Процесс. Глава 26. Ежов

Конец лета 1938 года. Кабинет наркома Ежова погружён в полумрак. Задёрнутые шторы, на столе — не папки, а недопитая бутылка «Столичной», гранёный стакан, тарелка с объедками селёдки. Воздух спёртый, пахнет перегаром, табаком и чем-то кислым — страхом, что начал разлагаться.

Я стоял по стойке «смирно». Безупречная форма, выбритое лицо. А внутри — колоссальное напряжение, как у струны, которую вот-вот порвут.

Ежов сидел за столом. Расстёгнутая гимнастёрка, волосы всклокочены. Лицо опухшее, глаза мутные, но в них тлел лихорадочный, параноидальный огонёк. Он был пьян. Наливал себе, проливая водку на стол. Пытался говорить официально, но язык заплетался.

— Товарищ… Шахфоростов. Константин… Андреевич… — он споткнулся на отчестве. — Да? Андреевич?

Я слегка вздрогнул. Моё отчество — Сергеевич. Маленькая, но унизительная ошибка. Признак полного пренебрежения и расстройства начальника. Машина даёт сбой.

— Сергеевич, товарищ народный комиссар, — сквозь зубы, чётко.

— Да, да, Сергеевич… неважно. — Он махнул рукой. — Вызывал тебя… по поводу отчёта по делу… как его… инженеров-металлургов с Урала. Материалы слабые. Очень слабые. Где связь с правыми? Где связь с троцкистами? Одна голое вредительство…

Он говорил бессвязно, перескакивая с темы на тему. Пьяный бред наркома.

Я ответил, не меняя позы, но голос стал твёрже:

— Связь устанавливается, товарищ нарком. Но для этого нужны время и… логика. Нельзя из каждого инженера, допустившего брак, лепить агента японской разведки.

Он поднял на меня мутные глаза. В них вспыхнуло злобное недоверие.

— Ты что… мне логику читаешь? Ты мне доложишь, где враги! А враги — везде! Они прячутся! Ты что, их покрываешь, Шахфоростов? Может, ты сам…

Он не договорил. Но намёк висел в воздухе, тяжёлый и пьяный. Как нож, занесённый над моей головой.

И что-то во мне порвалось. Многомесячное напряжение, усталость, тоска, физическое отвращение к этому жалкому карлику, который привёл всю систему в кровавый угар, — всё это выплеснулось наружу.

Сделал шаг вперёд. Не для того чтобы ударить. Но поза изменилась. Я уже не подчинённый. Я — опасный, измученный зверь.

Голос сорвался на шёпот, хриплый, полный неслыханной дерзости:

— Я покрываю? Я, товарищ нарком, делаю вашу грязную работу! Я бью и ломаю людей, чтобы вы отчитались перед Политбюро о вскрытых «гнёздах»! А вы мне про «логику»? Какую логику вы хотите? Чтобы инженер с Урала оказался личным связным Троцкого? Это бред! И вы это знаете!

Ежов откинулся в кресле, опешив. Пьяный мозг не успевал обработать такое прямое хамство. Никто с ним так не разговаривал с 1937 года.

Он шепелявил:

— Ты… ты как разговариваешь с наркомом? Я тебя…

Перебил его. Глаза горели холодным безумием.

— Вы — нарком? А где ваш наркомат? На Лубянке? Или уже в сортире, где вы и ваши «разнарядки» должны быть? Мы по вашим спискам людей в землю закапываем! А вы водку жрёте и отчества путаете!

Сжал кулаки. Мышцы на скулах запрыгали. Едва сдерживался. Физически чувствовал, как мог бы это сделать:достаточно перепрыгнуть через стол, один точный удар — и конец этому пьяному карлику, источнику всего этого ада. Казалось, моё тело само рвалось вперёд, чтобы совершить акт стихийного правосудия.

Но остаток инстинкта самосохранения, остаток дисциплины, вбитой в подкорку, остановили меня.

Ежов смотрел на мои сжатые кулаки, на искажённое яростью лицо. Пьяный страх взял верх над гневом. Он чувствовал исходящую от меня реальную, физическую угрозу. И понимал — его власть, державшаяся на страхе других, сейчас дала трещину.

Отвёл взгляд. Взял стакан, сделал большой глоток, подавился.

Бормотал, глядя в стакан:

— Успокойся… успокойся, товарищ… Сергеевич. Все мы на нервах… Работа ответственная… Иди. Завтра доложишь по делу… нормально. Всё будет… нормально.

Капитуляция. Пьяная, жалкая, но капитуляция.

Стоял ещё секунду, дыша неровно. Потом резко, без «разрешите идти», развернулся и вышел, хлопнув дверью.

В коридоре прислонился к стене. Руки дрожали. Не от страха. От бешенства, которое не нашло выхода. От осознания, что я только что пересёк черту, за которой не было возврата. Я оскалился на хозяина. И пёс, который кусает хозяина, долго не живёт.