Валенки-самокатки

Глава 1. Деревня Малинка
В годы войны деревня Малинка стояла на пригорке, как ладонь, прижатая к груди. Сверху её окружали тёмные ельники, снизу — поле, зимой белое, как простыня, а летом пыльное и жёлтое, как хлебный мякиш. Сюда редко доходили большие новости — они приходили не словами, а тишиной.
Когда началась война, в деревне не гремели митинги. Не было ни оркестра, ни речей. Мужики собирались у сельсовета молча, как на похороны. Кто-то курил, кто-то перебирал в пальцах шапку. И только одна старуха, Матрёна, стояла у плетня и шептала:
— Господи… да неужто опять…
В Малинке жили два мальчика — родные братья: Федя и Петя. Федя был старшим, Петя — младшим. И именно о Пете пойдёт наш рассказ, дорогой читатель.
Пете было двенадцать. В двенадцать лет у него были худые ноги, руки — в цыпках от мороза и работы, и глаза, в которых ещё оставалось детство, но уже поселилась настороженность. Он стал прислушиваться к жизни так, как прислушиваются к лесу: не треснет ли ветка, не хрустнет ли снег, не выйдет ли зверь.
Война в деревню пришла не только похоронками. Она пришла в хлеб, который стал тоньше. В одежду, которая стала чужой. В детские голоса, которые стали тише.

Глава 2. Колхоз «Малиновый путь»
Утро начиналось темнотой. Петя просыпался от того, что мать вставала раньше всех: скрипела половица, шуршал платок, хлопала дверца печи. Запах дыма и сухих дров был первым запахом дня.
— Вставай, Петь… — говорила она негромко. — Опоздаешь.
Он поднимался быстро. Нельзя было лениться — леность считалась почти грехом. В деревне, где всё держалось на руках, каждый час имел цену.
Петя работал в колхозе «Малиновый путь». В колхозе теперь работали в основном женщины, старики и мальчишки. Мужиков забрала война. Лошадей стало меньше, а работы — больше.
Его ставили на сено. Возить на санях с поля на фермы, где держали крупный рогатый скот. Сани скрипели, как будто жаловались. Лошадь дышала тяжело, пар валил из ноздрей, будто у неё в груди стояла печка. Петя шёл рядом, держал оглоблю, помогал, толкал.
Ветер резал лицо, словно ножом. От него текли слёзы — и Петя стыдился этих слёз, вытирал рукавом, будто прятал слабость.
— Петька! — окликала бригадирша тётка Зина. — Не стой! Вила бери!
И он брал.
Руки у него были шершавые, как корка старого хлеба. Он ещё не знал, что это — начало взрослости. Он думал: просто так надо.

Глава 3. Школа по переменке
А по вечерам Петя шёл в школу.
Школа была старая, деревянная. Внутри пахло мелом, сырыми досками и печной золой. Учительница Мария Павловна была молодая, но глаза у неё стали взрослыми, как у всех тогда. Она говорила тихо, будто боялась потратить голос зря.
— Учитесь, ребята… Учитесь… Победим — стране умные нужны будут.
Петя старался. Он любил, когда на доске появлялись буквы и цифры: в них было что-то устойчивое, не как война. Война могла забрать отца, забрать хлеб, забрать сон. А “дважды два” оставалось.
Зимой братья учились по очереди: на двоих у них была одна пара валенок-самокаток.
Утром Федя надевал валенки и уходил на уроки. Вечером возвращался — и тогда валенки доставались Пете. Так и ходили: один — утром, другой — вечером. Порой на босу ногу, лишь бы успеть.
Петя надевал валенки и чувствовал, как в них ещё живёт тепло брата. Он будто шёл не один.

Глава 4. Женские ночи
Поздним вечером братья забирались на русскую печь. Там было тепло, и пахло сухими дровами и домом. Печь была как сердце избы: если она тёплая — значит, всё ещё можно жить.
С печи они наблюдали, как в их избе собирались женщины деревни — вместе с матерью. Приходили тихо, с узелками пряжи. Снимали платки, садились в круг, ставили керосиновую лампу.
Лампа светила жёлто, и лица становились будто старше.
Женщины вязали до самого утра: носки, варежки — всё для фронта, для солдат. И пели. Пели тихо, не для красоты — чтобы не сойти с ума.
— Всё для фронта! Всё для Победы! — говорили тогда часто.
Это были не слова. Это был закон.
Петя слушал и думал: вот так и держится деревня. На этих песнях. На этих руках. На этих ночах без сна.

Глава 5. Отец и ремесло
Отец у мальчиков был мастеровой. Умел многое, но больше всего славился тем, что валял валенки-самокатки. Не фабричные — деревенские, тёплые, крепкие.
Петя любил смотреть, как отец работает. Сначала шерсть — мягкая, живая. Потом вода, пар, руки. Руки у отца были сильные, но не грубые: они умели и трактор чинить, и валенок валять.
— Учись, сынок, — говорил отец. — В жизни всё пригодится.
Отец стремился на фронт с первых дней войны, но его долго не брали: бронь. Механизатор в колхозе — на вес золота. Без него трактор встанет, хлеб не поднимется.
В избе на стене висело охотничье ружьё. Отец был знатный охотник. Оно висело высоко, будто напоминало: даже дома война рядом.
Петя ружьё не любил. Оно было слишком взрослое. Слишком настоящее.

Глава 6. Игра
Однажды Петя вернулся из школы раньше. Снег сыпал мелко, как мука. Он вошёл в избу, снял валенки, поставил сушиться на печь. Грел руки о горячие кирпичи — руки покрасневшие, шершавые, не детские.
Федя подошёл тихо. Кивнул на ружьё.
— Давай в войнушку? — шепнул.
Они играли так не раз. Подбегали, снимали ружьё, наводили друг на друга и говорили:
— Пах-пах! Убит!
Слова звучали привычно — потому что война стала привычной.
В тот раз первым оказался Петя. Он снял ружьё. Тяжёлое. Прижал приклад к плечу, как видел у отца, направил на брата.
На секунду ему стало страшно. Он даже хотел вернуть ружьё на место.
Но Федя улыбнулся.
— Давай, — сказал глазами.
И Петя произнёс:
— Пах-пах…
И вдруг — выстрел.

Глава 7. Выстрел
Грохот ударил по избе так, будто расколол воздух. Петя замер. Он не понял сразу. В голове не укладывалось: выстрелы бывают там, далеко. На фронте. Не здесь. Не дома.
Федя стоял секунду, будто слушал что-то внутри себя. Потом медленно сел на пол и повалился на бок.
Петя бросил ружьё. Оно ударилось о пол и перекатилось.
— Федя… — прошептал Петя.
Он подбежал, схватил брата за плечи, тряс:
— Вставай… ну чего ты…
Но Федя не вставал.
Петя закричал и выбежал на улицу босиком, в рубахе, в снег:
— Ма-а-а-ма!
Женщины прибежали первыми. Потом мать. Она увидела Федю и не заплакала. Просто опустилась рядом и положила ладонь ему на лоб.
Ладонь дрожала.
Позже, когда в избе стало пусто, мать сказала тихо, страшно тихо:
— Отец… после охоты… патроны забыл вынуть…
Петя слушал и понимал: виноват не только отец. Виноват он.
В ту ночь Петя не спал. Он лежал на печи и смотрел в темноту. Тьма была густая, как смола. И в этой тьме он слышал один звук — выстрел. Он не кончался.

Глава 8. После
Отец вернулся поздно. Он вошёл в избу, увидел ружьё на полу, понял всё сразу и не сказал ни слова. Он подошёл к стене, снял ружьё, проверил — и медленно сел на лавку.
Петя ждал крика. Ждал удара. Ждал всего.
Но отец молчал.
Потом поднял глаза на Петю. В глазах была не злость. В глазах была такая боль, что Петя отвернулся.
— Не ружьё виновато, — сказал отец хрипло. — Виноват я.
Мать стояла у печи и тихо плакала, не голосом — плечами.
С той ночи Петя перестал быть мальчиком.

Глава 9. Похороны
Хоронили Федю в сильный мороз. Земля была каменной. Лопаты звенели, будто по железу. Мужиков почти не осталось — копали женщины и старики.
Петя стоял рядом. Он не плакал. Слёзы замёрзли бы. Но ему и не хотелось плакать. Ему хотелось исчезнуть.
На ногах у него были валенки. Те самые. Но теперь — только его.
Он смотрел на валенки и думал: почему тепло теперь досталось одному? Почему так?
С этого дня он перестал любить тепло. Тепло напоминало о том, чего больше нет.

Глава 10. Отец уходит
После похорон отец долго молчал. Сидел у окна, курил махорку, смотрел в белую даль. Петя боялся к нему подходить.
Через неделю отец сказал:
— Пойду.
Мать не спросила “куда”. В деревне не спрашивали. Все понимали: после такого кто-то должен уйти. Не от семьи — от себя.
Отец ушёл на фронт.
Перед уходом он положил руку Пете на плечо.
— Живи, — сказал он. — Живи так, чтоб не стыдно.
И ушёл.

Глава 11. Письмо
Отец писал редко. Бумага была тонкая, почерк — неровный, будто рука дрожала от холода. Письма пахли дымом и чужой землёй.
Петя читал их по нескольку раз, пока не запоминал каждое слово.
А потом, зимой, пришла похоронка.
Мать читала её вслух. Голос дрожал.
Петя слушал и думал: значит, война забрала обоих. Федю — дома. Отца — там. А его оставила. Зачем?
Этого он не понимал.

Глава 12. Первая пара
Петя вырос. Жизнь продолжалась — потому что иначе нельзя.
Он работал. Женился. У него появились дети. И когда родился первый сын, Петя долго не мог решиться. Он боялся быть отцом. Боялся, что в нём сидит беда.
Но однажды зимой он достал шерсть и начал валять валенки.
Руки его помнили отца. Движения выходили сами собой, будто отец стоял рядом и направлял.
Он валял долго. Не торопился. Хотел, чтобы валенки были крепкие. Тёплые. Настоящие.
Когда валенки были готовы, он поставил их на лавку и долго смотрел.
И вдруг впервые за много лет ему захотелось плакать.
Он не заплакал.
Просто сел рядом и сказал тихо, самому себе:
— Вот… Федя… вот бы тебе такие…

Глава 13. Валенки
С тех пор Петя делал валенки сам — для семьи, для детей, для внуков. И всегда делал чуть больше, чем просили. Будто боялся, что снова не хватит.
Иногда он чинил старые валенки, совсем дырявые. Ставил заплаты, подшивал, укреплял.
И каждый раз делал это не как работу — как молитву.
Будто пытался починить не только валенки.
Будто пытался починить то, что однажды уже нельзя было исправить.

Эпилог
В деревне Малинка давно уже не было войны. Не было колхоза. Не было той школы. Старые избы стояли покосившиеся, будто устали держать небо.
Но в доме Пети, теперь уже старого, у печи по-прежнему сушились валенки.
И если кто-нибудь спрашивал:— Дед Пётр, зачем ты всё чинишь старые? Давно бы новые…
Он отвечал просто:— Новое — оно новое. А старое… старое живое.
И замолкал.
Потому что есть вещи, которые не рассказывают словами.