на ущелье, где в изломах черно-белых линий спускались вниз четверо всадников с вышитыми на спинах вензелями императорского дворца…

 Пройдя по проходу, Мариам поднялась по лестнице наверх, на открытую площадку вверху стены. Там стояла стража — солдаты в полном обмундировании во главе с офицером, который тоже присутствовал вчера на пиру, Они дружески приветствовали друг друга и тот предложил ввести Мариам в курс дела.

 Прогуливаясь вдоль стены с Мариам, кавалер Рион рассказывал ей о системе защиты крепости и расположении постов. Он рассказал также о том, как нелегко бывает дежурить здесь, наверху, на палящем солнце и вечном ветру, особенно зимой, когда солдатам и офицерам выдают специальные дощечки с узкими прорезями, которые одеваются на глаза, иначе люди, которые долго смотрят на снег, слепнут. Со временем слепота проходит, но это сопровождается страшной болью и на несколько дней человек совершенно выбывает из строя.

— Часто ли происходят нападения на крепость, кавалер Рион? — спросила Мариам.

 Ее спутник помрачнел и замолк. Мариам поняла, что сказала что-то не то.

Кавалер остановился, посмотрел на горы, положил руку на рукоять меча и сказал:
— Я служу здесь десять лет, князь. И ни разу я не видел врага.

 Потрясенная Мариам не нашлась, что сказать. Впервые ей воочию явился весь ужас службы в крепости Кар-Кар — крепости на краю света. Впервые она поняла полностью смысл того, о чем писал ей в письмах родственник. Черная пропасть разверзлась у нее перед глазами. Люди в этой крепости действительно не боятся ничего и никого. Чего может бояться человек, который живет на краю вселенной?

 Уже много лет эта крепость никому не нужна. И лишь только закон службы и безысходность заставляет их оставаться здесь. Только смерть может быть страшнее крепости Кар-Кар. А после долгих лет службы и смерть, видимо, становится призраком.

  — Хочет ли благородный князь подняться наверх, на обзорную площадку? — поинтересовался кавалер.
 — Да, — ответила Мариам.

 Они прошли несколько шагов, и Мариам увидела ступеньки, вырубленные, казалось, прямо в вертикальной скале. Присмотревшись, Мариам поняла, что по ним можно взобраться, держась за специально выбитые рядом выступы. Риал приблизился к стене, жестом пригласил следовать за собой и ловко принялся взбираться наверх. Полы его одежды развевались по ветру, плащ хлопал по стене. Подавив в себе страх, Мариам полезла вслед за ним, стараясь не глядеть вниз — только вверх, хотя сапоги кавалера сбрасывали ей в лицо мелкие острые камушки. Постепенно лестница выполаживалась, и стало возможным идти по ступенькам, уже не держась руками за выступы.

 Они оказались на открытой площадке на вершине горы, к склону которой примыкала крепость. На площадке застыл часовой. Ветер раздувал полы его теплой одежды.

 — Там, — кавалер Риал показал рукой на чужую сторону. — Там, за горным хребтом, лежит благодатная долина, откуда и шли раньше многочисленные караваны через это ущелье. Это был самый короткий путь.

 Кавалер долго рассказывал. Его речь звучала красиво и поэтично, и Мариам знала почему. Рион никогда не видел этих караванов. Она внимательно взглянула в лицо кавалера и своим быстрым женским взглядом уловила горестную усмешку, которая искажала красивое лицо молодого офицера, сосланного сюда за какое-то серьезное прегрешение против императора. Он, видимо, был совсем мальчиком, только-только вышедшим из-под опеки родителей, когда попал сюда. Возможно, молодость и послужила причиной того, что его не казнили, а сослали сюда. Но Мариам не сказала ничего.

 — Многие ли убивают себя в крепости? — задала она жестокий вопрос.
— Самоубийством кончают только солдаты, — ответил кавалер. — Среди офицеров Кар-Кар самоубийств нет. Мы можем погибнуть только в бою. Мы... — на мгновение он запнулся. — Мы, князь, самая лучшая часть, которая есть у императора.

 Больше Рион не произнес ни слова. Так же молча они спустились вниз. Мариам попрощалась с кавалером и пошла осматривать крепость дальше. Она еще долго ходила по переходам. Наконец, колокол позвал всех на обед. О том, что это приглашение, ей сказал солдат, неожиданно появившийся перед ней из бокового прохода.

 За обедом князь, как всегда, шутил, но разговор быстро утихал, несмотря на хорошее настроение присутствовавших. Кавалер Догон, сидевший вместе со своими офицерами на одном конце стола, своим молчанием и каменным выражением лица мешал беседе. Шутки князя словно падали в бездну, на что он, впрочем, не обращал никакого внимания.

 — Что, кавалер Рион, — спросил он, — не видно ли каких признаков того, что возвращается обратно посланный нами отряд под началом кавалера Алохи?
 — Если бы такие признаки были, я бы сейчас же доложил об этом, князь, — почтительно ответил Рион.
 — А может, наш молодой князь что-нибудь заметил? У него свежий взгляд, еще не притупленный бесконечным созерцанием хребтов.

 Князь весело взглянул на Мариам. Чтобы скрыть румянец, Мариам пригнулась к столу.

 — Нет, благородный князь, я также ничего не заметил, — ответила она.
— Ах, молодые люди, молодые люди, — рассмеялся князь. — Чем вы только там занимались, наверху? Уж не влюбился ли кавалер Рион с первоговзгляда в благородного князя?

 У Мариам в ужасе замерло сердце, она с испугом вскинула глаза, но князь продолжал, все также глядя на кавалера Риона.

 — Иначе как же не смогли вы заметить одной очень важной приметы?
— Какой приметы, благородный князь? — с волнением спросил Рион.

 Князь протянул левую руку назад, солдат вынес какой-то большой предмет, накрытый платком и вложил ему в руку. Князь сдернул платок    —  под ним оказалась большая клетка, в которой сидел почтовый голубь.

— Прилетел голубь с запиской от Алохи? — радостно спросил Рион.

 Князь довольно рассмеялся.

— Да! И никто из вас этого не заметил. Но не переживай, благородный кавалер — эта обученная птица сразу влетела ко мне в окошко. Так что у тебя сегодня радость, кавалер Рион!

 Князь засунул руку за обшлаг рукава и достал оттуда свернутый трубкой листок бумаги.

 — Что же пишет благородный кавалер Алоха? — взволнованным тоном продолжал спрашивать Рион.
— Не волнуйся, сейчас все узнаешь, — князь поднес листок близко к глазам. — Алоха возвращается. Через два дня он рассчитывает быть в крепости. У них все нормально. Три человека погибли, сам Алоха ранен.
 — За это ранение он получит лишнюю ленту, — прошептал великан Догон. Он говорил это про себя, но в наступившей тишине, когда все слушали князя, его голос был слышен во всех уголках зала.

 Начальник крепости сунул письмо обратно и поднял голову. Лицо его стало мрачным.

 — Да уж лишней ленточки Алохе не миновать, а может быть и чего-нибудь покрупнее. И я об этом позабочусь лично.

 Обед закончился в полном молчании. Когда все расходились, князь подошел к Мариам и положил руку ей на плечо.
 — Благородный князь, — сказал он. — Ты очень нравишься мне. Давно не появлялось в крепости такого приятного человека, как ты. Не откажи мне в любезности зайти ко мне вечером в гости. Я думаю, беседа со стариком не слишком отягчит тебя.
— С удовольствием, благородный князь, — поклонилась Мариам.
— Прекрасно. Я пришлю за тобой слугу.


                ГОСТЕПРИИМСТВО КНЯЗЯ


 Вечером Мариам приняла ванну, одела лучшее платье из тех, что висело в шкафу, осмотрела себя в зеркало и осталась очень довольна. Из прозрачной глубины смотрел молодой красивый мужчина с тонкими чертами лица и благородной бледностью, в которого могла бы влюбиться любая девушка. Мариам немного жалела, что не может одеть ни один из тех нарядов, которые остались в заколоченном поместье. Ей очень нравился князь, его старомодные утонченные манеры, его легкий цинизм старого придворного, она с большим удовольствием пошла бы к нему в гости и в своем старом обличье.

 Она надушилась, поставила флакон на стол, взяла с полки круглый кожаный футляр с инкрустацией и, достав свиток старинной повести, прилегла на кровать почитать. Она уже не раз читала эту повесть, но свиток был так красиво написан, иллюстрации были такие прекрасные, что она с удовольствием углубилась в чтение и только стук в дверь отвлек ее от этого занятия.

 — Благородный князь, — в проходе стоял солдат, одетый в ливрею фиолетовых и зеленых цветов. — Благородный князь ждет Вас.

 Мариам встала, оправила платье и пошла вслед за посланцем.

— О, какая честь для меня! — Князь склонился в полупоклоне.

 Мариам отдала ему глубокий поклон. Солдат застыл у двери. Князь указал ей на сиденье возле стола, убранного со всей мыслимой роскошью, и хлопнул в ладоши. Вошли еще двое солдат, одетые также в странного цвета старомодные ливреи и в маленькие квадратные фиолетовые шапочки.

— Что это за одежда, князь? — спросила Мариам, когда князь отправил прислужников и также уселся за стол.

— О! Вы заметили, благородный князь? Это мои фамильные цвета. Эти ливреи были на моих слугах, когда я впервые прибыл в это благословенное место — крепость Кар-Кар. Слуги давно умерли. Они были уже пожилые люди — единственные, кто согласился по своей воле следовать за мной сюда. Они умерли, и теперь мне приходится одевать в эти ливреи простых солдат. Их ничему невозможно научить — вы же знаете — хороший слуга — это сын и внук слуги, когда воспитание впитывается в кровь. Так что мне остается только вздыхать и терпеть их неуклюжесть. И вспоминать... Хороший слуга, как и дворянин — это явления одного порядка, они взаимосвязаны и неразделимы, ибо дворянин в некотором роде также слуга — слуга императора, слуга многих других вещей. Поэтому так важно, чтобы они дополняли друг друга.

— Не часто мне удаются такие мгновения, как сейчас. Молодой придворный за столом, слуги в фамильных ливреях. Стол, богато уставленный — слава богу, я могу себе это позволить. Мне кажется, что я перенесся на четверть века назад, — лицо князя затуманилось. — Но потом я опять слышу свист горного ветра в ущельях и металлический звон побудки и все становится на свои места. До вас сюда прибыл кавалер Алоха. Но нам не удалось стать с ним друзьями — его душа стонет и мечется и ему некогда беседовать со стариком - начальником крепости, который, конечно же, говорит одни сплошные глупости. Но в вас, князь, я чувствую тонкую душу, которая сможет понять меня.

 Изящная рука князя взяла со стола кубок, украшенный тонкой резьбой.

— Давайте выпьем с вами, молодой князь, за крепость Кар-Кар. Я много размышлял здесь о смысле жизни и, мне кажется, пришел кое к каким любопытным выводам.

 Мариам также подняла кубок и пригубила его.

 Князь наблюдал за выражением ее лица.

— Это вино из моих личных запасов. Как жаль, что собеседников у меня не так много, как хотелось бы, а сам я не люблю пить в одиночку. Это вино хранится здесь еще с того времени, когда караваны шли через крепость Кар-Кар и мы обладали правом пропускать или не пропускать их. Вы бы видели князь, как мы жили тогда! Мы носили одежды, которые мог позволить себе разве что император, мы благоухали ароматами, один вдох которых стоил поместья. Вы видите мой стол? Это жалкое подобие того, на чем нам подавали еду в те времена. Но караваны шли сюда, потому что знали — мы не будем обдирать их, как липку. Да, мы брали, что нам хотелось. Но не больше. Нам не было отсюда ходу. А если у кого-то начиналась жажда богатства, то мы сразу же замечали это и понимали, что в одну ночь, погрузив сокровища на коня, он попытается скрыться. Вам может показаться странным, князь, но мы всегда точно знали, когда это произойдет. Я помню два таких случая. Это были офицеры низкого происхождения, такие, как Догон, — он поморщился. — Один из них был очень хорош собой и в него были влюблены многие кавалеры. Я помню, как он ужинал с нами и мы все знали, что он ужинает с нами в последний раз. Лишь он один не подозревал о том, что это так заметно, что знак богатства лежит на его лице. Многим было жалко этого красавца, ведь, как я уже сказал, многие тайно или явно были влюблены в него, но все понимали свой долг и молчали, хотя, я уверен, что некоторые ночью горько оплакивали его судьбу…

— Вы схватили его?

— Нет. Потому что если бы мы схватили их и устроили суд, то солдаты увидели бы, что между офицеров нет единомыслия и кто-то может изменить своему долгу. Нет. Просто несколько человек тайком отправились вслед за ним — ведь дорога здесь одна, и если ехать налегке, то легко догонишь груженого всадника — и убили его. Это нелегко, конечно, но другого выхода не было. Те сокровища, которые они успевали собрать, мы оставляли им — может быть, на том свете они смогли как-то воспользоваться ими.
 
 Но вот уже десять лет, как караваны перестали приходить. Что-то изменилось. То-ли они нашли другой путь, то-ли более выгодные рынки — мы не вдавались в подробности. И то, что вы видите сейчас, лишь малая часть той роскоши, которая царила здесь раньше.
 — Помещения отделаны с большим вкусом.
— Немудрено, что вы заметили это. Ведь крепость строил тот же мастер, который построил Большую пагоду в Тиль-Горне и летний дворец Его императорского величества.

 Глаза Мариам широко раскрылись.

— Что, знаменитый мастер Ог-Нор?
— Да. Я боюсь, что мало кто знает о его последнем, и, может быть, самом чудесном творении — этой крепости. Только те, кто прибывает сюда, узнают об этом. Но уже не могут никому рассказать. Он был сослан сюда с приказом построить эту крепость. В отличие от всех остальных, ему было обещано прощение, хотя он и не верил в это. Он был прав — среди его помощников был человек, который после окончания постройки должен был отравить его. Он строил крепость, как очередную пагоду, посвященную божеству. Требовал редчайшие строительные материалы, мрамор. К сожалению, мы не можем оценить этого в полной мере. Крепость почти никогда не бывает полностью освещена изнутри. Но, должен вас заверить, это чудесное зрелище. Я наблюдал это только один раз, когда у начальника крепости, который был до меня, случилось знаменательное событие — его племянник стал императором.

— Что?! — Мариам не поверила своим ушам.
— Да-да, — улыбнулся князь, забавляясь непосредственностью молодого человека. — Вы что же, не знаете, что отец императора сослал сюда своего брата, чтобы тот не мешал ему, и чтобы не было лишних претендентов на трон? Это было милостиво с его стороны. Я думаю, что его предки не задумались бы отдать приказ убить его. Так что здесь было самое избранное общество, какое только возможно себе представить. Император очень любил своего дядю и, пока он был жив, крепость снабжалась наилучшим образом. К сожалению, сейчас эта традиция утрачена. Императору нет дела до далекой крепости и мы живем все хуже и хуже. А когда умрем мы — старая гвардия, нас сменят люди, подобные Догону и его гарему.

— Гарему?

— Да, все они его любовники. Он совершенно не может обходиться без женщин. А, как вам известно, женщины не допускаются в крепости. Любая женщина, которая переступит порог укрепления, должна быть убита. Будь это даже императрица. Вы же помните ту старую историю, как однажды жена императора, властная женщина, попыталась нарушить эту традицию. Молодой придворный кинулся вперед и оттолкнул ее назад, за что и был казнен, но его семье император вознес зато великие почести и его сын был повышен в ранге. Ведь если бы императрица переступила через порог, то была бы умерщвлена. А завести любимую на стороне у нас нет возможности. Поэтому многие офицеры, особенно молодые, влюбляются друг в друга, хотя это и не поощряется. Но я считаю, что ничего страшного в этом нет. Вы же знаете, что в старые времена войско, выходя в поход, гнало с собой стадо овец. И не только для еды. И многие пажи, уходя на войну с господами, знают, что им придется выполнять роль любовниц и что за это их ждет хорошая награда. Но я считаю, что все-таки должно присутствовать какое-то чувство любви, а не просто скотское удовлетворение своих желаний. Ведь ни один мужчина не является целиком мужчиной и ни одна женщина не является целиком женщиной. Иначе на свет не появлялись бы гермафродиты.

 Мариам весело расхохоталась. Князь также рассмеялся.

— Вы очень нравитесь мне, — сказал он. — Угощайтесь.

 Он поднял обеими руками тяжелое золотое блюдо.

— Это наш фамильный рецепт. Я едва научил поваров готовить это. Весь пропах кухней, пока стоял возле них, ругая на чем свет стоит.

 Они долго сидели, пили вино и смеялись. Мариам порядком захмелела, поскольку не могла противиться князю, который сам, казалось, пил вино, как воду, совершенно не пьянея. Стукнула третья стража. Мариам собралась уходить, встала и отвесила церемонный поклон. Князь также тяжело поднялся со своего сиденья.

 — Мне было очень приятно побеседовать с вами, князь. Позвольте мне как-нибудь пригласить вас еще раз. Сейчас я покажу вам одну вещь.
Он подошел к стене и отодвинул расписанную яркими цветами шелковую ширму. За ней в нише висели разноцветные одежды. Он засунул руку между ними и извлек на свет огромный пакет из дорогой бумаги и бросил его на стол. Бумага развернулась, мелькнули яркие ткани. Это была богатая женская одежда.

 Мариам достала наряд и подняла его в руках. Это было платье придворной дамы, старое, шитое золотом и серебром. Платью было как минимум полвека. «Если одеть такой наряд, — подумала она, — то почувствуешь себя героиней старого романа». Она бережно погладила шелк рукой, затем, опомнившись, положила его обратно на стол.

— Я уверен, благородный князь, что вы хорошо играете на цитре.

— Да, конечно, — Мариам даже немного покраснела (она надеялась, что при тусклом освещении это не будет заметно) — я считался при дворе одним из лучших игроков.

— Иного я и не ожидал. — Князь уселся на свое место. — Видите ли, князь, у этой одежды долгая история, — он помолчал, затем продолжил.

— Ведь вы, уезжая сюда, оставили, несомненно, какую-нибудь даму, быть может даже не одну, рыдать по вас. Точно так же и со мной. Это одежда моей любимой. Мы расставались и я попросил ее передать мне в подарок тот наряд, в котором я в первый раз увидел ее. Она рыдала, а потом, по слухам, окончила жизнь самоубийством…

— Я бы хотел, князь, чтобы вы взяли эту одежду с собой. И как-нибудь пришли ко мне в гости, одев это платье, распустив узел на затылке и сыграли мне на цитре. У вас высокий голос и мне будет это чрезвычайно приятно. Это просьба старика и я попросил бы вас уважить ее.

 Мариам стояла, не зная, что делать. Но пути назад не было. Отказаться было невозможно и она склонилась в низком поклоне.

— С величайшим удовольствием я выполню просьбу благородного князя, — сказала она, прижав руку к груди в знак почтения.


                В ОЖИДАНИИ ЛЮБИМОГО


 Мариам была в отчаянии. Она запутывалась все дальше и дальше. Она обрекла себя на существование мужчины, офицера, не имея к этому ни пристрастия, ни желания. Ее охватывал ужас при одной мысли о том, что с кавалером Алохой может случиться беда и он не вернется из своего путешествия. После прилета голубя прошла уже неделя, а о них не было ни слуху, ни духу.

 Мариам несла службу так же, как другие. То, что она плохо разбиралась в уставе, несмотря на старого пьяницу-преподавателя, никого не смутило, наоборот, это только порадовало всех, так как дало возможность немного поучить шикарного придворного щеголя и покрасоваться перед ним.

 Кавалер Догон и его люди просто не замечали ее и кривили губы при ее оплошностях, хотя при встрече неизменно отвешивали глубокие поклоны. Все-таки она была на ранг выше любого из них и она понимала, что, если до ее прибытия сюда они все имели равные шансы выдвинуться, то теперь предпочтение отдадут ей. Ее высокий ранг сослужил ей хорошую службу, но теперь ей было бы более выгодно быть простым кавалером. Чтобы хоть как-то отвлечься от грустных мыслей, она принялась брать уроки фехтования.

 Вечерами она читала или расчесывала перед зеркалом волосы. Или ходила на крышу крепости и смотрела на закаты, которые были здесь неописуемой красоты. Она жалела, что так мало занималась рисованием, тогда бы ей удалось запечатлеть эти краски на куске шелка.
Она бы с удовольствием гуляла по окрестностям, но вылазки разрешалось делать только вдвоем или втроем, а ей совершенно не нужна была ничья компания. Да ни у кого и не возникало такого желания. Они все здесь привыкли жить в замкнутом пространстве крепости, как матросы корабля в плавании.

 Она ждала, когда от князя придет приглашение на ужин. Она страшно боялась этого дня и в то же время ей хотелось опять почувствовать себя женщиной, уложить свои волосы в сложную прическу, может быть, даже накраситься. Хотя она понимала, что ей придется ограничиться простым переодеванием. Она одевала старинное платье и видела в зеркале, как она красива. Как героини старых романов, также искавших своих любимых. Иногда она думала, что надо начать самой писать историю своей жизни, чтобы когда-нибудь кто-нибудь смог прочесть про Мариам, которая ради любимого превратилась в мужчину.

 Через несколько дней после ужина с князем с ней произошел ужасный случай. Поздно вечером она отправилась справить малую нужду. Она делала это обычно вечером, поскольку боялась, что кто-нибудь застанет ее там. Из-за этого ей приходилось ограничивать себя в питье.
Она сидела там, когда неожиданно донеслись тяжелые шаги и внутрь вошел Догон, который дежурил в этот вечер по крепости. Внутрь проникал свет от светильника в коридоре и все было видно. Мариам перепугалась настолько, что не могла отвести взгляд от вошедшего. В страхе она решила, что Догон каким-то образом узнал о том, что она женщина и тут же, прямо в нужнике, изнасилует ее, зарубит и потом объявит об этом всем. Она сидела на корточках, окаменев от ужаса и смотрела, как он отгибает полу одежды и достает свой орган, огромных, как показалось ей, размеров. В этот момент, он, действительно, мог бы сделать с ней что угодно — она не смогла бы сопротивляться. Она сидела, как завороженная и смотрела, как офицер справил свою нужду и тяжело ступая, удалился. Шаги его гулко отдавались под сводами коридора.

 Мариам сидела, не в силах подняться, словно кровь покинула ее жилы. Наконец, опираясь рукой на стену, она все-таки смогла это сделать и добраться до комнаты. Закрыв за собой дверь, она зажала себе рот рукавицей, упала на кровать и с ней случился приступ жесточайшей истерики. Она боялась, что ее рыдания и крики услышат в коридоре. Она не смогла даже прийти на ужин, сославшись на пост.

 Уроки фехтования давал ей кавалер Рион. Оказалось, что каждое утро он тренируется в одном из двориков и с удовольствием согласился заниматься с ней. В комнате Мариам была стойка с мечами старинной работы и она облюбовала один из них. Рион рубился очень элегантно, экономными движениями переходя от атаки к обороне и обратно. Лишь пару раз Мариам удалось выиграть у него, применив хитрый прием, который показал ей отставной солдат.

 Потом ей пришло в голову, что надо было как-то объяснить, почему офицер и благородный князь совершенно не умеет владеть мечом, но, по счастью, Риону ни разу не пришло в голову поинтересоваться этим. Дело могло было быть в деликатности молодого офицера, но Мариам показалось, что он просто вообще ни на что не обращал внимания. Мариам думала, что дело в том, что его чувства притупились за время пребывания в крепости, но потом отметила, что глаза Риона загораются при упоминании об Алохе. Чувствуя, что найдет в нем благодарного собеседника на эту тему, она принялась чаще спрашивать его о любимом. Ей хотелось говорить об Алохе самой, но слушать также доставляло удовольствие. Она с изумлением отмечала, что Рион говорит об Алохе почти теми же словами, какими говорила бы она. Он описывал до мельчайших подробностей его прибытие в крепость и, хотя разумом она не могла поверить, что Алоха въехал внутрь, словно сказочный принц, но ее сердцу хотелось верить в это. Он говорил о том, как красив кавалер Алоха, как он элегантен и ее губы шептали, повторяя эти слова за ним. Ей в голову даже не пришло заподозрить тут что-либо, как кавалеру Риону не пришло в голову, что странно, что она не умеет фехтовать, поэтому ее как громом поразило признание Риона, что он влюблен в Алоху.

 Рион, видимо, почувствовал расположение к Мариам, которая так внимательно выслушивала его, а кроме того, ему льстило внимание благородного князя, близкого ко двору, который понимает гораздо больше его, выходца из простого рода. Поэтому он доверялся Мариам, как старшему, несмотря на то, что был лет на десять старше ее.

— Он так красив. Так красив. Я безнадежно влюблен в него. Но он не знает об этом. Что-то лежит у него на душе. Что-то гнетет его. Возможно, кто-то остался в столице, кого он любил. Но я надеюсь, что годы в крепости заставят его забыть о том человеке. И тогда он увидит мою любовь и убедится в ее силе.

 Он высказал свое признание во время поединка, и некоторое время после этого поединок напоминал театральное представление. Мариам была так поражена, а Рион так погружен в свои мысли об Алохе, что мечи их двигались, не касаясь друг друга. Рион опомнился первым, чуть отступил и с изумлением смотрел, как Мариам задумчиво наносит удар по воздуху.

— Благородный князь так поражен моему признанию? — с улыбкой спросил он.

 Мариам опомнилась, весело рассмеялась, чтобы скрыть смущение, и двое влюбленных продолжали фехтовать. Через некоторое время, сославшись на усталость и срочные дела, она удалилась в свои покои, села и обдумала там эту странную ситуацию, в которой оказалась она, заявление Риона и то, насколько все это может осложнить ее существование. Странные чувства она испытывала к Риону. Умом она понимала, что должна была чувствовать что-то вроде ревности, но кавалер сам признался в том, что Алоха не обращал на него никакого внимания. Мучило Мариам другое — думал ли Алоха при этом о ней или о ком-нибудь другом?

 Но выяснить это было возможно только при встрече. И впервые она испугалась этой предстоящей встречи. Поскольку Алоха мог выкинуть ее из своего сердца. Или все их взаимоотношения с его стороны — была только шутка. И что будет тогда с ней, которая обрекла себя на двойное заточение — в крепости Кар-Кар и в облике мужчины. И оба — на всю оставшуюся жизнь…


                ВИЗИТ


 Солдат нашел ее в одном из коридоров, где она гуляла, повторяя любимые стихи. Солдат передал приглашение, она поблагодарила. Записка была на фиолетовой бумаге с золотым гербом в углу, написанная собственноручно князем.

 «Жду вас, благородный князь. Как мы договорились».

 Внизу стояла печатка.

 Отказаться или было невозможно. Весь вечер Мариам пыталась придумать, как вести себя в этой ситуации, но ничего придумать так и не смогла.

Дверь ее комнаты не закрывалась на задвижку — обычная предосторожность в крепостях, поэтому она отгородилась от двери ширмой и принялась приводить себя в порядок перед встречей. Она накрасилась, но потом аккуратно обтерла лицо салфеткой. Затем она начала делать прическу. Нужно было сделать так, чтобы было похоже, что волосы укладывала неумелая рука, но она увлеклась и сделала себе одну за другой несколько сложных причесок в старинном стиле, так, чтобы они подходили к платью, любуясь на себя в зеркало. Под конец она остановилась на самой простой, чтобы волосы окаймляли лицо четырехугольником. Она решила, что нужно доставить старику как можно больше удовольствия. Лучше не возражать ему и сделать все, как он хочет. Шпилек она воткнула совсем мало, но постаралась выбрать из тех, что были в пакете, врученном ей князем, самые изящные. Запахнув платье, она с удовольствием увидела, что грудь почти не приподымает тяжелую, шитую золотом ткань, но все равно, несмотря на запах, она могла случайно распахнуться, так как никаких завязок не было, за исключением широкого пояса. Поэтому она предпочла дополнительно перетянуть грудь алой материей, чтобы создать видимость яркого белья. Выглядело это красиво. Тем более, что дама князя была невысокого роста — под стать своему возлюбленному, и платье имело недостаточно складок, чтобы сидеть достаточно свободно. Она сидела с горящими по бокам светильниками, глядя на свое отражение. Она никогда не была толстой, а тут исхудала еще больше, и из зеркала глядела статная высокая женщина с бледным лицом, из тех, что приносят страдания своим любимым. Рука ее потянулась за помадой, чтобы как-то скрасить цветом эти бледные щеки, смягчить это страстное, мучительное лицо, которое глядело на нее из рамы. Рука дважды набирала помаду... и дважды она вытирала ее о салфетку. Это было бы чересчур. Она была бы рада доставить князю удовольствие, но это могло быть воспринято как крайняя степень угождения.

 Она встала и прошлась. Было странно снова ощущать на себе свободную шуршащую ткань, снова чувствовать на ногах легкие золоченые туфли. Это опять была она — Мариам-женщина, и в то же время женщина, странно отличавшаяся от прежней Мариам. Откуда взялась она здесь, в комнате офицера пограничной стражи? Это мог  быть только призрак, здесь, где воют свирепые ветры и стражи сжигают себе глаза о снег, лежащий даже летом в расселинах скал. Мариам подошла к зеркалу, приблизила свое лицо к гладкой поверхности и поцеловала эту женщину в губы, холодные и твердые, как металл. Ей захотелось обнять незнакомку, обхватить ее руками, забыться. Она ощущала почти физическое возбуждение, глядя на эту незнакомую высокую женщину. Чтобы как-то удовлетворить свое желание, она обхватила себя руками. Женщина в зеркале сделала то же самое. Мариам провела руками по груди, по бедрам, затем спрятала в ладони свое разгоряченное лицо.

 Металлический звук донесся извне, повторившись трижды. Звонили последнюю стражу. Издалека донесся вибрирующий переклик часовых и затих вдалеке.

 Последняя стража!

 Ей пора было идти. Князь ждал ее.

 Сняв со стены длинный темный плащ, который закутал ее до самых пяток, она загасила все светильники, кроме одного и выскользнула из комнаты. Она двинулась было своей обычной походкой, но поняла, что это невозможно. Женские каблуки начинали громко стучать. В темных переходах стояли часовые, поэтому она старалась идти как можно тише, мелкими шажками, в результате, как она чувствовала, как никогда раньше была похожа на спешащую женщину.

 Слава богу, кроме часовых она никого не встретила по пути. Она подошла к двери князя и стукнула в нее маленьким молоточком, который висел посередине.

— Входите, — раздался голос князя.

Мариам вошла. Она покраснела и поэтому ей было неприятно, что комната ярко освещена светильниками.

— О-о, — заходите, заходите!

 Князь, одетый в роскошный халат, подошел к ней, склонясь в глубоком поклоне и показывая рукой в сторону накрытого стола. Мариам было чрезвычайно неловко, так как она ощущала себя женщиной, которая пришла на свидание к мужчине и эта роль была совершенно новая для нее. Она споткнулась, когда шла к столу и чуть не упала — слезы чуть не брызнули из ее глаз. Она уселась, стараясь держаться прямее, чтобы не распахивалось платье.

— О, я так польщен, что вы откликнулись на просьбу старика! — князь продолжал склоняться в глубоком поклоне.

 Было видно, что он действительно взволнован. «Да и немудрено, — подумала Мариам. — Он не видел женщин, наверное, несколько десятков лет». Впервые она почувствовала всю комичность ситуации и это помогло ей прийти в себя.

— Вас не будет смущать, князь, если я буду обращаться к вам "госпожа"?
— Нет князь, нисколько.

 Голос Мариам балансировал на грани того низкого тона, которым она говорила обычно. Она даже не понимала, какое впечатление оказывает на князя.

 Но дальше все пошло очень хорошо. Она, молодая дама, была в гостях у придворного, который старался развлечь ее. Хотя никогда она не была в гостях у мужчины, да еще в такой час.

 Князь, как всегда, был весел и обаятелен. Казалось, что запас его историй просто неисчерпаем. Комната была просто-таки залита светом от многочисленных светильников, стоявших вокруг. Мариам спросила, откуда князь взял их в таком количестве и он, смеясь, начал рассказывать о том, откуда взялись они в крепости, о том, как купцы старались скрыть самое ценное, что было в их грузе и как офицеры ухитрялись отыскивать спрятанное в самых невероятных местах — под юбками у наложниц, в чанах с маслом, в высоких меховых шапках, в копченых окороках.

 Князь ухаживал за ней, как за женщиной. Мариам чувствовала, что не может противиться обаянию этого человека и когда рука князя, как бы невзначай, ложилась на ее талию, она испытывала приятное возбуждение. Они пили, разговаривали и веселились, и князь не забывал подливать вина в ее кубок.

— Не откажет ли госпожа мне в одной просьбе? — неожиданно спросил он.
— В какой именно? — весело спросила Мариам.

 Князь подошел к стене и извлек из стенного шкафа изящную цитру с длинным грифом, украшенную красивой резьбой.

— Не откажите в любезности, госпожа и спойте мне какую-нибудь старинную мелодию. Например, "Жемчужина на берегу". Он ловко подхватил инструмент и наиграл на нем начало мелодии, после чего с поклоном передал цитру гостье.

 Мариам взяла инструмент, устроила его на бедре, пробежалась пальцами по струнам, убедилась, что он настроен и запела свою любимую: "Девушка, одевающая шарф". Князь опустился напротив нее, очарованный зрелищем. На лице его застыла улыбка. Он не мог скрыть обуревавших его чувств. Мариам чувствовала легкое головокружение от выпитого вина. Она чувствовала, что очаровательна сегодня и видела, как действует это на старого князя. Страх пропал. Она пела песню за песней, зная, что ее низкое сопрано вполне сойдет за высокий мужской голос. Звуки цитры наполняли всю комнату, которая была словно специально создана для музыки. Она играла старые мелодии и князь подпевал ей тихим голосом и подливал вина в кубки. Она отпивала глоток и опять пела — вперемешку старые и новые песни. А князь полулежал на своем ложе и пил вино. Мариам теряла голову и начинала вести себя совершенно по-женски. Она ощущала себя так, словно сидит со своим отцом, который доволен, слыша, как поет его девочка. Это было что-то родившееся из детских мечтаний, поскольку ее суровый отец никогда не допустил бы такого. Он редко ласкал детей.

 Единственное, что можно было ожидать от него — улыбка и легкое прикосновение к голове, после чего улыбка гасла, лицо принимало обычное стремительное выражение и он удалялся…

 Но вот наступил момент, когда Мариам поняла, что не может больше противиться усталости. Князь, видимо, тоже устал. Его лицо осунулось и было покрыто каплями пота. Мариам отложила цитру в сторону, встала, подошла к князю и открыла было рот, чтобы распрощаться, но старик прервал ее низким голосом, совсем не похожим на обычный.

— Не могли бы вы мне князь, — сказал он, подымаясь. — Не могли бы вы мне оказать одну услугу, как продолжение столь приятного вечера. Я признаюсь вам честно — я давно не испытывал такого удовольствия. И мне хочется завершить вечер достойно. Уже мног лет я не испытывал такого возбуждения. Помогите мне, князь.
И с этими словами он взял руку Мариам и, откинув полу халата, сунул ее себе под рубаху, к члену. Мариам ощутила рукой расслабленный старческий орган, мягкий и безвольный, похожий на горячий клубок шерсти и вдруг, к своему ужасу, почувствовала, как он оживает, твердеет и поднимается под ее рукой.

— Помогите мне, князь, — сказал начальник крепости и зашел за спину Мариам.

 И тут только Мариам осознала, что возбужденный князь хочет, чтобы она помогла ему взять ее, не подозревая о том, что она женщина.

 Мариам не знала, что делать. Она думала только о том, что сейчас князь поднимет ее платье и все поймет, увидит, что перед ним не мужчина и зарубит ее на месте, как полагается по уставу. Тонкая, но сильная рука князя легла ей на плечо и, подаваясь ей, Мариам нагнулась. За спиной слышалось тяжелое дыхание князя, затем князь глубоко вздохнул, его рука скользнула вдоль бедра женщины и он отодвинулся, Мариам выпрямилась и повернулась.

 — Спасибо, князь, — улыбаясь, сказал начальник крепости. — Как видите, старик не смог ничего сделать. Но надо сказать, что действие, которое вы произвели на меня, было просто необычайным. Прощайте, не обижайтесь на старого придворного.

 — Что вы, князь, — Мариам заставила себя через силу улыбнуться. — Вы самый замечательный собеседник из всех, кого я когда-либо встречала.

 Она запахнулась в свой плащ и выскользнула из комнаты. Когда она бежала вдоль длинных коридоров, забыв о том, что надо соблюдать осторожность, то пережила еще одно неприятное ощущение — поворачивая, она столкнулась с Догоном, который  ждал, стоя у бойницы. Они обменялись мимолетными взглядами и Мариам поняла, что нажила себе лютого врага.


                ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ


 Она долго не могла заснуть и лежала, глядя в темный потолок с какой-то бессмысленной опустошенностью. Ее мысли витали далеко. Она то ощущала себя лежащей на своей девичьей кровати, то возле ложа умирающего брата, то в Лазоревых покоях при дворце, где обычно располагались фрейлины. Забытье переходило в сон. Сон в бодрствование. Она с трудом понимала, где находится. Она стонала и вскакивала с постели, думая, что это стонет умирающий и ей нужно подать воды, а затем, увидев в окне светящиеся белым горные вершины, приходила в себя и, напившись воды из серебряного кувшина, стоявшего на столе, опять валилась на влажные, пропитанные потом простыни, распахивая мокрый ворот рубашки, чтобы прохладный воздух хоть немного охладил ее грудь. Под конец, после седьмой стражи, она забылась наконец надолго и заснула, разметавшись на постели. К ней приходили цветные сны, все в красных и багровых тонах, даже небо в этих снах имело красноватый оттенок.

 Громкий бой барабанов разбудил ее. Она очнулась, увидела, что лежит, не укрытая одеялом. Быстро укрывшись, она прислушалась.

 Происходило что-то необычное. Во всей крепости ощущалось движение. По коридору кто-то бежал, слышались крики, громкий бой барабана — все было очень необычно.

 Мариам вскочила, натянула на себя мундир, сапоги, сунула в ножны меч и подошла к окну. При одном взгляде на долину она поняла, в чем дело. С чужой стороны в крепость медленно втягивался хвост каравана. Это был не торговый караван, так как все всадники были в латах. Это вернулся ее любимый. Мариам хотела бежать туда, где он находился, чтобы узнать, все ли с ним в порядке, но тут же поняла, что это опасно. Неожиданная встреча могла вызвать нежелательные последствия, поэтому она сдержала свое нетерпение.

 Она вернулась к столу и тщательно привела себя в порядок. Все должно было идти обычным чередом, чтобы дождаться подходящего для встречи момента. Раздался стук в дверь.

— Войди! — крикнула Мариам.

 Солдат вошел с низким поклоном и торжественно пригласил ее от имени князя на обед, который тот дает в честь успешного завершения разведки.

— Все ли в порядке с благородным кавалером Алохой? — небрежно, драпируясь в плащ, спросила Мариам.

— Благородный кавалер немного ранен, но в остальном он в полном порядке, — ответил солдат и, еще раз поклонившись, исчез.

 Мариам еще раз выглянула в окно. Уже начинало холодать, чувствовалось приближение зимы. В комнате приходилось разжигать камин. Снежные шапки на вершинах гор увеличились в размерах. Иногда по утрам уже шел снег. Обед должен был состояться после второй стражи. Оставалось совсем немного времени.

 Она вышла из комнаты, спустилась на галерею и прошла по многочисленным дворикам. Повсюду по углам лежало снаряжение. Седла, вьючные мешки. Люди в запыленной и выгоревшей форме устало распаковывали тюки. Их лица заросли густыми бородами. Мариам хотела посмотреть на кавалера и в то же время она боялась этой встречи. Она знала, что это маловероятно, так как он должен сейчас переодеваться, чтобы предстать перед князем для доклада.
На галерее напротив мелькнуло что-то цветастое. Мариам присмотрелась — там стоял кавалер Рион, одетый в яркий плащ, которого никогда раньше Мариам не видела. Он стоял, мечтательно глядя в даль и Мариам поняла, что неподалеку находятся покои Алохи. Бедный влюбленный кавалер, одев свою лучшую одежду, стоял, чтобы хоть невзначай встретить Алоху. Мариам улыбнулась, уловив сходство в их поведении, но тут же ей стало грустно. Она не могла позволить себе даже этого, а вынуждена была бродить по галереям, стараясь не приближаться к тому месту, где она могла бы его встретить. Она круто повернулась, поднялась опять в свою комнату и просидела до тех пор, пока не ударили вторую стражу и солдат, уже одетый в парадный мундир, не пригласил ее на обед в честь прибывших.

 Мариам поглубже натянула парадную шапочку, подняла воротник и пошла за солдатом. Но все, слава богу, окончилось благополучно. Зала была освещена не очень ярко, как выяснилось потом — из-за болезни кавалера, который немного повредил глаза из-за свежевыпавшего снега на подходе к крепости.

 Князь представил Алохе нового офицера. Тот любезно улыбнулся, отдал поклон, но видно было, что ему с трудом удается разглядеть вновь пришедшего своими глазами с красными веками, которые все время щурились. Кавалер Рион был здесь же. Он принялся что-то восторженно рассказывать ему, расписывая достоинства благородного князя. Кавалер Алоха слушал его в полуха. Выглядел он усталым и измученным, правая рука его висела на перевязи.

 С болью Мариам увидела, как изменился любимый. И следа не оставалось в нем от той веселости, за которую она больше всего любила его. Он был безразличен ко всему. Видно было, что ему все равно — сидеть ли здесь в крепости или сложить свою голову на поле брани. И тем не менее, увидев его, она поняла, что любовь ее жива. Она опасалась, что увидев Алоху, поймет, что ошибалась, что то, что она совершила, было напрасно — мучения, которые она претерпела во время путешествия, тайные похороны брата, жизнь в крепости. Она иногда думала о таком вечерами и это страшило ее больше, чем что-либо иное. Но сейчас, пытаясь сосредоточиться на еде, она чувствовала, как оживает ее любовь, все это время скрывавшаяся от воздействия окружающего в раковине безразличия. Она чувствовала, как при виде любимого она опять обретает прежнюю силу, ту силу, которая заставляла ее, прикладывая лекарство на лоб брата, думать не об умирающем, а о чужом человеке, которого едва ли три раза она встречала без свидетелей.

 Алоха сидел, облокотившись о стол и большими глотками пил вино. Рука, видимо, беспокоила его, так как он иногда прерывал свой рассказ и морщась, придерживал ее. Он говорил почти весь обед, рассказывая о том, как проходила разведка. Они опустились совсем низко, почти до самой долины, до крупного селения. Жители его, видимо, заметили отряд, так как на обратном пути они наткнулись на засаду. На них в узком ущелье принялись скатывать сверху камни. Трое погибло. Пятеро, и он сам в том числе, были ранены. Никаких гарнизонов в селениях они не обнаружили. Жители, видимо, атаковали их из врожденной нелюбви мирных жителей к военным любого рода, которые живут за их счет.

 Догон отпустил несколько язвительных замечаний относительно "боевой раны", полученной кавалером. Его свита подобострастно хихикала. Алоха не обращал на это внимания, но князь сделал резкое замечание Догону, которое, как ни странно, не возымело обычного благотворного действия. Догон встал и ушел, отпустив еще какое-то замечание. Все это напоминало уже открытое неподчинение, лицо князя побагровело, но он сдержался. Чувствовалось, что атмосфера весьма накалена.

 После ухода Догона, как обычно, атмосфера разрядилась и беседа потекла спокойно, дружески и весело.

 Незадолго до конца ужина Мариам отклонилась и ушла в свою комнату. Ей нужно было выждать время до тех пор, пока кавалер не останется один. Это следовало делать осторожно, так как кто-нибудь мог увязаться к нему в гости, хотя бы тот же кавалер Рион, хотя это не очень соответствовало обычным взаимоотношениям офицеров.

 Снежные горы за окном словно издевались над ее состоянием своим холодным величием. Она достала кувшин с вином, откинула пробку, которая повисла на тонкой серебряной цепочке и налила себе половину кубка. Уселась за стол. Стол всегда стоял скрытый ширмой от двери. На нем стояло несколько флаконов с притираниями, зеркало в тонкой гравированной оправе, несколько свитков любимых книг. К сожалению, книги были любимыми как бы по воспоминанию. Герои и героини, прежде казавшиеся живыми, теперь подернулись дымкой. Ее странное несуществование как самой себя, казалось, поглощало мысли, вздохи — все чувства раздавливались этой страшной чугунной тяжестью. И не было дороги назад.

 Она отпила вина, раскрыла один из свитков, провела рукой по гравюрам. Читать не хотелось.

 Она давно уже жалела, что не очень набожная. Видимо, в такой атмосфере необходимо иметь что-то, во что надо верить. Бога, или императора. Устав или... любимого. Она зажгла свечу, приблизила свое лицо к зеркалу. Медленно осмотрела его. Много новых морщин прибавилось на нем. Сухой воздух, ветер, жаркое солнце наложили на него отпечаток даже за это недолгое время. Она подумала, что вскоре ее лицо станет темным, как у жительницы горной деревни, которую они встретили, минуя последнее человеческое жилище. Отставив в сторону свою стирку, она стояла на камне и, как ребенок, смотрела на проходивший караван, пока один из сопровождающих не стегнул ее кнутом. Та завизжала и бросилась бежать, подпрыгивая, как заяц.

 Все. Пора было идти. Она неожиданно почувствовала всем своим существом зов судьбы. Что-то говорило ей: "Пора!"

 Она встала, накинула плащ и вышла. Уже стемнело. Она шла мимо часовых, стоявших под горящими факелами, едва отвечая на приветствия. Она не чувствовала никакой усталости после долгого дня. Она вообще ничего не ощущала, ее тело лишилось ощущений. Ей приходилось поглядывать себе под ноги, чтобы убедиться, что они несут ее в нужном направлении.

 Какой-то офицер хотел побеседовать с ней, она отделалась малозначащими словами и исчезла в проходе, оставив собеседника с выражением обиды на лице. Вот наконец и дверь, за которой апартаменты кавалера Алохи. Эта комната называлась "серебряный покой" и в ней обычно жил заместитель начальника крепости. То, что Алоху поместили сюда, означало, что князь считает его своим преемником. "Догон будет разъярен" — мимолетно мелькнуло в голове.

 Она глубоко вздохнула, взялась за фигурную резную рукоятку, изображавшую сказочного единорога, толкнула дверь и вошла.

Она застала кавалера сидевшим возле стола, на котором были расставлены кувшин с водой, глубокая миска и куски полотна. Он сидел полуобнаженный, его одежда, спущенная с плеч, свисала до пола. Он с изумлением взглянул на вошедшего. Его рука была размотана и Мариам увидела, как ужасна рана, которую нанес ему камень. Практически вся мякоть с предплечья была содрана. На столе лежали обрывки грязных пелен и Алоха бережно омывал свою рану губкой.

 Посещение незнакомого офицера настолько его удивило, что он даже не предпринял никой попытки приветствовать человека, вошедшего к нему. И пока Мариам шла к нему, выражение лица его менялось, становилось ждущим, словно он почувствовал что-то знакомое в приближавшейся фигуре. Но он так и не сказал ни слова. Даже тогда, когда Мариам подошла к нему, опустилась перед ним на колени и нежно поцеловала край его ужасной раны…


                КРАТКОЕ ВРЕМЯ ЛЮБВИ


Время проходило теперь в забытьи. То состояние, которое она ощутила, когда шла по коридору к покоям Алохи, теперь заполнило всю ее жизнь. Она продолжала, как и прежде, нести караул и старалась не обмениваться с ним ни словом, ни жестом, помимо формальных поклонов. Тем жарче и отчаянней были их ночные встречи. Это было забытье и чад — каждое прикосновение было, как ожог и каждый взгляд — откровением. Его обнаженное тело приводило ее в исступление, ей не хватало губ, зубов, рук, всей кожи, чтобы охватить, ощутить его. Она страдала весь день. Она ела пищу, которую подавали за столом, не чувствуя вкуса и мечтала о том мгновении, когда ее руки смогут прикоснуться к нему. Она ходила в карауле, а перед ее глазами был любимый, идущий к ней. Она лежала в своей комнате на кровати в ожидании вечера и корчилась от непреодолимой страсти.

 Вечером она уходила из своей комнаты и старалась так подгадать свою прогулку, чтобы оказаться с наступлением темноты около его двери, чтобы, предварительно оглянувшись, скользнуть внутрь. Он уже ждал ее в широком халате, который легко соскальзывал с плеч, свежий и надушенный и они исступленно целовались, соскучившись за день друг по другу. Когда она вступала в комнату и видела его, ей казалось, что в глазах что-то вспыхивает. Она жаждала его. Ей не нужны были любовные битвы — ей достаточно было видеть его, чувствовать его, обнимать его, целовать его руку. Но он, истосковавшийся по женщинам за время своего пребывания в крепости, реализовывал свои странные желания, все стадии которых он прошел за это время и она с удовольствием подчинялась ему, какими бы странными они ей не казались. Ей было приятно, потому что она чувствовала, что это приятно ему и это передавалось ей. Они стонали от наслаждения, а свет светильников качался от ветра, проникавшего сквозь неплотно закрытые окна, кидая отсветы на их обнаженные тела.

 Несмотря на все меры предосторожности, скоро все в крепости оказались осведомлены об их отношениях друг с другом. В первую очередь Мариам ощутила это по отношению молодого кавалера Риона, который с чутьем, свойственным всем влюбленным, первый ощутил то, что происходило. Их задушевные беседы прекратились. Кавалер обменивался теперь с Мариам только церемонным поклоном.

 На эту тему пошутил даже князь, когда он, по обыкновению, проверял внешние караулы. Что он сказал, Мариам не запомнила, но шутка ясно показала, что все в крепости достаточно осведомлены об отношениях кавалера Алохи и благородного князя. Мариам вспыхнула так, что даже князь это заметил и добродушно сказал ей что-то успокаивающее. Видно было, что он не имеет ничего против. Судя по всему, это напоминало ему его молодость.

 Можно сказать, это было единственное, что развлекало его последнее время. Он ощущал свою слабость и опасался за судьбу крепости после своей смерти. Он хотел бы, чтобы что-то произошло, чтобы погибнуть не в теплой постели, а с мечом в руке, так как ощущал в себе слабость и приближение смерти.

 Кроме того, он ощущал раскол, происходивший в крепости. Часть офицеров, которая шла за Догоном, начала вызывать у него подозрения. Уж больно нагло они вели себя в последнее время. Он мог бы предпринять что-нибудь, но не так уж много офицеров оставалось в крепости — власти совсем забывали о ней — чтобы из-за одних только подозрений наказывать опытного сильного офицера, такого, как Догон. Тем более, что он никогда не переступал последней черты, хотя подходил к ней достаточно близко и никакого формального повода, за что можно было наложить взыскания по службе, не находилось.

 Он высказывал все это в виде шуток и намеков Мариам — может быть, надеясь на понимание или на дельный совет, но Мариам, озабоченная собственной любовью и счастьем, не обращала внимания на слова старика.

Они с кавалером оказались в положении двух людей на необитаемом острове. Чтобы выжить, надо было что-то делать — исполнять свои обязанности. Мариам приходила на караул с глазами, ввалившимися глубоко от недосыпания и постоянно пила бодрящее питье из семян особого дерева, которые она нашла в кладовых. Этот состав применялся во время войны, чтобы не спали часовые во время приближения неприятеля. Снадобье хорошо поддерживало силы, но после него дневные мечтания становились слишком реальными и она глядела на окружающее как будто сквозь сцены, во время которых они с кавалером занимались любовью. Это было странное, иногда начинавшее ее пугать состояние. Она начинала бояться, что может спутать одно с другим и заблудится между сном и реальностью.

Время неслось незаметно. Они забыли обо всем и за это должны были понести наказание. Они были счастливы, а боги не любят, когда люди счастливы. Они не думали ни о чем — и время летело незаметно. Солнце всходило и заходило, но небо ничуть не теряло своей бездонной голубизны, несмотря на то, что наступила зима. Солдаты зябко кутались на пронзительном ветру в меховые дохи, очень странно выглядевшие в своих пластинках на глазах.

Крепость Кар-Кар как всегда вздымала свои стены над пустынным ущельем, на снегу которого никто не оставлял следов. Даже орлы не летали здесь — им было слишком высоко сюда подниматься и воздух, которого не хватало для дыхания, видно, не держал их могучих тел.

Солнце закатывалось и она шла в свои покои, переодевалась — она уже осмеливалась одеваться почти как женщина, накидывала плащ и бежала по коридорам к любимому — опять тонуть в той же бездне, опять вздрагивать от малейшего прикосновения и стонать от наслаждения.

 Такой ей и запомнились эти дни — желтое пламя ночника и круг заходящего солнца, слепящий снег на склонах и ослепительная кожа любимого…


                КОНЕЦ И НАЧАЛО


 В то утро она проснулась от смутных предчувствий, но не придала им значения, лежала в полусне, ощущая рядом горячее тело любимого. На шум из коридора сначала не обратила внимания, но потом сквозь дрему стала различать крики и звон мечей. Почувствовав неладное, она ласково погладила Алоху по плечу, зная, что для его чуткого сна это будет достаточно. Алоха мгновенно проснулся, повернулся к Мариам и нежно погладил ее по щеке.

Тогда-то все и произошло.

 Уже не в отдалении, а в коридоре рядом с дверью раздался топот, затем страшный крик, несколько глухих ударов, еще один вопль, на этот раз боли. Кавалер вскочил с постели и, как был, обнаженный, бросился к двери, сжимая в руке клинок, который он выхватил из ножен, свисавших со спинки кровати. Он был уже у самой двери, когда она распахнулась от страшного удара и внутрь ворвались несколько человек. Алоха взвизгнул, присел, яростно вращая мечом и отбивая многочисленные удары.

 Один из нападавших, в легком панцире и шлеме, бросился к кровати, на которой лежала Мариам, замахнулся мечом. Легкое одеяло упало из ее руки и ошеломленный солдат застыл, увидев нежные женские груди.

— Баба! — выкрикнул он потрясенно и Мариам увидела, как по-детски удивленно раскрылся над черным ремнем шлема его рот. Туда она и швырнула ночник, заправленный не маслом, а тем легким горючим веществом, которое добывают в горах. Солдат закрыл пылающее лицо руками, Мариам прыгнула с кровати, продолжая сжимать в руках край простыни и вонзила твердой от ненависти рукой в шею нападавшему короткий, острый как бритва, кинжал, лежавший у изголовья. Солдат всхлипнул, фонтан крови, брызнувший из-под ладони, залил его горящую бороду и, сделав шаг назад, он рухнул под ноги остальным.

Мариам схватила меч, но все уже было кончено.

Последний из трех нападавших пытался приподняться, держась за косяк, но каждый раз обрывался и падал. Он ничего не видел, так как его лицо было рассечено ударом меча. С каждым разом он подтягивался все ниже и ниже.

 Но и любимый ее сидел у стены посреди комнаты, не шевелясь, прислонившись к узорной ширме с вышитыми на ней любовными сценами из романа "Монастырь Тохой". Глаза его были открыты, лицо спокойно, а рука, откинутая в сторону, сжимала меч. Левой он зажимал свою грудь. Мариам взяла с полки ночник и поднесла к его лицу. Оно было совершенно спокойно, хотя и бледно, как лист хорошей бумаги.

— Алоха! — сказала Мариам шепотом, опустившись перед кавалером на колени. — Алоха! Ты ранен? Что с тобой?

 Глаза кавалера шевельнулись и он посмотрел на Мариам. Его губы чуть улыбнулись, но такой счастливой улыбкой, что Мариам неожиданно ощутила ревность и зависть. Его забирала к себе другая женщина, более сильная. Смерть. И Алоха был рад этому. Глядя в его улыбавшееся лицо, на которое наползала тень той стороны, она неожиданно ощутила, насколько бессмысленны были их попытки обрести счастье в этом мире. Она даже не прикоснулась к любимому. Глаза Алохи закрылись, тело едва заметно шелохнулось, скользнуло по гладкому шелку и мягко свалилось на пол. На белом шелке осталось красное пятно. Кавалер был пронзен мечом насквозь.

 Мариам выпустила из рук покрывало, которое так и тянула за собой. Оно тихо упало в быстро расширявшуюся лужу крови.

 Наступила тишина. Настолько страшная, что хотелось зажать уши и закричать, но Мариам не стала кричать. Она была офицером крепости Кар-Кар, благородным князем. И ей не пристало кричать при виде мертвых тел.

 Она подошла к кровати, поставила ночник на стол, быстро, не надевая белья, натянула на себя одежду — кожа пошла мурашками от прикосновения к грубой ткани, натянула сапоги, одела легкий кожаный панцирь, перекинула перевязь с мечом, подошла к углу, в котором хранились узлы с ее одеждой и достала оттуда плоскую коробочку, которую сунула за пояс.
 Одного из мертвых она узнала. Это был офицер из "свиты" Догона. Мариам переступила через мертвеца, сидевшего у порога и вышла наружу. Со стороны внутреннего дворика доносились голоса, но Мариам хотелось посмотреть, кто так страшно кричал в коридоре и что случилось с князем. Пройдя несколько шагов, она наткнулась на несколько тел. Она узнала одного из них — это был кавалер Рион. Он также был полураздет и весь изранен. В горле у него торчала арбалетная стрела, пущенная с близкого расстояния и засевшая почти до оперения. Мариам в первый момент не поняла почему он здесь, так далеко от собственных покоев, но затем она сообразила и горестно закрыла свое лицо. Кавалер хотел помочь любимому.

 Услышав шум, или прорвавшись, он бросился сюда, чтобы спасти от смерти кавалера Алоху. И это почти ему удалось, если бы не меткий стрелок, который не стал тратить время на схватку и уложил кавалера стрелой. Она знала, что это был за стрелок...

 Мариам обошла груду тел и пошла дальше. Минутная слабость прошла и лицо ее стало абсолютно спокойным, сосредоточенным и целеустремленным.

 Она дошла до покоев князя и заглянула внутрь через открытую дверь. Обнаженный князь, залитый кровью, лежал возле кровати в огромной багровой луже, изрезанный и исколотый.

 Мариам направилась дальше, прошла коротким переходом — ни часовых, ни других солдат она так и не встретила — словно в крепости все были мертвы и пошла туда, откуда доносился шум.
Открыв дверь, она вышла на галерею, окружавшую самый большой двор.

 ...Как ни странно, кричал Догон, яростно нападая на двоих солдат, которые, прижавшись в угол двора, безуспешно защищались.

— Заговорщики! Убийцы! — рычал Догон своим могучим голосом.
Вокруг со смущенным видом толпилось несколько офицеров. Все были одеты как попало, в то время как трое — Догон и двое его противников были в полной форме и шлемах. Двое что-то кричали, но Догон легко перекрывал их голоса своим рыком.

Далее все произошло очень быстро. Один из оборонявшихся вскрикнул и схватился за разрубленное плечо. Второй отскочил, увернулся от клинка и бросился бежать по двору. Догон вскинул арбалет, притороченный к бедру и свалил его стрелой, попав точно за ухом, там где в шлеме была прорезь. Тот взмахнул руками и рухнул на плиты двора. Догон мгновенно повернулся к стоявшему у стены раненому. Тот, поняв, что его ожидает, истошно закричал: "Не-е..." но не смог даже закончить — меч Догона снес ему голову, как репейник. Обезглавленное тело, все еще зажимая рукой рану, повалилось на землю.

— Негодяи! — прорычал Догон, поворачиваясь к офицерам и потрясая окровавленным мечом. — Негодяи! Они убили князя и кавалера Алоху и еще некоторых офицеров. Эти двое последние. Как старший по званию, я принимаю на себя командование крепостью.

 Офицеры молчали, им нечего было сказать, хотя они и чувствовали неладное. Но грозная фигура Догона, его авторитет и репутация закрыли им рты.

— Здесь есть и постарше тебя по званию, Догон, — неожиданно раздался сверху спокойный голос. Все оглянулись. Мариам — это была она — медленно спускалась по лестнице.

Наступила такая тишина, что было слышно, как поскрипывают ремни на латах. Мариам теперь все было ясно. Она поняла, что означали тела в коридоре.

— Мы должны еще разобраться, кто изменник и убийца, — сказала она, останавливаясь на последних ступеньках. — И по-моему ясно как день, что все это дело твоих рук, Догон. Ты подбил своих офицеров на это дело, а потом разделался с ними, чтобы никто ничего не смог узнать.

 Ошеломленный Догон зарычал в бешенстве. Он никак не ожидал, что этот придворный щеголь избежит рук убийц.

— Что-то благородный князь, который без году неделя в крепости, рано принялся обвинять старых заслуженных воинов, которые заслужили свои звания честной службой, а не происхождением отцов. И мой меч тебе ответит на это обвинение!

 Офицеры зароптали, раздались возмущенные голоса, но ни один не сдвинулся с места. Догон двинулся вперед. Вид его был устрашающий. Оскаленные зубы под поднятым забралом шлема, огромный меч, арбалет, притороченный к боку, шипастые латы. Он шел к Мариам, а Мариам спокойно ждала его. Она знала, что ни один из офицеров не рискнет выступить против Догона и не ждала этого. Она спокойно стояла, ожидая приближения гиганта. Между ними осталось три шага. Кавалер поднял меч в боевую позицию и прорычал:
 — Защищайся, придворная пташка, пока я не снес твою башку, как с чучела!

 Тогда она спокойно достала из плоской коробки короткое оружие, выставила его вперед и выстрелила. Треск метнулся по двору и унесся вверх. Она недаром таскала с собой эту маленькую игрушку — новомодное изобретение — карманную пушку, и тщательно ухаживала за ним. Оно не подвело. Офицеры с изумлением смотрели на нее. До этих мест это новомодное изобретение еще не дошло.

 Догон опустил меч, затем упал на колени, и повалился на землю, почти достав своей головой до ног Мариам.

 Все было кончено. Мариам разжала пальцы и пистолет упал на землю. Один из офицеров подошел и отдал уставной поклон.

— Какие будут распоряжения, благородный князь? — спросил он.

— Убрать мертвые тела, приготовить все для погребения, — кратко сказала Мариам, повернулась, не глядя на него, и медленно стала подниматься вверх по лестнице.

Там, наверху, синело небо, а белоснежные вершины кругом спокойно взирали на царившую внизу суету.