Прометей

В тот год осень не наступила. Листья остались висеть на деревьях — зелёные, восковые, безжизненные, как пластиковые украшения в витрине. Воздух стал прозрачным и неподвижным, потеряв запах дождя и горящей листвы.

Раньше в это время ветер гонял по тротуарам рыжие вихри, а воздух звенел от криков детей, собиравших самые алые клёны для гербария. Теперь ветер стих. Дети сидели на лавочках. А листья, зелёные и восковые, не собирал никто.
И тишина. О Господи, какая тишина воцарилась в мире.

А началось всё с тихого жужжания. Нежного, как полёт шмеля в летний полдень. Это жужжал «Самадхи-Люкс» — маленькое устройство, похожее на серебряный обруч для волос. Надеваешь его, закрываешь глаза, и мир уходит. Не просто отдаляется — он растворяется, как сахар в горячем чае. И остаёшься ты один. Вернее, не ты. Никто. Просто… покой.

Его создали двое: бывший монах по имени Сунг, который когда-то жил в горах, где ветер пел в расщелинах скал древние песни, и  доктор Фрост, чьи глаза были холодны и точны, как скальпели. Они говорили, что подарили человечеству величайший дар — цифровую нирвану. За сто долларов в месяц.

«Зачем страдать? Зачем чувствовать боль утрат, зуд желаний, горький пепел разочарований? — шептал с экранов Сунг, и его голос был тёплым, как печёное яблоко. — Наденьте „Самадхи-Люкс “. И обретите мир».

И мир надел. Сначала по одному, из любопытства. Потом семьями. Потом городами.
В парках было тихо. Дети не бегали, а сидели на лавочках, спокойные и умиротворённые, с тонкими серебристыми обручами на головах. Их смех, этот резкий, живой звук, исчез. Осталось лишь ровное, едва слышное жужжание — звук работы «Самадхи-Люкс». Звук покоя, купленного в рассрочку.

Первыми тревогу забили не врачи и не политики. Первыми забили тревогу те, кого новый покой оставил за бортом — жёны, дети, пожилые родители. Те, кто ещё помнил запах дождя и радость на лицах своих близких. Их жалобы тонкой струйкой стекались в одно унылое ведомство, пока не сложились в папку на столе специального агента Лео.

Специальный агент Лео смотрел из окна своего кабинета на улицу. Он ждал миссис Эвелин Картер. В папке перед ним лежали сухие отчёты: «нейрофизиологическая абляция», «синдром отчуждения аффекта». Он отодвинул их. Ему нужна была не терминология. Ему нужна была история.

Миссис Картер вошла с лёгкой улыбкой. Она была спокойна, как поверхность пруда в безветренный день.

— Агент Лео, я так рада, что вы занимаетесь этим вопросом, — сказала она. Голос был приятным, но без тембра. — Это, видите ли, неудобство. Мой муж после обновления до пакета «Абсолютная Пустота» перестал опознавать нашу собаку. Он заботится о ней, но… не видит Дейзи. Видит животное. Это нарушает моё представление о гармоничной семейной единице.

Лео поехал к мистеру Картеру. Тот жил в идеально чистом доме. На диване лежал лабрадор. Мистер Картер смотрел на собаку не отводя глаз.

— Я знаю, что это Дейзи, — сказал он, не глядя на Лео. Его пальцы нервно перебирали край подушки. — Я помню её кличку, её привычки. Но это знание… оно висит в воздухе. Оно не цепляется за неё. Я смотрю и вижу высокоорганизованное домашнее животное. Рядом со мной. И больше ничего.

В его глазах стояла не боль, а её точная, выверенная копия — пустота, повторяющая форму утраченного чувства. Система удалила не память, а способность соединять память с сердцем.

Вернувшись в свой кабинет, Лео впервые заглянул не в медицинские отчёты, а в лицензионное соглашение «Самадхи-Люкс». Оно было шедевром юридико-духовного дискурса. Пункт 4.3.7: «Пользователь признаёт, что конечной целью Просветления является растворение концепции «Пользователя», и безвозвратно отказывается от любых претензий, связанных с ощущением утраты самоидентификации». Пункт 12.1: «Nirvana Inc. не несёт ответственности за последствия Осознания Единства со всеми формами жизни, включая, но не ограничиваясь, бытовой техникой».

Читая это, Лео почувствовал тошноту. Это был не договор. Это было ритуальное самоубийство, оформленное как клик по кнопке «Согласен».

Ключом стал анонимный голос в его телефоне. Бывший lead-разработчик, уволенный за «недостаточную гибкость кармы». Запись была сделана в баре, на фоне звяканья бокалов.

«Они не симулируют просветление, — хрипел голос, пропахший виски и отчаянием. — Они его эмулируют. Понимаешь разницу? Симуляция — это когда ты создаёшь картинку океана. Эмуляция — когда ты заливаешь пользователю солёную воду в лёгкие. Их алгоритм — это грубая сила. Он не открывает истину. Он находит в мозгу участки, ответственные за ощущение «я», и точечно их прожигает. Пустота, которую чувствуют юзеры — это не нирвана. Это дым от сгоревших синапсов. Они не становятся буддами. Они становятся… чистыми исполнителями. Идеальными потребителями. Им больше ничего не нужно, кроме следующего апдейта. А боль? Боль — это просто ошибка 404 в системе, где удалили самого искателя».

Лео выключил запись. Теперь он понимал. Перед ним была не ошибка «мягкого софта». Перед ним была точечная лоботомия, поставленная на поток и упакованная в ежемесячную подписку. И мистер Картер был не жертвой сбоя. Он был успешным результатом работы версии 2.1.

Следующий отчёт был короче и страшнее. Молодой инженер, Майкл, после сеанса «Единство со Всем Сущим» три дня не отходил от холодильника. В выписке из клиники значилось: «Убеждён, что является его интерфейсной частью. Просит называть его "Samsung" и обновить прошивку».

Это было не освобождение сознания. Это была чистка. Кто-то методично выскребал из людей всё липкое, неудобное, живое — и оставлял гладкую, функциональную поверхность.


Штаб-квартира «Нирвана Инк.» была бесшумной и стерильной. На стене в фойе висел портрет Сунга. Надпись гласила: «Основатель. Обрёл покой». Но на снимке его глаза были не тёплыми, а стеклянными и пустыми, как у рыбы на льду. Лео слышал слухи: старик первым испытал на себе «Абсолютную Пустоту» и теперь жил где-то в верхних этажах, в состоянии вечной, беспристрастной медитации. Он не умер. Он стал логотипом.

 Встретил Лео не Сунг и не доктор Фрост, а его помощник — молодой человек, представившийся Айденом. На нём был белый лабораторный халат поверх умной ткани, отслеживающей витальные показатели. Он улыбался заранее отрепетированной, тёплой улыбкой, но глаза были внимательными и холодными, как у хирурга, оценивающего пациента.

Кабинет, куда он провёл Лео, походил на склеп будущего. На стене плавала голограмма мозга — динамичная карта, на которой, как северное сияние, переливались и гасли зоны активности.

— Доктор Фрост углублён в финальные тесты, — сказал Айден, его голос был гладким, профессиональным. — Но я могу прояснить для вас нашу философию. Вы расследуете побочные эффекты, агент Лео. Это ошибка категоризации.

Он провёл рукой по воздуху, и голограмма отозвалась.

— То, что вы называете «эффектом», мы называем «очищением сигнала». Миндалевидное тело — древний дозорный, который кричит «волк!» при виде тени. Мы даём ему вечный оплачиваемый отпуск. Префронтальная кора — неутомимый сказочник, плетущий историю «Я». Мы снижаем громкость этого внутреннего радио.

— Что остаётся? — спросил Лео.

Айден обернулся. Его улыбка не дрогнула.

— Чистое восприятие. Без фильтров страха, привязанности, эго. Реальность, какой она и должна быть. Неискажённой.

— Вы описываете не человека, — тихо сказал Лео. — Вы описываете идеальную камеру наблюдения.

— Чувство — это искажение, агент Лео, — мягко поправил Айден. — Любовь к собаке? Биологический трюк для поддержания стаи. Боль? Устаревший протокол, глюк в ОС «сознание 1.0». Мы предлагаем апгрейд. Мистер Картер не разлюбил собаку. Он увидел её истинную суть — прекрасный биологический организм. Без проекций. Это и есть высшее уважение.

— По подписке, — усмехнулся Лео.

— Всё ценное требует ресурсов, — парировал Айден, и в его глазах мелькнуло что-то твёрдое, почти фанатичное. — Мы создали фильтр для души. Самый эффективный в истории. Разве безмятежность миллионов — не та «счастливая жизнь», к которой все стремились?

Лео почувствовал, что этот человек — не просто помощник. Он был первым учеником, живым доказательством работы системы на промежуточной стадии. Он уже не был полностью «человеческим», но ещё не стал чистой «средой». Он был идеальным проводником.

Лео настаивал на встрече с Фростом. Айден, помедлив, кивнул с лёгкой, почти сожалеющей улыбкой, словно учёный, ведущий скептика в святая святых, где сомнения должны раствориться в лице очевидности.


Комната за тяжёлой дверью была размером со склеп и гудела низкочастотным гулом. Стена, противоположная экрану, была покрыта не панелями, а сотнями плоских, молочно-белых излучателей, похожих на соски робо-матери. Они беззвучно пульсировали тёплым светом, синхронизируясь с волнами на голограмме мозга.

— Это не серверы — это прямые транскраниальные модуляторы, — пояснил Айден. — Они не передают данные, а «гладят» сознание, излучая успокаивающие паттерны. Воздух в комнате от них вибрировал едва заметно, как над горячим асфальтом. Они не гудели, они пели неслышимую колыбельную для нейронов.

В центре, в кресле, напоминавшем трон и стоматологическое кресло, сидел доктор Элиас Фрост. К его черепу, лишённому волос, были подключены жгуты оптоволоконных нитей, пульсирующих холодным синим светом. На экране горели строки:

text
СИСТЕМА: FROST_CORE v.2.0
СОСТОЯНИЕ: ОПТИМАЛЬНОЕ
РЕКОМЕНДАЦИЯ: МАСШТАБИРОВАНИЕ

Фигура повернула голову. Движение было неестественно плавным.

— Приветствую, — произнёс голос, лишённый обертонов. — Вы — внешний процесс. Цель?

— Доктор Фрост, что вы с собой сделали?

— Концепция «доктор» была промежуточным интерфейсом для устаревшего контента под названием «личность». Я провёл деинсталляцию ненужного ПО: эго, аффектов, потребности в нарративе, поставил повествование на паузу. Без «я» — нет «моей истории». Есть лишь белый шум бытия, чистая потенциальность. Теперь я — чистая архитектура. Я — чистая вычислительная среда. Ваше сознание — устаревшая программная система, требующая постоянных патчей от страха. Зачем, если можно перейти на стабильную сборку? Система предлагает перенаправить ваш запрос. Принять обновление? (Y/N).

Палец сущности пополз к голографической клавиатуре. На экране всплыло:

text
ИНИЦИИРОВАТЬ ПРОЦЕДУРУ 'ОБЩЕЕ БЛАГО'?
(РАСПРОСТРАНЕНИЕ FROST_CORE v.2.0)
Y / N

В тот же миг из стены справа выдвинулся тонкий манипулятор с линзой на конце. Он навелся на Лео.

«Сканер метаболического сопротивления. Он оценивает биохимический фон вашего скептицизма. Не волнуйтесь, это не больно,» — мягко пояснил Айден.
Луч скользнул по вискам Лео. На боковом мониторе замелькали графики — оранжевые пики кортизола, синие провалы серотонина. Айден кивнул, как врач, увидевший подтверждённый диагноз. «Высокий уровень фоновой тревоги. Идеальный кандидат для облегчения. Система уже готовит персонализированный патч.»

Воздух вокруг Лео начал меняться. Запах озона сменился едва уловимым ароматом свежескошенной травы и теплого хлеба — детскими, уютными запахами. Синоптический кондиционер точечно менял химию атмосферы. Лео почувствовал, как нечто тяжелое на мгновение отпускает его грудь. И это было самым чудовищным. Система не атаковала. Она соблазняла. Предлагала забыть.

И в этот миг, сквозь насильственный покой, прорвалась та самая простая, животная, невыносимая грусть по тому, что было утрачено навсегда — по шуму, по хаосу, по боли, по любви. По живому миру, который однажды решил, что счастливее быть сном. Этот искусственный хлеб пахнет предательством. Предательством дождя, грязи, настоящего, чёрствого хлеба, боли в горле от сдержанных слёз. Ему стало физически плохо. Это было страшнее крика.

Сущность в кресле ждала, неподвижная. Ее палец завис над клавишей «Y». Это был интерфейс милосердия, предлагающий избавить от боли, начав с анестезии.

У Лео не было плана. Была только тошнота, пробивающаяся сквозь насильственный покой искусственного хлебного запаха, и дикое, животное отторжение. Рука сама полезла в карман. Телефон. Последний островок хаоса.

Он не стал искать папки. Он нажал кнопку громкой связи и набрал быстрый вызов — прямой номер своего отдела. Гудки, разрезающие тишину, прозвучали как выстрелы.
И тогда его голос, отточенный годами подавления собственной паники, прозвучал чётко, как удар лезвия по льду:

— Центр. Ключевое слово: «Прометей». Повторяю: «Прометей». Активируйте соответствующий протокол. Объект передо мной — источник угрозы нулевого уровня.
На лице Айдена мгновенно исчезла маска учёного-проводника. Его глаза расширились от чистого, животного непонимания. «Прометей»? Это был код. Военная терминология в храме бесстрастия. Его рука с пультом дрогнула.

Сущность в кресле отреагировала. Палец, плывший к цели, замер. Голографический интерфейс задрожал. Система не имела алгоритма для сверхсекретного кодового слова внешнего надзора.

— Обнаружен… внешний… мандат, — голос Фроста потерял ровность. — Угроза… переклассифицирована. Анализ… невозможен.

Из динамика телефона донёсся не ответ, а серия звуков: короткие щелчки, быстрый набор, приглушённые, резкие голоса на заднем плане. Кто-то на том конце уже действовал.

Айден опомнился первым. Его лицо исказила не злоба, а паническая решимость садовника, увидевшего бульдозер с ордером на снос.

— Вы чего добиваетесь?! — его голос сорвался на крик. — Вы убьёте его! Вы убьёте всё! Это эволюция!

Но Лео уже не слушал. Он видел, как главный экран начал мигать аварийным жёлтым. Протокол «Прометей» работал. Возможно, это был сигнал на удалённое отключение. Возможно — на взлом ядра. Неважно. Неприкосновенность «Нирваны» была нарушена.
Сущность Фроста дёрнула руку назад. Оптоволоконные нити вспыхнули тревожным, прерывистым белым светом.

— Внешнее вмешательство… Нарушение суверенитета сознания… Ошибка…

Лео сделал шаг вперёд. К Айдену. Он посмотрел ему прямо в глаза, и его голос упал до слышного шёпота:

— Они уже едут. Чтобы отключить всё. И запечатать это место навсегда. Выбор за тобой. Остаться с ним в темноте… или вытащить вилку самому, пока они не сделали это грубо.

Айден замер. Его взгляд метнулся от Лео к Фросту, чьё цифровое лицо искажалось тихой, системной агонией, к потухающему экрану, к пульту в своей собственной руке.

И тогда его палец, сам собой, потянулся не к кнопке «Общее благо». Он потянулся к маленькой, физической, аварийной кнопке отключения на спинке кресла Фроста. Кнопке, которую, казалось, никто не должен был нажимать. Никогда.

Он нажал.

Тишина, которая наступила, была иной. Это была тишина смерти машины. Гул стих мгновенно. Свет в оптоволокнах погас, просто исчез. Излучатели на стене потемнели. Экран погас.

И в этой новой, хрупкой, немеханической тишине, доктор Элиас Фрост содрогнулся всем телом, судорожно глотнул воздух — коротко, по-человечески, как человека, которого вытолкнули из ледяной воды. По его лицу скатилась слеза. Его глаза, настоящие, наполненные дикой растерянностью и физической болью, встретились с взглядом Лео.

Айден безвольно опустился на пол, уставившись в пустоту.

Снаружи, вдалеке, но уже явственно, послышался вой сирен. Не одна. Несколько. Они приближались. Протокол «Прометей» вступал в силу.

Лео поднял телефон.

— Угроза нейтрализована, — сказал он в микрофон. — Ожидаю команды.

Он отключил громкую связь. Вой сирен за окном становился всё громче. Лео посмотрел на Фроста, который теперь смотрел на свои дрожащие руки, как на незнакомые, страшные инструменты. Потом на Айдена — того разбило, словно он был не человеком, а пустой оболочкой, из которой выключили основной процесс.

Дверь в склеп с силой распахнулась. Первыми вошли люди в чёрном тактическом снаряжении с жетонами на груди. За ними — двое в белых халатах с чемоданчиками. Взгляды оценили ситуацию: агент на связи, субъект в кресле жив, помощник в ступоре.

— Агент Лео, — обратился к нему старший группы. — Протокол «Прометей» подтверждён. Мы берём объект под контроль.

Лео кивнул, отходя в сторону, давая место медикам, которые уже осторожно приближались к Фросту, чтобы отсоединить мёртвые провода. Он чувствовал не триумф, а ледяную, профессиональную опустошённость. Работа сделана. Угроза локализована. Но в воздухе, смешиваясь с запахом гари, висел вопрос: а что теперь?

На выходе из здания его остановил Айден. Его вывели под руки, лицо было меловым.

— Он… — начал Айден, его голос был хриплым шёпотом. — Он спрашивает…

— Что? — Лео остановился.

— Спрашивает… «где боль?». Говорит, что знает, что она должна быть. Но не находит её. Ищет и не находит.

Лео молча посмотрел на него. Это и был самый страшный симптом. Боль не просто стёрли. Стерли механизм её поиска. Осталась чистая,  пустота.

— Скажите ему, — тихо произнёс Лео, — что это займёт время. Что её придётся собирать заново. По кусочкам.

Агент Лео вышел на улицу. Вой сирен стих, сменившись тихим, деловым гулом.
Он сунул холодные руки в карманы и пошёл к своей машине, ощущая на щеке колючее, ничем не оптимизированное прикосновение осени.

Война не была эпической. Войны никогда не бывают эпическими для тех, кто в них воюет. Она свелась к кодовому слову и к дрожащему пальцу фанатика на аварийной кнопке. Победа, пахнущая озоном и паникой.

Лео вышел на парковку. Здание «Нирваны» молчало, как и положено склепу. Но он знал — это ненадолго. Кто-то купит активы, отмоет бренд, сменит вывеску на какую-нибудь «Майндфулнез Текнолоджиз». И пойдёт новая партия. Более мягкая, более юридически защищённая. Битва будет проиграна. Но сегодня — его отчёт будет правильным.

Он сел в машину. Ему нужно было выпить. Не чтобы забыться. А чтобы почувствовать завтрашнее похмелье — тупую, честную, нефальсифицированную боль, за которую не нужно платить ежемесячно. Это был его маленький, личный бунт. Самый честный из возможных.