Цветаева. Стихи, любовники, дети

Есть поэты, чьё творчество хочется отделить от биографии.
С Цветаевой это не получается.
Потому что та самая стихия, которая порождала гениальные стихи, — ненасытная,
всепоглощающая, не знающая меры — в жизни оборачивалась разрушением.
И первыми под удар попадали самые беззащитные — дети.

Цветаева умела чувствовать, как никто. Она слышала музыку в каждом слове,
улавливала трагедию в каждом жесте, превращала мгновение в вечность. Но то,
что делает великого поэта, не делает хорошую мать.
Дар абсолютного чувства — это и дар абсолютного эгоизма. Цветаева любила своих
детей. Но она любила их так, как любила всё: для себя, через себя, ради себя.

Аля: принесённая в жертву чужому гению

Ариадна родилась, когда Цветаевой было девятнадцать. Имя — программное: Ариадна,
 нить в лабиринте. Но кто здесь Минотавр? Цветаева увидела в дочери не ребёнка —
 собеседника. Не человека — зеркало. В два года Алины словечки записываются
в дневник с восторгом филолога. В шесть девочка ведёт собственный дневник
поразительной зрелости. В семь — уже понимает, что мать выбирает между нею
и стихами, и стихи побеждают всегда.
Та, что писала «Мне нравится, что вы больны не мной», превратила собственную
дочь в обслугу своего таланта. Аля стирала, готовила, нянчила младшую сестру,
выслушивала материнские монологи о любви и смерти — в возрасте, когда другие
дети играют в куклы. Цветаева нагружала её непосильным и требовала благодарности
за привилегию быть рядом с гением. Дочь-наперсница, дочь-прислуга, дочь-жилетка
— всё, что угодно, кроме просто дочери.

Поэт, написавший «Вчера ещё в глаза глядел, а нынче — всё косится в сторону»,
не умел глядеть в глаза собственному ребёнку без того, чтобы не искать в них
отражение себя. Аля была лишена детства — планомерно, последовательно, ежедневно.
 Это было не следствие обстоятельств. Это был выбор.
Потом — эмиграция, возвращение в СССР, арест. Шестнадцать лет лагерей и ссылки.
Аля выжила, стала хранительницей материнского архива — и, в сущности, до конца
жизни осталась тем, чем мать её назначила: служительницей при чужом гении.
Она умерла в 1975 году, так и не написав о матери книгу, которую от неё ждали.
Может быть, потому что правда о том детстве не укладывалась ни в жанр мемуара,
ни в жанр обвинения.

Ирина: убитая равнодушием

Ирина родилась в апреле 1917 года. Революция, голод, безденежье, муж на войне.
Обстоятельства чудовищные — но не обстоятельства убили Ирину. Её убил материнский
 выбор.
Цветаева — та самая Цветаева, которая в стихах могла оплакать всё: разлуку,
предательство, гибель дерева, закат над Москвой, — не нашла в себе любви ко
второй дочери. Это не домысел. Это её собственные дневники. Ирина отставала
в развитии — от недоедания, от заброшенности, от того, что мать не смотрела
в её сторону. Аля получала слова, стихи, внимание. Ирине доставались объедки
— буквально и метафорически.
В ноябре 1919 года Цветаева отдала обеих дочерей в Кунцевский приют. Алю —
забрала. Ирину — нет. И можно сколько угодно повторять, что время было такое,
что голод, что тысячи детей гибли, — но факт не сдвигается: женщина, которая
за одну ночь могла написать стихотворение, перевернувшее русскую поэзию,
не нашла сил забрать из приюта трёхлетнюю дочь.
Ирина умерла 2 (15) февраля 1920 года. От голода. В приюте. Ей было три года.
Цветаева узнала о смерти дочери случайно — в очереди, через десять дней.
Десять дней мёртвый ребёнок лежал в казённом морге, и мать об этом не знала.
Потому что не приходила. Потому что не приходила.
Поэт, которому хватало душевной мощи, чтобы вместить в строку всю боль
мироздания, не вместил боль собственного ребёнка. Это не парадокс. Это диагноз:
цветаевская стихия питалась живыми людьми. Стихи получали всё. Люди — что
останется.
Цветаева почти не упоминала Ирину в стихах. Молчание здесь оглушительнее любого
крика. Она знала свою вину — и замуровала её в молчание, как замуровывают опасный яд.

Мур: задушенный любовью

Георгий — Мур — родился в 1925 году в Чехии. Поздний, долгожданный, обожаемый
сын. После Ирины, после вины, после всего — Цветаева решила, что этого ребёнка
она спасёт. И уничтожила его другим способом.
Если Алю она обокрала, лишив детства, если Ирину погубила равнодушием, то Мура
она удушила любовью. Та неистовая, ненасытная страсть, которая в стихах рождала
шедевры, в материнстве стала тюрьмой. Цветаева лепила из сына гения: заставляла
читать, учила языкам, навязывала вкусы, требовала соответствия своему мифу.
Мур должен был быть продолжением не просто матери — продолжением Поэта.

Результат был закономерен. Мур вырос красивым, способным — и невыносимым.
Надменный, жестокий, презирающий мать за бедность, за неустроенность, за её
жадную, удушающую нежность. Эмигрантские знакомые вспоминали, как подросток
обрывал мать на полуслове, как унижал при посторонних. Был ли он виноват?
Нет. Он защищался — единственным доступным ему способом — от женщины, которая
любила его, как любила всё: без тормозов, без границ, без уважения к чужой
отдельности.
Цветаева, чьи стихи о любви — это всегда стихи о невозможности обладания,
в жизни хотела обладать сыном безраздельно. Поэт знал, что любовь — это «когда
вдруг видишь, что он — не то, совсем не то...» Мать этого знать не желала.

31 августа 1941 года Цветаева повесилась в Елабуге. Муру было шестнадцать.
В предсмертных записках она просила позаботиться о нём. Просила тех, кого едва
знала. Последний жест — и тот о Муре. И тот — перекладывающий ответственность
на чужие плечи.
Мур остался один. Чужая страна, война, ни родных, ни денег. 7 июля 1944 года
он погиб в бою под Витебском. Ему было девятнадцать. Место захоронения точно
не установлено.

Любовники, любовницы — и дети

Есть аргумент, который разбивает все оправдания. Все до единого. Нам говорят:
эпоха, голод, разруха, не было сил. Но силы были — на другое.

В 1914–1916 годах, при живом муже и маленькой Але, Цветаева переживает бурный
роман с поэтессой Софией Парнок. Не тайный, не стыдливый — демонстративный,
вызывающий, отрефлексированный в стихах «Подруга». Роман требовал времени,
душевных затрат, поездок, встреч, писем. На это ресурс находился.

В 1917 году — год рождения Ирины — Цветаева увлечена Никодимом Плуцер-Сарна,
затем Тихоном Чурилиным. В голодной Москве 1918–1920 годов, когда Аля и Ирина
нуждались в каждом куске хлеба, в каждом часе материнского внимания, Цветаева
поглощена театром, литературными кругами, новыми влюблённостями.
Юрий Завадский, Евгений Ланн, Николай Вышеславцев — список неполон, но
показателен. На каждого из них хватало времени, энергии, страсти, стихов.
На Ирину — не хватило.
В эмиграции — то же самое, в ещё более чистом виде. В Праге — обжигающий роман
с Константином Родзевичем, под который написана «Поэма Горы» и «Поэма Конца».
Роман совпадает с беременностью Муром — и Цветаева, вынашивая сына от Эфрона,
пишет шедевры о любви к другому мужчине. Потом — многолетняя эпистолярная страсть
 к Пастернаку, письма к Рильке, увлечение Николаем Гронским. Каждый новый объект
— это сотни страниц писем, десятки стихотворений, бессонные ночи. Творческий
ресурс Цветаевой был неисчерпаем — когда речь шла о любви или о стихах.

Вот в чём приговор: не в том, что Цветаева не могла спасти Ирину, а в том,
что не захотела. Не в том, что у неё не было сил на детей, а в том, что силы
расходовались на другое. Можно было написать «Поэму Горы». Нельзя было дойти
до приюта в Кунцево. Можно было всю ночь писать письмо любовнику. Нельзя было
проведать умирающую дочь. Это не трагедия обстоятельств. Это трагедия выбора.
И выбор был сделан — осознанно, последовательно, всякий раз — не в пользу детей.

Когда музей Цветаевой говорит «контекст эпохи», хочется спросить: а контекст
эпохи мешал ей любить? Голод мешал ей писать стихи Парнок? Разруха мешала ей
встречаться с Завадским? Революция мешала ей ночами сочинять пьесы? Нет.
На всё это ресурс находился. Только дети в этом распределении ресурсов стояли
на последнем месте — после стихов, после любовников, после собственного мифа.

Поэт и чудовище

Трое детей — и все три судьбы искалечены. Одна дочь лишена детства и провела
шестнадцать лет в лагерях и ссылке. Другая умерла от голода трёх лет. Сын задушен
 любовью и убит войной. Во всём ли виновата Цветаева? Нет. Двадцатый век ломал
и не таких. Но Цветаева добавила к ужасам века свой собственный ужас — ужас
большого таланта, не знающего границ.
В этом и есть проклятие цветаевского дара. Та же сила, что создавала невероятные
стихи, — безмерность чувства, абсолютный эгоцентризм, неспособность
к компромиссу, презрение к бытовому, готовность сжечь всё ради строчки — эта же
сила калечила живых людей. Стихия не разбирает, что перед ней — чистый лист
или живой ребёнок. Она сжигает всё.

Цветаева, которая в «Поэме Конца» разложила разлуку на атомы боли, которая
в «Крысолове» создала притчу о детях, уведённых на гибель, — эта же Цветаева
увела на гибель собственных детей. Не со зла. Не по умыслу. А потому, что для
стихии «другой человек» — это всегда только топливо.
Можно обожать её стихи. Можно преклоняться перед гением. Но когда открываешь
«Лебединый стан» или «Стихи к Блоку» и чувствуешь, как перехватывает дыхание
от мощи этих строк, — полезно помнить, какой ценой эта мощь оплачена.
Не абстрактной «ценой гениальности». Конкретной. Жизнью трёхлетней девочки,
умершей от голода в казённом приюте. Исковерканной судьбой старшей дочери.
Одинокой гибелью девятнадцатилетнего мальчика на фронте.

Дети — не стихи. Их нельзя переписать набело. Их нельзя бросить в ящик стола.
Их нельзя любить только тогда, когда накатило вдохновение. Цветаева этого
так и не поняла — или не захотела понять. Потому что понять это значило бы
признать: между великим поэтом и живыми детьми она всегда выбирала поэта.

Посмертие: скандал 2019 года

Тема «Цветаева и дети» не остаётся достоянием литературоведов. В марте 2019 года
она взорвала медиапространство — грубо, бульварно, с размахом федерального
канала.
16 марта 2019 года в эфир Первого канала вышел выпуск программы «Живая жизнь»,
в котором телеведущая Юлия Меньшова представила рубрику о взаимоотношениях
Цветаевой и Сергея Эфрона. Продолжение последовало 23 марта. Формат был нарочито
сниженным: ведущая сидела в останкинском буфете, под грохот кофемашины и звон
ложек, и торопливо пересказывала биографию поэта — точнее, те её эпизоды, которые
 вызывали у неё «гнев и ярость». Меньшова изобличила Цветаеву как неверную жену
и как «отвратительную мать, виновную в гибели собственной дочери». Юную Цветаеву
на назвала «девочкой-мажоркой», брак с Эфроном — «игрой во взрослую жизнь»,
а причиной помещения дочерей в приют, по версии передачи, были не крайняя
бедность и голод, а отношения Цветаевой с любовником.
Реакция профессионального сообщества была немедленной и жёсткой. Через два дня
Дом-музей Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке опубликовал официальное
заявление, в котором выразил несогласие с подачей фактов. Музей указал, что стихи
 Цветаевой о младшей дочери были «криком души из такого состояния, когда нет
утешения, кроме смерти», а не «ловким оправдательным ходом», как это выглядело
в передаче. Вскоре музей организовал специальную публичную встречу, на которой
научный сотрудник Галина Данильева разбирала выпуск буквально по каждому
предложению, указывая на фактические ошибки и передёргивания.
«Литературная газета» откликнулась статьёй «Мёртвая смерть» (27 марта 2019),
в которой задала вопрос: зачем в выходной день, в предобеденное время, вместо
«необычных увлечений и путешествий» нужно «вываливать великую женщину в грязи,
чтобы на её фоне обыватель почувствовал себя лучше»? Как можно «вырывать события
жизни из контекста эпохи крушения империи»? «Литературная Россия» опубликовала
отклик поэтессы Светланы Леонтьевой «Цветаева блудница, или Вы все — Ленка!»
(5 апреля 2019), где передача была уподоблена подъездным надписям.

Первый канал извинений приносить не стал и комментировать произошедшее отказался.
 Однако программа «Живая жизнь» вскоре исчезла с экрана, просуществовав около
двух месяцев.
Скандал показателен — но не тем, чем принято думать. Принято считать, что
Меньшова «опошлила» тему. Что формат буфета и кофемашины унизил великого поэта.
Что нельзя судить гения мерками ток-шоу. Но давайте честно: а чем ответил музей?
Тем, что стихи о младшей дочери были «криком души». Тем, что контекст эпохи.
Тем, что голод, разруха, тысячи детей гибли. Всё это правда — и всё это не
снимает с матери ответственности за конкретного мёртвого ребёнка. Музей занял
привычную охранительную позицию: защитить икону, смягчить, объяснить, растворить
 вину в обстоятельствах. Литературное сообщество привычно сомкнуло ряды: как
смеет какая-то телеведущая судить гения?
А она смеет. И правильно делает. Потому что гений — не индульгенция. Потому что
трёхлетний ребёнок, умерший от голода в казённом приюте, пока мать писала стихи,
— это факт, который не становится менее чудовищным от того, что стихи оказались
гениальными. Меньшову можно упрекнуть в форме — бульварной, торопливой, без
глубины. Но по существу она сказала то, что боятся сказать цветаеведы: эта
женщина погубила своего ребёнка. И никакой «контекст эпохи» этого не отменяет.

Реакция на передачу обнажила больное место русской культурной традиции: культ
гения, который прощает всё. Пушкину прощают карточные долги и брошенных любовниц,
Толстому — издевательства над женой, Есенину — пьяный дебош и побои. Цветаевой
прощают мёртвого ребёнка. Прощают — потому что стихи. Потому что «крик души».
Потому что «эпоха». А Меньшова не простила — и за это её саму не простили.

Программу закрыли через два месяца. Первый канал промолчал. Литературная
общественность облегчённо выдохнула: инцидент исчерпан, икона цела.

Источники

1. Первый канал. «Живая жизнь». Фрагмент выпуска от 16.03.2019: «Вместе с Юлией
Меньшовой. Марина Цветаева и Сергей Эфрон».
Фрагмент выпуска от 16.03.2019: https://www.1tv.ru/shows/zhivaya-
zhizn-fragment-vypuska-ot-16-03-2019

2. Первый канал. «Живая жизнь». Фрагмент выпуска от 23.03.2019: «Вместе с Юлией
Меньшовой. Марина Цветаева и Сергей Эфрон: продолжение».

3. «Литературная газета». «Мёртвая смерть». 27.03.2019.
https://lgz.ru/article/myertvaya-smert/

4. «Литературная Россия». С. Леонтьева. «Цветаева блудница, или Вы все — Ленка!».
 № 13, 05.04.2019.
5. Яндекс.Дзен, канал «Расскажу о музеях». «Как музей Цветаевой обвинил Первый
канал во лжи». 2019.
vo-lji-5dcef2251877c954d6c7b288

6. Цветаева М. И. Записные книжки / Сост., подгот. текста, предисл. и примеч. Е.
Б. Коркиной, М. Г. Крутиковой. — М.: Вагриус, 2000–2001. Т. 1–2.

7. Эфрон А. С. О Марине Цветаевой: Воспоминания дочери / Сост. М. И. Белкиной. —
М.: Советский писатель, 1989.

8. Швейцер В. А. Быт и бытие Марины Цветаевой. — М.: Молодая гвардия, 2002 (серия
«Жизнь замечательных людей»).


ПРИЛОЖЕНИЕ
Голоса из-под статьи:
как литературное сообщество обсуждает Цветаеву и детей

Избранные комментарии к статье С. Леонтьевой «Цветаева блудница, или Вы все —
Ленка!» («Литературная Россия», 05.04.2019) с авторскими примечаниями

Под статьёй Светланы Леонтьевой в «Литературной России» развернулась дискуссия,
насчитывающая семьдесят комментариев. Спор длился с апреля по июнь 2019 года.
Ниже — семь реплик, отобранных не по яркости, а по типичности: каждая
представляет характерный способ уклониться от неудобного вопроса. Вместе они
документируют тот самый механизм «защиты иконы», о котором идёт речь в основном
тексте эссе.

1. Охранительная позиция: «а вы кто такие?»

«Действительно, надо с этого и начинать: а вы кто? Выяснение будет таким
непростым, что до какой-то Цветаевой и очередь не дойдет.»
— кугель, 05.04.2019
«А что вы хотите о Меньшовой? Она всю свою жизнь проживает за папой и за мамой.
То есть, РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ не просто не знает, а не знает СОВЕРШЕННО. Какие к ней
могут быть вопросы-то?»
— Алексей Курганов, 05.04.2019

Классический приём дискредитации источника вместо разбора аргумента. Не важно,
что сказано, — важно, кто сказал. Если говорит Меньшова, значит, она
некомпетентна. Если говорит читатель, сначала предъявите биографию. Ирина Эфрон,
трёхлетняя девочка, ради которой вроде бы затевался спор, исчезает из разговора
уже на второй реплике.

* * *
2. «Гений не как мы»: поэт как существо иной природы

«И вообще отстаньте от поэтов. То вам Есенин не нравится, что гуляка. То
Маяковский, что скандалист. То Горький, что деньги на революцию собирал. То
теперь Цветаева не такая какая-то. И что? А вы там бывали, вы революцией дышали?»
— Светлана Леонтьева (из статьи)
«Поэты — они вообще подчас неприспособленные люди к жизни. Даже устоявшейся и
стабильной. Они, как Бродский, безработные. Они, как бы травмированные с зачатия.
 Они вообще иная ткань и субстанция.»
— Светлана Леонтьева (из статьи)
Это ключевой аргумент защиты, и он же — самый саморазрушительный. Если поэт —
«иная ткань и субстанция», неприспособленная к жизни настолько, что не может
позаботиться о ребёнке, — это не оправдание. Это приговор. Именно тот, который
вынесен в основном тексте эссе: стихия не разбирает, что перед ней — чистый лист
или живой ребёнок.

* * *
3. Контекст эпохи: растворить вину в обстоятельствах
«Ну и что с того? Это было сто лет тому назад! Иная жизнь. Иной уклад. Разруха
послереволюционная. Голод. Холод. А Марине Ивановне ещё нет даже тридцати лет.»
— Светлана Леонтьева (из статьи)
«Да и интернета в те времена не было. И телефона, простите, сотового, чтобы
позвонить и осведомиться о здравии. Добираться приходилось на перекладных.
Извозчики плохо ездили. Дорого. Пешком не дойдёшь. И метро ещё не изобрели.»
— Светлана Леонтьева (из статьи)

Довод об извозчиках и отсутствии метро заслуживает отдельного внимания. Цветаева
 находила возможность добираться до театров, до литературных вечеров, до своих
романов — в том же городе, в тех же условиях, без метро и сотового телефона.
 На всё это транспортный ресурс находился. До Кунцева — не нашёлся.

* * *
4. Перевод стрелок: от Цветаевой к Рубцову
«У Цветаевой есть прекрасные стихи. Она большой поэт. Мне нравится о ней эссе М.
Гаспарова. Разумнее рассказывать о её творчестве, а не о личной жизни.»
— Гюрза, 07.04.2019
«Рубцов был слабого сложения, неустроенный, пьющий и немудрено, что так
закончилась его жизнь. Бог ему судья.»
— Гюрза, 10.04.2019

Показательна сама траектория дискуссии. Начавшись с Цветаевой и судьбы её детей,
спор к десятому комментарию полностью переключается на Рубцова — его алкоголизм,
 лучевую болезнь, двухпудовые гири, медкарту. Далее участники выясняют, кто лично
 знал Рубцова, у кого больше публикаций в Ленинке, чьи стихи лучше. Ирина Эфрон
больше не упоминается ни разу. Механизм работает безотказно: стоит поставить
неудобный вопрос о мёртвом ребёнке — и профессиональное сообщество немедленно
уводит разговор в безопасную зону взаимных претензий.

* * *
5. Голос здравого смысла: читатель-обыватель
«Я читатель-обыватель, клюнула на вывеску. В защите Цветаевой, вы сами стали
распространителем сплетен или неправды. <...> Недавно я узнала о том, что она
сдала своих детей. Этот факт меня поразил. Вы пишете — не приспособленная женщина
 30 лет. Так бывает? Она что в колбе росла? Не знает человеческих ценностей?»
— Екатерина, 26.05.2019

Единственный комментарий, который задаёт правильный вопрос. Не про контекст
эпохи. Не про гениальность. Не про Рубцова. Простой человеческий вопрос: «Она что
 в колбе росла?» Литературное сообщество этот вопрос презирает — обыватель, что
с неё взять. Но именно этот вопрос не имеет ответа.

* * *
6. Редукция: «всё давно известно»
«Можно подумать, что Юлия Меньшова сама все придумала, о чем говорила в передаче.
 Все эти факты биографии Цветаевой давно обнародовали и обсудили, как именно они
отразились в ее творчестве и в каких циклах ее стихов.»
— Юрий, 06.04.2019
«То нелестное, что привлекает некоторых людей в биографиях знаменитых лиц —
оборотная сторона славы. <...> Думайте о своих грехах, и не останется времени
думать о чужих.»
— Guest, 07.04.2019

Два варианта обезвреживания факта. Первый: «это давно известно» — а значит, не
новость, а значит, нечего шуметь. Второй: «думайте о своих грехах» — классическое
 tu quoque, которое закрывает обсуждение любого персонального поступка. Оба
приёма объединяет одно: они превращают смерть конкретного ребёнка в абстракцию,
в «нелестное в биографии», в то, что «давно обсудили». Обсудили — и закрыли.
Инцидент исчерпан. Икона цела.

* * *
7. Финал дискуссии: самопародия
«Давай так и постановим: кто завидует Кириенко, тот моська, кто не завидует,
тот слон.»
— кугель, 20.06.2019
«Кириенко, который не завидует Кириенко — это слон Кириенко.»
— кугель, 20.06.2019
К июню дискуссия под статьёй о Цветаевой и детях окончательно превращается в
абсурдистский диалог о том, кто слон, а кто моська. Семьдесят комментариев, два
месяца споров — и ни одного ответа на вопрос, почему мать не забрала ребёнка из
приюта. Это и есть итоговая иллюстрация: литературное сообщество способно
обсуждать что угодно — графоманию, Рубцова, двухпудовые гири, лучевую болезнь,
слонов и мосек — только бы не стоять перед фактом, что трёхлетняя Ирина Эфрон
умерла от голода, пока её мать писала стихи.

Примечание

Комментарии приводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации.
Сокращения обозначены знаком <...>. Дискуссия под статьёй С. Леонтьевой содержит
70 комментариев; здесь отобраны реплики, типичные для каждой из выявленных
стратегий уклонения. Полный текст статьи и комментариев доступен на сайте

«Литературной России».