Узник одинокой башни

1.
Все это происходило в дни, когда над всей Республикой повисло сладкое и опасное напряжение. Каждый из нас ощущал приближение чего-то, что изменит дальнейшую историю не одной семьи, но никто не знал как развернутся те события именно для него: кому-то Фортуна улыбнется и он пробьется в первые эшелоны власти, но юмор богини удачи жесток - почти каждый из тех, кто окажется наверху, будет убит ближайшими друзьями. С другой стороны те, кто смотрит на Фортуну сзади - будут убиты сразу, через пару лет или навсегда покинут Родину, чтобы писать мемуары и умереть в престижной бедности.
Среди них был и я. Как и каждый из них, я не знал, что меня ждет, но очень надеялся получить от жизни как можно больше подарков и как можно меньше разочарований, хоть и не считал себя оппортунистом, но все получилось так, как получилось.
Дикий ветер решил этой зимой смести все не прибитое на улицах моего города. Он разгоняется и лупит своим телом стены, замораживает кирпич, хочет войти внутрь, обнять людишек, прячущихся от него. Он одинок и поэтому беснуется: поднимает снег, устраивает метель, хочет выбить стекла в окнах, но они, как назло, законопачены на зиму. Ледяной ветер, будто ребенок. Он злится, потому что с ним не хотят дружить и поэтому старается навредить всему, что есть под рукой: бездомные коты и собаки, беспризорные дети и оказавшиеся без дома бедолаги - всем им было суждено замерзнуть насмерть в эту зиму, если бы только они не нашли теплый угол. Будь то труба с горячей водой или отапливаемый подвал, все хорошо, если есть тепло, ведь холод, на самом деле, гораздо хуже, чем голод. Но даже им я завидовал. Мне казалось тогда, кажется и сейчас, спустя пару недель, когда морозы усилились настолько, что даже в хорошо отапливаемом помещении я ощущаю освежающую прохладу, так вот даже сейчас я думаю, что холод лучше, чем моя болезнь.
Так забавно, но только сейчас мне разрешили выдать тетрадку и карандаш, чтобы я не умер со скуки, хотя предыдущие две недели я должен был не сходить с ума своими силами. Может быть, это и будет звучать смешно: каких-то две недели лежишь себе ничего не делая, кормят, поят и лечат тебя бесплатно. Отдыхай - не хочу, словом. Но на самом деле, остаться наедине с собой не то, что на день - на час - сильное испытание, которое вытерпеть сможет не каждый. И все же, я отлично знаю, что эту тетрадь читать не будут, потому что все дико боятся той болячки, которую я подцепил. Мне кажется, что в тетрадке я смогу разгуляться на полную и выложить все, что накопилось. Все равно после моей смерти все, без исключения, вещи подлежат сожжению, а камеру мою будут тысячу раз обдавать химикатами, чтобы все, что я здесь надышал, было убито. И мне еще очень повезло - дали цивильные условия для того, чтобы дожить последние месяцы: приличная камера с более-менее мягким матрасом и легеньким пледом, скрипучая панцирная кровать, облезший деревянный стол с такой же табуреткой и, что является поводом для гордости, отдельная каморка под умывальник, унитаз и душ. Время от времени связной приносит мне свежую еженедельную газету, хотя со свежестью, я, конечно, погорячился. Повезет, если новости будут просрочены на недели так две и на ней будет всего пара пятен от кружки. Кроме того, он раз в неделю приносит станок, чтобы можно было сохранять опрятный вид, ну и раз в месяц тупые ножницы, которыми я подстригаю ногти на конечностях и волосы на голове. Никогда бы не подумал, что так сильно буду скучать по простым вещам вроде острых ножниц. Но как меня угораздило здесь оказаться? Тот день я помню отлично и не забуду никогда. Признаться, это утверждение звучит забавно, когда ты смертельно болен, но не суть. В штаб моего полка спустили молнию: «Штб-Кпт Штрс быть к часу в штб сдмго спц плк тчк». Лично я принял молнию и, когда прочитал, у меня упало. К особистам вызывали крайне редко для того, чтобы похвалить или наградить. Обычно на похвалу или медаль отправляли в генштаб, но для этого нужно было пропотеть насквозь, заполняя бесконечные бумажки. Сразу после получения приказа я пулей вскочил на третий этаж, чтобы доложиться.
-Разрешите доложить, господин полковник.
-Слушаю.
Полковник Кернер, один из немногих худощавых полковников на моей памяти, сидел за крепким дубовым столом, заваленным бумагами, и пил чай. Доложившись, я, не спрашивая разрешения, сел за стол. Полковник же, поставив кружку, взялся за голову.
У нас с ним были хорошие отношения, даже доверительные. Я пару раз был у него на квартире - он приглашал меня на семейный ужин. Я даже знаю с чем связана эта благосклонность: я один из немногих в части, кому не плевать на судьбу Республики, если так можно выразиться. Большинство что штаба полка, что полевой группы - оппортунисты, готовые мириться с любой властью, лишь бы сохранить пригретое злачное место, а кому-то просто нравится измываться над срочниками, поэтому они из полевых не вылезают. Эти люди готовы делать все, что им скажут и даже не важно кто это говорит: очередной идеологический горлопан, орущий с трибун или Комитет. Главное, чтобы «власть» выглядела перспективно и чтобы армии уютное местечко обещали, а остальное - дело десятое. Такими темпами, особенно с теми соседями, которые нас окружают, все дойдет до раздела, поэтому существуют такие как мы с полковником - люди, желающие установить единую и стабильную власть без балабольства в листовках и прочей ереси.
-Значит так, Эрих. Машину тебе закажу на 11, приедешь минут за 20 до начала, с запасом, в общем. Будешь делать все, что скажут, но про дело ни слова, понял?
-Понял.
-Видимо, накроют нас. Мне бумага на тебя не пришла. Что ты этот… Неблагонадежный. Обычно они мне отправляют доклад и приказ, а тут видишь, и меня, значит, скоро попросят.
Я не знал, что ему ответить. Успокаивать не было смысла, ведь мы оба прекрасно знали, зачем меня туда вызывают, а с другой стороны и я не был спокоен. Да как тут не волноваться, когда перед носом маячит угроза расстрела? Но делать нечего - надо ехать. Пусть даже будут пытать - не сломаюсь, по крайней мере, постараюсь. Да ладно, что уж там, думал я, кому я вру? Все ломаются, я разве особенный? В ожидании прошло все утро. Чтобы отвлечься я пробовал говорить, петь, отжиматься, читать - ничего не помогало, все мысли были только о том, что меня ждет в ближайшие пару часов. Одно время даже думал написать письмо домой, но решил, что родным не нужно волноваться - узнают из похоронки, все равно на могилу прийти не смогут - пепел ссыпают в общий могильник после накопления какого-то количества останков.
Машина уже тарахтела на диком холоде - прогревалась. В ней, укутанный в шинель, теплый шарф и вязанную шапку, грел руки знакомый мне водитель, Сергей.
Замок, в котором располагался штаб полка с казармами, стоял на холме у реки, с краю города, поэтому пару километров всегда приходилось ехать по пустырям и, что больше всего не нравилось всем нам, - зимой дорогу приходилось чистить по несколько раз в день. Хорошо, что сейчас не встряли. Хотя, с другой стороны, мне бы любая заминка не помешала…
-Надеюсь, мы еще с вами увидимся! -развернувшись, сказал мне Сергей.
-Что?
Он вырвал меня из фантазий о том, какими способами меня будут ломать и как быстро я готов буду сдаться после некоторых издевательств.
-Надеюсь, что мы еще увидимся, говорю!
-А, я тоже на это надеюсь…
-Вы хороший человек, Эрих, я знаю. Мы обязательно что-нибудь придумаем!
-О чем вы?
Сергей замялся.
-Да ладно, ни о чем…
Больше мы не разговаривали. Тем временем снег все мел, а на улице почти не было машин, что странно - центр города. Забавно, что место, где пропадали люди, находилось в самом центре Севера… Серые здания с яркими вывесками, в них наверняка сильно промерзли стены и даже в куртке внутри было бы холодно, потому что хозяин пожалел летом денег на утеплитель, но я это вряд ли узнаю. Да и что изменится, если меня не станет? Все так же будут стоять серые дома, Сергей все так же будет греть руки в холодном отечественном седане, предназначенном для перевозки задниц государственной важности, все так же на холме у реки будет стоять наш замок, а в мою комнатку заселят какого-нибудь нового капитана, но мне на это будет плевать.
Машина остановилась у знакомого мне дома, стоявшего особняком. У него не было забора с проволокой - а зачем? Тот, кто попал сюда по своей уже не выйдет. Какой-нибудь залетный тоже сюда просто так не захочет заходить. А если вдруг каким-то образом получится сбежать - знай, твоя радость продлиться не долго - поймают и накажут вдвойне. Даже за границей. Если захотят, конечно. А если вернуть не получится - найдут и убьют, проверено. При этом здание на вид не то, чтобы необычное - малоэтажный квадрат из красного кирпича с внутренним двориком, по центру которого стоит высокий прямоугольный донжон.
-Ну, приехали.
-Спасибо тебе, Сергей, держись там!
-Ладно, Эрих, справимся. И вы справитесь! Главное не сдаваться! Будем помнить вас до конца!
Мне бы его энтузиазм… Я хлопнул дверью машины и, смотря ей вслед, дождался, когда она уедет. Посмотрел на часы - 12:50, пора! Вскочил по ступенькам на крыльцо, с усилием открыл деревянную дверь и в лицо пахнул теплый воздух.
-Здравствуй! Передай, что штабс-капитан Штраус прибыл. -обратился я к дежурному.
Дежурный снял трубку, крутанул ручку на телефоне и вполголоса сказал:
-Господин Полковник, господин штабс-капитан Штраус прибыл!
Спустя пару минут ко мне спустился такой же капиташка, как и я. Мы козырнули друг другу и он повел меня по коридору к лифту. Он нажал кнопку и двери тут же распахнулись. Лифт, обитый красной материей, был очень красив. Как только двери закрылись и лифт поехал вниз, капитан заговорил:
-Господин Штраус, на вас возложена огромная ответственность!
Он ждал, что я его перебью, но я молча смотрел в глаза молодому штабс-капитану Варонцу и не смел его перебивать.
-Так вот, дело в том, что вам и ряду других военных чинов было разрешено присутствовать на вскрытии подопытного, умерщвленного при помощи нашего новейшего биологического оружия.
Сказать, что я был удивлен - ничего не сказать, но виду я старался не подавать.
-Ваша задача - следить за процессом и все тщательно конспектировать. Естественно, никто, в том числе и ваше командование, не должен об этом знать.
-Но почему именно я, господин Варонц? Неужели нельзя было вызвать медиков из полевых? Они-то явно лучше разбираются.
-Они здесь тоже будут. Еще вопросы?
-Да, почему я не могу доложить о вскрытии своему начальству?
-Потому что разработка секретная, здесь присутствуют лучшие. Те, кому страна может довериться?
-Комитет не доверяет полковнику Кернеру?
-Не задавайте лишних вопросов, Штраус!
Лифт остановился, двери открылись, впереди был еще один серый и холодный коридор с тяжеленной железной дверью в конце. После двери - раздевалка, больше похожая на серую бетонную конуру с одной облезлой скамейкой без спинки. Варонц выдал мне какую-то прорезиненную форму, противогаз с хоботом, который заканчивался в поясной сумке, крепившейся на ремень к форме. Что было внутри сумки я не знал - она была зашита, в руках у меня оказался планшет и привязанный к нему карандаш. Варонц, в свою очередь, одеваться не стал. Он открыл следующую дверь и сказал:
-Быстрее, все ждут только вас!
Я быстрым шагом зашел в еще одну бетонную конуру, которая отличалась от предыдущим наличием операционного стола, трупа на нем, скоплением пары-тройки людей, включая врача и ассистента и отсутствием скамейки.
-Прошу задокументировать время, господа! -сказал врач. -Час, тринадцать минут. Приступим!
Его было плохо слышно, из-за того, что он тоже находился в противогазе. Я улавливал только обрывки фраз, достраивая цепочку в голове.
«Бу-бу-бу, ание на цвет! Бу-бу-бу личена печ…»
Так мы стояли и конспектировали минут пятнадцать, пока у меня не начала кружиться голова, в носу появился резкий запах краски, а также прорезалось тоннельное зрение, но я решил не обращать на это внимания до тех пор, пока это возможно. Через пару минут голова начала резко болеть в области затылка, будто туда постепенно, методично вбивали ржавый гвоздь-сотку. На это не обращать внимания я не мог, но подавать виду не стал. Еще через минуту нарушилась ориентация: начал путать пол и потолок, а потом и вовсе завалился, зрение и слух отключились.
А потом я очнулся в уже привычной мне комнате, в том же костюме и в противогазе. Дышать было нечем, я сорвал маску и, побежав к двери, начал ее колотить. Слова смешались в голове, я не знал, что ответить и поэтому просто истошно орал. На звуки прибежали.
-Стой! Успокойся! Штраус! Это Варонц, слышишь! Тихо!
Я затих. За дверью тоже ничего. Видимо, не знает как сказать, мнется.
-Эрих, ты заражен…
Я не стал отвечать.
-Видимо, твой костюм не был герметичен. Мы разбираемся как это произошло и виновные понесут наказание, но теперь ты заражен и это факт!
Я все еще молчал, пытаясь осознать, что произошло.
-Ты слышишь меня, Эрих?! -крикнул он.
-Да… -тихо ответил я. -Сколько мне осталось?
-Не знаю… Не много, это точно. Сколько - не знаю.
-Что вы доложите моему начальству?
-Это уже не твое дело, поверь. На твоем месте я бы думал как проведу последние… Последнее время.
-Как тебя зовут, Варонц?
-Ты про имя?
-Да.
-Дитрих.
-Ответь мне, Дитрих, что вы доложите…
-Что ты был обвинен в шпионаже и расстрелян, доволен?!..
Не услышав моего ответа, он добавил:
-Извини, мы не можем раскрыть ничего из того, что случилось… Так будет лучше для нашего государства, понимаешь?
-Понимаю.
-Тебе принести что-нибудь?
-Ежедневник и карандаш, пожалуйста. И, если можно, ежедневную прессу. Ну или еженедельную хотя бы.
-Я постараюсь.
-Спасибо!
-Пока не за что. А и, кстати, через… Вообщем, скоро придет работник, Савва, Савелий. Он принесет тебе нормальную одежду и контейнер, куда ты положишь форму. Савва будет за тобой закреплен, так что проси его о чем захочешь.
-Обязательно…
Он ушел, я слышал как стучат по полу его сапоги с железными набойками. Очень непрактичная вещь, к слову. Да, в лед самое то, но ноги мерзнут просто ужас. Спустя какое-то время пришел этот Савелий. Он открыл небольшую дверцу в низу основной двери и запихнул мне контейнер, куда я и сложил форму. Взамен, через дверцу повыше, он выдал мне утепленную пижаму, паек и пару таблеток.
-Что за таблетки? Я же смертельно болен.
-Для облегчения участи. -сказал он мне.
-Наркотик?
-Можно и так сказать. Утоляет боль и больше ничего.
-Ты выпей, -продолжил Савва, -правда, не мучайся. Тебе все равно тут пару недель осталось.
-Ладно, ты прав. -ответил я и закинул колеса внутрь.
-Ладно, ты это, Эрих, не кисни тут. Я тебе газетку принесу.
Так получилось, что газета я получил за ту дату, когда я еще, скажем так, не сел. Все же делать было нечего и газету я читал почти все свободное время. Учил стихи пенсионеров на последней странице, пытался отгадать на четверть разгаданный кроссворд, вчитывался в слова и представлял как все происходило в реальности, что думали люди, участвующие в сюжете, какая у них семья, если она вообще есть, как они работают, в какую чебуречку ходят после работы и что обсуждают с женой на кухне. Иногда кажется, что в окно кто-то стучится. Странно, ведь я нахожусь на самом верху башни, а окна обнесены решетками. Только если какой-нибудь воробей мог бы залететь и стучать мне в окно, но когда я подбегал на стук, там никого не было. Так продолжалось долго: стучали часами, пока в какой-то момент окна не распахнулись. Я очень перепугался, ведь это было невозможно - на окне стояла решетка, но, тем не менее, оно было открыто, оттуда тянуло ледяным и приятным воздухом, в комнату залетали редкие снежинки. Вверху окна показалась нога в черном ботинке, потом еще одна. Они спускались все ниже, залазя в комнату, пока в ней не оказался человек в черном засаленном костюме.
-Нестор Иванович! - представился человек. -Не узнаешь меня?! - продолжал, напирая, он.
-Не узнаю… - ответил я.
Нестор Иванович отмахнулся и пошел мыть руки. Мокрые ладошки он вытер об полы пиджака и присел рядом, на кровать.
-Я заразен, вы зря…
Но он меня перебил.
-Успокойся, Эрих, мне ничего не страшно… А твой дед обо мне не говорил?
-Тот, который Леонид?
-Угу.
-Нет, не говорил.
-Да… - с явным разочарованием произнес он. -Вот так дружи с человеком полжизни, а он про тебя даже внуку не скажет.
-А вы кто? - спросил я.
-Ах, да, я лучший друг твоего деда. Мы с ним познакомились еще до Оледенения.
Хорошее было время.
-До?..
-Да, еще когда все АЭС стояли в Сибири и никакие катаклизмы им не грозили.
-А можете поподробнее рассказать про это время, Нестор Иванович? - с удивлением спросил я.
Что может быть более странным? Человек, спустившийся с крыши самого охраняемого здания в Республике в мою зараженную комнату, пытается доказать мне то, что он лучший друг деда по маминой линии, славянина по крови, жившего до Оледенения где-то в Поднепровье. Господи, деду тогда было лет пять, но зато про свое детство он всегда рассказывал так притягательно, будто гипнотизируя, я всегда слушал его рассказы не отрываясь и каждый раз ждал новых, мог переслушивать повторяющиеся по тысячу раз и поправлять деда в местах, где он ошибся или про что забыл. Прошлое не сравнится с тем, что мы имеем сейчас… Вся Скандинавия, весь Север исчез под толщей льда. От некогда Великой Британии остался клочок пригодной для жизни земли, расположившейся на юге острова. Все земли от Терсо и до Манчестера промерзли настолько, что даже мхи там не растут - все завалено бесконечным снегом. Что осталось от земель, где раньше жили славяне? Поляки, белорусы, украинцы, русские. Все это замерзло и было убито радиацией. Славяне массовым потоком двинули на запад, обосновавшись в Германии и Австрии. Мы долго не могли ужиться друг с другом - бесконечные гражданские войны и дележка территорий, но все изменилось, когда Возрожденная Империя Бонапартов решила воспользоваться нашей слабостью и оккупировала немецко-славянские земли. Мы смогли объединиться и сломать хребет самонадеянной Империи, а после этого создали свою Республику Многих Земель, куда вошли вся Германия, Австрия, Чехия и Северная Италия. Но это было уже на памяти моего отца и еще молодого меня.
-Знаешь, Эрих, тогда было так тепло. Зимой уже как лет двадцать не лежал по-долгу снег, а летом всегда было жарко. И то «жарко» не сравнится с теперешним «жарко», поверь… Тогда люди не знали меры, они порабощали, истощали, жрали и им было мало, но именно это все любили и по этим чувствам скучал твой Леонид… Чувство неутолимого голода до денег, ди бумаги, до техники, золота и тряпок. И тем недугом тогда страдали все люди. Они пожрали всю нефть и газ и решили вырубить вековые сибирские леса, чтобы построить там атомные электростанции. Весь мир строил конструкции, закупал материалы. Все ощущали причастность, все гордились своей причастностью. И вот, спустя несколько десятков лет, после конца стройки - свершилось правосудие. У них был шанс все спасти, но комету, летящую ровно в сибирские леса, заметили слишком поздно. Пришел конец всему, чего людишки так добивались - бесконечная энергия, которая не тратила ресурсов, стала смертью для всего, что было на Востоке. Сибирь, Центральная Азия, Дальний Восток, Северный Китай, Восточная и Северная Европа - все это стало непригодным для какой-либо жизни на сотни лет. Но и этого природе оказалось мало - началось Оледенение. На двадцать лет почти вся Европа погрузилась в ледяной ад и только спустя эти долгие годы люди вновь смогли потихоньку двигаться на север…
На протяжении всего рассказа его лицо ни разу не дрогнуло, оно сохраняло ледяное спокойствие, а глаза неотрывно и не моргая смотрели на меня. Я, в свою очередь, ощущал внутри себя неприязнь к тому, что говорил Нестор Иванович, но перебивать его, по какой-то непонятной мне причине, не мог.
-Ты это от меня хотел услышать, сынок? - спросил он.
Но я не мог ему ничего ответить - слова застревали в горле, а язык, онемев, не шевелился, выходили одни нечленораздельные взвывания и больше ничего.
-Эй!
Раздалось из-за двери.
-Эрих, что случилось?! - это был мой надзиратель Савелий, он говорил взволнованно.
Я зажмурил глаза, а когда открыл - в комнате никого, кроме меня, не было. В то же время Савва продолжал долбить в дверь.
-Слышишь меня, нет?! Что происходит?!
-Все в порядке… - сначала тихо, а потом уже более громко ответил я и удивился тому, что слова начали складываться.
-Жрать бери! - сказали из-за двери.
Сразу после этих слов открылась кормушка в двери и на нее поставили жестяную тарелку с вязкой перловкой, кусочком вареной селедки сверху каши, а с боку тарелки лежал ломоть хлеба. Все это предлагалось запить кружкой студеной воды. Рядом с тарелкой лежала кривая ложка и небольшая бумажка, куда была положена таблетка.
Я тихонько встал и медленно подошел к кормушке.
-Живее, а то остынет! - сказали мне.
Взяв набор, я спросил:
-А когда будет пресса?
-Когда-нибудь точно будет! - ответили мне и я услышал смех.
-Хамло… Будь я по ту сторону, за такое обращение с офицером ты бы у меня гвозди из своих гнилых калош зубами вырывал!
Он рассмеялся еще сильнее, но потом смех резко прекратился и я услышал:
-Запомни свое место и не вякай! Ведь я мог бы харкнуть в твои помои или отдать их собакам, но я этого не делаю, а жрать, поверь, всем хочется. - он помолчал и добавил: - Сегодня принесу твою газету…
Моему счастью не было предела. Мне принесут новую газету спустя столько времени… В этот момент поймал себя на мысли, что в повседневности никогда бы не был так рад обычному ежедневному вестнику, описывающему смерть и рождение, удой молока, мелкие новости города, ну и стихи стариков, конечно, куда без них? Мне всегда казалось, что чего-чего, а этого добра в редакции предостаточно. Иногда там даже были неплохие экземпляры и именно сейчас я начал прекрасно понимать пенсионеров. Жаль, что родился косноязычным и, по большей части, мне нечего сказать даже в ситуациях подобной этой. Ну да, заразился, ну да, умираю, а дальше что? Как сделать так, чтобы мысли легли в слова, а слова встали по рифме и ритму так, чтобы зевающий старик, попивавший свой эрзац в холодной комнатенке, поперхнулся от восторга? С другой стороны, в жизни должны существовать вопросы, на которых нет ответа, но таких вопросов за все время моего житья-бытья скопилось столько, сколько имеет старческих стихов редакция захолустной газетенки в своих загашниках.
;
2.
-Сегодня будешь просить у Кеппнера повышения, понял?! -чуть ли не на крик перешла моя жена Анна.
Она продолжала жужжать над ухом, пока я ел наполовину остывший полупустой суп. В тарелке, среди прозрачного бульона, плавали кусочки перемороженной, и от того сладкой, картошки, моркови, пшенной крупы и капусты, причем капуста преобладала, но ни в тарелке, ни в кастрюле не было ни кусочка мяса. Что уж там, суп – всего лишь способ растянуть и без того скромные запасы нашего продовольствия, да и даже и этот аргумент звучит смешно. Основа рациона моей семьи, как и многих семей в нашей стране, - хлеб, испеченный из отрубей и ржаной муки грубого помола.
-Ты меня слышишь, Савелий Евгеньевич?! -ей, видимо, надоело орать на меня через стол, поэтому она подошла вплотную и стала орать на ухо.
-Думаешь, что можешь сделать вид, что ничего не слышишь, да?! -продолжала она.
Со всей силы я ударил рукояткой алюминиевой ложки по столу так, что суп вылился из тарелки. Жена дернулась и замолкла. Не поднимая взгляда, я продолжил есть, ощущая жгучую боль в запястье, но ничего уже не лезло в горло. Анна опустилось на табуретку напротив меня и специально начала плакать тихо, делая вид, что пытается скрыть слезы, но я знал, что она всегда так делает, когда хочет, чтобы я «сделал что-то для семьи», но понятие «для семьи» у нее было специфическим. В ее понимании, мне нужно было сделать нечто экстраординарное для окружающих, но, на деле, такое банальное, чтобы ее «подруги» со своими хахалями обсуждали мой поступок следующие две недели или, что более желательно, месяц.
Я встал из-за стола и, достав свой потрепанный, подаренный еще на свадьбу, бумажник, отсчитал три сотенные купюры – все деньги, которые были у нас – и бросил их на стол.
-Чтоб сегодня было мясо. Я на работу.
Слезы сразу же прекратились, но Анна и не думала прекращать играть обиду, пока я дома. Я прекрасно понимал все ее уловки и, так называемые, женские хитрости. За восемь лет совместной жизни, я выучил все наизусть, знал, что она будет делать после каждой моей фразы, но все равно велся на все провокации и я знаю, почему я это делал – она говорила правду: о нашей бедности, о несчастливой семейной жизни, о смутном будущем детей, о том, что я делаю слишком мало – она была права и я знал этого, но не хотел признавать. И сейчас не хочу. С другой стороны, без нее и без детей, которые за восемь лет превратились не в любимых сына и дочь, а в очередной, но уже более значимый, рычаг влияния на меня, я бы никогда не перешел с водителя на охранника в штабе Совета Безопасности. Узнав об этой новости, соседи мыли мне кости еще месяца три, после устройства, и до сих пор здороваются, встречая на лестнице или на улице. Лицемерные мрази… Они обо мне думали ровно то же, если не хуже. Но всякий раз при встрече мы мило натянем улыбки и, поздоровавшись, разойдемся.
На улице дикий мороз и ветер. Приходится одевать все мои свитера, а лицо укутывать шарфом, потому что нос легко отмерзает. В одном из немногих автобусов нашей столицы, на удивление, немноголюдно. В последнее время что-то странное творится с городом: постоянно ездят седаны с тонировкой, что раньше было явлением нечастым; на улицы высыпали люди с оружием, которые они пытаются прятать, но наметанный глаз не проведешь, они бесцельно ходят по городу, это даже патрулями нельзя назвать, ведь у них нет опознавательных знаков, повязок или другой ереси – теплая овечья шинель с погонами и ушанка.
Решил переключиться на гипотетические диалог с Кеппнером о том, куда он будет посылать меня, после просьбы и о том, где достать деньги, ведь Она ждет новых поступлений в бездонный семейный бюджет уже сегодня, Она, я уверен, не собирается скромничать на базаре, показывая «подругам» свою обеспеченность, тем самым намекая на мое повышение. Повышение, которого нет и никогда не будет.
Завод, отапливающий весь город. Здание, от которого зависела жизнь сотен тысяч людей, все так же дымил, унылые дома, больше похожие на высотные бараки, от которых не зависело ровным счетом ничего, но за места в которых беднота, вроде меня, и люмпены бились насмерть, стоя по двадцать лет в очередях и копя деньги, набирая кредиты… Никогда не понимал стремления переехать сюда, но еще больше не понимал людей, живущих в ледяном аду, которым остается Гамбург. Забавная ситуация получается, Гамбург никому, кроме его коренных, не нужен – там лютые холода. Славян туда не понаехало, поэтому город остался с прежним названием, но некогда не самый большой Ганновер смог вырасти на глазах, став одним из крупнейших промышленных центров Европы, несмотря на собачий холод, но за такое звание ему пришлось поплатиться собственной идентичностью. Немецкий Ганновер стал смешанным Хохбрегом. Лингвисты и историки – вся эта вшивая интеллигенция, спорила между собой о том, как будет правильно переобозвать новую столицу и сошлись на мнении, что нужно показать единство двух семей – славян и германцев. Выбрали гибридный вариант названия, у нас, клопов, естественно, никто ничего не спрашивал.
-Что, Савва, твоя тебя все пилит? -даже не поздоровавшись спросил у меня Альберт, холостой товарищ из охраны. -Или уже съехала от тебя?
Он стоял посреди раздевалки уже в форме, видимо, ждал меня, чтобы поглумиться перед остальными, а потом перевести все в шутку. «Савва, это же просто шутка! Он же просто шутит! Не кипятись!»
-Да пошел ты, немчик. -ответил я.
-Что?!
Я бы мог и дальше терпеть его вечные подколки, хотя в некоторых моментах завидовал его жизни холостяка. Но за три года работы здесь чаша терпения должна была когда-нибудь переполниться. Я знал, что принижение его «немецкого» достоинства он воспримет больнее всего и воспользовался этим:
-Ты никогда не задумался, почему твоего отца зовут Никита, но тебя назвали Альбертом? Господи, да у тебя даже отчества нет, ну ты же просто косишь под Германию. Корни свои забыл, да?
Он терпел и слушал, что я говорю, а я не останавливался.
-Поверь, ты этим обмануть можешь только какую-нибудь славянскую бабу, падкую на немецкие имена, но как только дело зайдет дальше одной ночи, окажется, что ты немчик, а не немец. А нормальных людей такой хренью не проведешь, уж поверь.
Альберт ничего мне не ответил, он развернулся и вышел из раздевалки. Я оглядел остальных, находившихся здесь, но никто ничего не сказал. Все тут же занялись своими делами, будто ничего не произошло: кто-то чистил обувь, кто-то отряхивал форму от пыли, перхоти и грязи, кто-то просто рылся в шкафчике – я же открыл свой крохотный жестяной шкаф, из которого воняло сыростью. Надел форму, на удивление, пошитую как раз под мой размер, переобулся, сходил за табельным, отстояв немаленькую очередь. За сегодня никто так и не поговорил со мной, все обходили меня, как прокаженного. День, очевидно не задался с утра. А это еще я не сходил к Кеппнеру, чтобы послушать очередную байку о том, что у Совета нет средств, чтобы выделить их на увеличение зарплаты всем охранникам, так как если увеличивать одному, то и остальным поднять надо. А потом мне предстоит спуститься в столовую на первый, пожрать за копейки такой же копеечной еды, взять миску этого хрючева для Эриха и переться к нему, на самый верх башни. А мог бы дать ему положенный кусок хлеба и стакан воды, но мне он импонирует. Я знаю, что он не болен. Знаю, чем занимался и что хотел сделать вместе с Кернером и в глубине души я их поддерживаю. Только почему до сих пор не хлопнули полковника?.. Может ищут других? Я могу лишь только гадать…
Я стоял перед обшарпанной фанерной дверью, когда-то давно покрашенной белой краской, и трясся, как липка. Поднимаясь сюда, я уже сто раз обдумывал варианты, при которых можно было бы обзавестись деньгами, не идя к шефу. Он не будет кричать, нет, просто положит перед тобой чистую кремового цвета бумагу и скажет: «Пишите по собственному, Господин Кармов, в нашем коллективе карьеризм и индивидуализм строго осуждаются!» А ты стоишь и обтекаешь, не зная, что ответить. Не наорал даже, а внутри все так и клокочет от стыда.
Уже думал устроиться на подработку. Хоть дворником снег кидать, но ноги сами принесли меня сюда, под двери начальства. Господи, какой же я трус! Дрожащими руками я постучал в тонкую дверь.
-Открыто! -ответили мне из кабинета.
Кеппнер сидел один и попивал настоящий кофе, видимо, привезенный из Африки. Не то что мы, клопы, давимся вонючим эрзацем из желудей.
-А, это вы, Кармов, прошу!
Настоящий немец… Галантный, уже с сединой, вытянутом лицом и в меру длинным и острым носом. Его голубые глаза читали меня насквозь, но он хотел услышать цель моего визита именно от меня.
-Как ваша жена, Анна, по-моему? -спросил он и отставил ароматный кофе.
-Анна, да… В порядке! -ответил я и расплылся в глупой улыбке.
-Ну так что, не молчите! С чем пожаловали? -не отпускал Кеппнер.
-Ах да, господин Кеппнер, дело в том, что моя семья… В общем, нам срочно нужны деньги, ведь наша дочь – Елизавета – серьезно заболела этой зимой -начал врать я,- и поэтому мне необходимо повышение.
Старый рыцарь задумался, но я перебил молчаливое обдумывание моих слов, потому что не смог выдержать паузы.
-Кроме того, я нахожусь на должности уже три года и за все время ни разу не подводил ни вас, ни Совет. Господин Кеппнер, я знаю, что коллектив не приемлет индивидуализм и карьеризма, но, если бы у моей семьи не было нужды, разве я бы просил? -с надеждой в голосе говорил я.
Он решил мне ответить:
-Во-первых, Савелий, просили. Поэтому я не знаю, насколько достоверна ваша информация. Во-вторых, еще вчера я предложил должность командира звена господину… -он достал бумажку и прочитал.- Альберту Семлеру, не был уверен в правильности произнесения фамилии. -как бы оправдываясь передо мной за то, что начальник не знает имен своих подчиненных, сказал мне шеф.
-Не переживайте, господин начальник отдела, он сам только недавно поменял фамилию с Семченко, до сих пор временами путается.
Кеппнер усмехнулся.
-Разрешите идти, господин начальник отдела?! -откозырял я.
-Подождите… -рыцарь задумался.- Я проникся вашими словами о семье, пусть они могут и не быть правдой… Я могу решить проблему с повышением, если вы поможете мне решить проблему для всей Республики.
-Что от меня требуется?!
-Тише, охладите свой пыл…Вы в курсе про Эриха Штрауса? -спросил он у меня понизив тон голоса до полушепота.
-Да, вы мне рассказали. -так же тихо ответил я.
-Помню, хотел удостовериться помните ли вы. Вы замечаете, что происходит на улицах? Группы людей в серых шинелях, правительственные машины?
-Да.
-Вы понимаете, к чему все это?
-Извините?
Он вздохнул и опустил взгляд.
-Революция, господин Кармов, очередная кровавая страница нашей истории…
-Почему Комитет не разгонит? Чего боятся?
-Бояться того, что народ поддержит, да и армию перебросить сюда не так легко. Как вы знаете, основные войска на западе и юге, а на Севере их нет вообще. Естественно, что от границы с Империей расстояние ближе, но просто так оттуда ничего не перебросить. С юга везти далеко, особенно из-за этих стачек железнодорожников. Боже, Савва, страна трещит по швам, а вы просите меня о повышении?! Вы газет не читаете?! -перейдя на недовольный тон и громкий шепот чуть ли не кричал он.
Мне стало стыдно, но я ничего не мог ответить – это было лишним.
-Вы любите свою страну, Савва? -уже вполголоса спросил он и посмотрел на меня исподлобья.
-Люблю! -ответил вполголоса я.
-Вы готовы отдать жизнь ради ее светлого будущего?!
-Готов! -я ответил не задумываясь.
-Хорошо.
Кеппнер отодвинулся от стола и, выдвинув полку, достал оттуда трубку и пару таблеток в целлофановом пакетике и положил все это перед собой.
-Завтра утром, часа в четыре, вы зайдете в комнату Штрауса, засунете трубку ему в глотку и кинете туда эти таблетки. А я решу вопрос с повышением.
Я не стал козырять и почти сразу ответил без всяких выкаблучиваний:
-Я сделаю это.
Кеппнер посмотрел на меня с уважением и, достав несколько пятисотенных бумажек, положил их на стол.
-Возьмите, Савелий, здесь две тысячи. Вашей семье они нужны сейчас больше, чем мне.
Я не знал радоваться мне или горевать. Человек, которого я уважал, завтра должен был быть убит моими руками. С другой стороны, мы сможем прожить на эти две тысячи пару месяцев. Естественно, второй вариант, в моей системе ценностей перевешивает, но и радоваться не хочется.
-Разрешите спросить, господин Кеппнер.
-Разрешаю.
-Почему такой странный способ казни? Ведь таблетки можно было подмешать в еду ну или сделать ему укол.
-Знаете Савелий, дело в том, что мы не можем разбрасываться даже такой мелочью как шприцы, а по поводу еды скажу вам следующее. Куда вы собрались их замесить? В тесто? В воду? Он сразу поймет в чем подвох. Эти таблетки имеют отвратительный вкус, насколько я знаю, но зато при вскрытии причиной смерти будет выявлен сердечный приступ. А по поводу того, что вы врагу Республики носите еду, которой питается персонал я знаю уже давно, но почему-то ничего с этим не делаю. Идите с Богом, Савелий, и не гневайте меня!
За весь день я больше ни разу не подумал о том, как я буду совершать правосудие по отношению к Штраусу. Весь оставшийся день я думал только о том, что бы мне купить для жены и детей. Лиза любит булки из пекарни неподалеку. Действительно, тамошние булки с изюмом, свежеиспеченные, нравятся и мне, что уж говорить о детях, но к вечеру они все остыли… Утром дам ей денег, пусть наестся перед школой. А Антону куплю конфеты с апельсиновой помадкой. Анне – новый нож, старый совсем источился, и кольцо. И про себя не забуду! На работе со мной так никто и не заговорил, так что я смог остаться наедине со своими мыслями, а после смены я потопал по магазинам – покупать гостинцы, радовать хозяйских…
;
3.
Интересно, как там полковник Кернер? Что он подумал, когда ему донесли вести обо мне, если донесли вообще? Как-то на одном из совместных ужинов он сказал мне: «Комитет что-то подозревает, Эрих, и нам это не нравится. Возможно, скоро начнутся аресты, надо быть готовыми, понимаешь? Все когда-то заканчивается… Мирняк в том числе. Пора готовиться к вооруженному восстанию…» Я слышал грусть и боль в его голосе в тот момент. Никому не хотелось признавать необходимость революции, никому не хотелось революции - все знали к чему это ведет. Гражданская война; лужи крови, в которых будут поскальзываться солдаты; толпы сирот и беспризорников на улицах; голодные смерти; каннибализм. Но по-другому, к сожалению, никак. Люди за всю историю своего существования не придумали способа более эффективного, чем убийство себе подобных.
Я лежал на промерзшей постели, погруженный в грезы о том, что могло бы случиться, но теперь уже случится без меня, и не заметил как уснул.

-Вам не надоело питаться помоями, Эрих? - спросил меня Нестор Иванович, сидевший на краю кровати.
Спросонья мне было тяжко разобраться, что происходит, особенно в условиях болезни и приема болеутоляющих наркотиков.
-Что?
-Хотите поесть человеческой еды, Эрих? - с добротой в голосе спросил меня Нестор Иванович.
-Хочу!
-Ну так идемте же, друг мой, чего мы ждем?!
Я с непониманием смотрел на него, что он, конечно заметил и показал пальцем на выход из комнаты. Из щелей в двери бил яркий свет, который так и манил своим холодом и неизвестностью. Такого света я не видел никогда: его цвет больше походил на кремовый, но было в нем что-то стерильно-медицинское и, при этом, абсолютно недосягаемое. Что-то, чего не уловить глазу.
-Так мы идем или остаемся? - спросил меня Нестор.
-Идем! - ответил я и, встав с кровати, босиком быстро зашагал к двери.
Ледяной пол колол ноги, будто иголками. Холод обжигал, резал, сковывал, но я все равно шел вперед, к желанному свету. Я потянулся было к ручке, но дверь открылась сама и меня обдал дико ледяной воздух, я зажмурил глаза, а когда открыл, оказался в до боли знакомом помещении. Старый дом с засаленными обоями в цветочек.
От каждого шага моих босых ног скрипит половица, поднятая над фундаментом где-то на сантиметров тридцать, чтобы пол зимой несильно промерзал. В детстве я кидал всякую мелочь в щели между половицами и бабушка с дедом удивлялись тому, куда деваются их вещи. Это дом моего деда, построенный лично им. Я прошел на кухню, там стоял стол, а вокруг него пара скамеек. За столом сидел дед и Нестор, но было в нем что-то дикое - рога. Идеально симметричное и оттого пугающее лицо Нестора было увенчано не длинными, но острыми рогами. У деда на шее была петля и я прекрасно помнил почему. В тот день меня вызвали из академии домой в связи с каким-то ЧП. Только приехав в небольшой городок к востоку от столицы, Ланденау, в мою малую Родину, я узнал, что произошло: дед не смог пережить смерть бабушки от рака и повесился. Для меня это стало сильным ударом, но один из учителей, Радке, процитировал мне тогда четверостишье, написанное старцем, жившим давным-давно на востоке: «Не хмурь бровей из-за ударов рока, Упавший духом гибнет раньше срока». Я запомнил эти слова, но они все равно не принесли мне душевного покоя, я часто думал о моем старике, а сейчас, увидев его живого, но с вещью, принесшей ему смерть, я, на удивление, отреагировал спокойно, не проявив резких эмоций. Я сел напротив деда, так, что по правую руку от меня был Нестор. На столе стоял чугунный котелок. Нестор наклонился и открыл крышку. Из емкости повалил пар, по комнате разошелся запах вареной картошки. Он запустил руку внутрь и, не испытывая боли, достал по паре картофелин на каждого. Достав из-под стола бутыль, он разлил беленькой в три граненых стакана.
-Ну-с, господа, приступаем! - скомандовал он и мы принялись за еду.
Взяв картофелину в руку и надкусив ее, я заметил, что что-то в ней не так. Какие-то белые точки среди желтой мякоти становились все больше. Я почувствовал шевеление, живое шевеление в моем рту.
«Господи, что я ем?!» - пронеслось у меня в голове.
-Здесь его нет… - тихо сказал Нестор и я понял, что эта фраза была обращена ко мне.
Выплюнув изо рта картошку, я увидел, откушенный кусок весь источили опарыши. Они жрали картошку с таким аппетитом, что не оставляли от нее ни крошки. Их маленькие тельца извивались на тарелке, образовывая какой-то непонятный танец, переходящий в борьбу друг с другом за последнюю кроху картошки. Это было настолько отвратительно, что захотелось прополоскать рот спиртом. Не глядя я махнул стакан, но в нем был далеко не спирт. Вкус сырости и железа я не спутаю ни с чем - кровь. Желудок тут же начало выворачивать, и я выблевал все проглоченное обратно. Кровяная масса, смешанная с желудочным соком, выходила на тарелку, затапливая опарышей. Они извивались в рвоте, что выглядело еще более отвратительно.
-Тебе не нравится наша пища, Эрих?! - со злостью спросил Нестор.
Мой дед не говорил ни слова, а трупным взглядом уставился на меня не моргая.
-Так ты благодаришь за трапезу?! - продолжал рогатый. -Савва! Савелий! Скачи сюда! - крикнул Нестор.
Из соседней комнаты раздался топот, больше похожий на цокот. Деревянный пол явно хотел проломиться под всей массой, но из последних сил держался. Согнувшись вдвое, вошел некто вовсе непохожий на человека. Посмотрев на него, я не мог поверить, что это именно он следил за мной все то время, которое я находился в изоляции.
-Заставь нашего гостя получше распробовать угощения!
Савва, надавив двумя своими огромными пальцами мне на щеки, открыл мой рот, второй рукой, взяв тарелку, залил все ее содержимое внутрь моей пасти. Я зажмурился, а когда открыл глаза, увидел не демона, но тучного человека, пытающегося засунуть в мое горло трубку. Я пробовал сопротивляться, но мне, при помощи подручных средств, дали неплохо понять, что сопротивляться у меня не получится, особенно с тем количеством сил, которое я имел сейчас. Краем глаза я заметил, что все предметы моего скромного обихода сброшены со стола на пол, но ни на полу, ни на столе не было одной крайне важной вещи - ежедневника. Меня осенило, вот так бывает в жизни, что идеи приходят вмиг, а детали складываются, будто пазлы: я не болен. Меня накачивали наркотиками, заставили поверить в то, что я смертельно болен малоизученной заразой и поэтому все, что находится со мной в комнате - подлежит уничтожению, после моей смерти. Они захотели, чтобы я поверил, и я поверил. Махая руками, я нашел что-то продолговатое на полу и, размахнувшись, засадил тучному мужику в ухо. Он отшатнулся, ослабил хватку и присел у стены. Я же вырвал из горла трубку и увидел, как из уха мужчины с бейджем Савелий бежит тоненькая струйка крови, а из его уха торчит небольшой, заточенный мной о стены и пол, карандаш.
Он не выглядел как медработник: темно-синяя форма с погонами младшего сержанта, такого же цвета брюки с красным лампасом и, что самое главное, - кобура на поясе. Я тут же бросился к трупу, пока кровь не залила форму и, стянув одежду с тела, быстро надел на себя. Первым делом проверил пистолет – на месте, патроны тоже есть. Он слабенький, рассчитан на то, чтобы ранить и остановить, но сейчас выбирать не приходится. Похлопав себя по нагрудным карманам, я нашел бумажник, в нем, старом и потрепанном, лежали пара десяток – не больше пятидесяти – и фотокарточки: одна со свадьбы, на ней красивая белобрысая девушка, небольшого роста мужичок – оба счастливо смотрят в камеру; и двое детей, но без родителей в кадре, тоже счастливо смотрят на фото. Кроме этого, внутри лежала небольшая бумажка с надписью: «если вы нашли этот бумажник, прошу вернуть его Савелию Кармову, проживающему по адресу г.Хохбрег, пер.Кривой, д.8, кв.17». В том же кармане лежали военные документы на то же имя. К счастью, фотография в документах была настолько замылена, что даже трудно было определить пол изображаемого человека, не то, что узнать в лицо. Но что делать дальше? У меня документы охранника, который, судя по всему, работает здесь давно – его, безусловно, знает каждый из персонала. На улицу без проверки выйти тоже не вариант – тем более, что я без куртки, сдохну в этом кителе от холода. Я закрыл глаза и попытался отвлечься от всего происходящего.
«Будь, что будет» – пронеслось в голове. «Найдут – значит найдут. Убьют – значит убьют».
В голове возникли образы из прошлого. Лето. На Севере лето далеко не жаркое: градусов до пятнадцати, но мы привыкли. Дедов дом, тогда совсем немного прошло после того, как старики умерли. Уже смеркалось и начало холодать, но мы все равно пошли с отцом вверх по холмам, чтобы в озере на холмах, поставить ловушки на сома. Мы, если честно, не верили, что здесь водятся сомы, да и откуда? Но дед нам говорил, что видел, как сом утащил утку, пока конь, проехавший большой путь из леса, стоявшего с другой стороны холма, пил озерную воду. Он нам сказал, что напугался тогда, что чуть копыта там не двинул, но мы посмеялись и не поверили, а он после этого на нас обиделся, и вот так, решив отдать его памяти дань уважения, мы пришли сюда за тем злосчастным сомом.
Мы поставили ловушки на куриные потроха и полежавшие и от того сильно вонючие куски рыб, развели костер за кустами, чтобы его свет не отражался в воде и говорили не очень громко, чтобы не спугнуть рыбу. Рядом с костром поставили небольшую утепленную палатку. Отец достал небольшой котелок, вынул из своего сидора немного эрзаца из цикория, который взяли специально на вечер, чтобы согреться. Бисквиты с джемом мы оставили на утро, а пока заваривали свой коф-зам, который должны были заесть колбасками, пожаренными матерью – они всегда получались у нее лучше, чем у отца, на что он часто обижался. Мы молча сидели и не смотрели друг на друга, ожидая пока закипит эрзац, я смотрел на огонь, на то, как он сжирает лапник и хворост, дым от этого топлива имел чудесный запал ели и смолы. Не хотелось думать ни о чем, только вдыхать дым и смотреть на огонь, но тут изо рта у меня произвольно вырвались до боли глупые и банальные слова:
-Зачем мы живем?
Я сам удивился своему вопросу и, оторвав взгляд от костра, посмотрел на отца, который, на мое удивление, не рассмеялся, услышав этот вопрос от девятнадцатилетнего холуя, который всю свою последующую жизнь отдаст во служение режиму.
-Ты – для того, чтобы служить. -сказал он и был абсолютно прав.
-Нет, а смысл? Каков смысл нашего создания? Каков смысл жизни человека в целом?
Он помолчал и ответил:
-Когда-то давно ты ходил с нами в церковь и верил в Бога. Я знаю, что вас не пускают в церковь, но твоя вера сохранилась?
Я не знал, что на это ответить, ведь столкнувшись с подлостью человеческой и предательством в кадетке, я, в столь юном возрасте, потерял какую-либо веру, кроме веры в себя и свои идеалы, веры в рыцарство, если можно так сказать, и веры в Республику.
-Молчишь… Тогда я расскажу тебе свою версию. Понимаешь, Эрих, Бог создал нас просто так. Можешь верить в это, можешь не верить, но ведь и ты можешь дарить подарки просто так. Так что считай все это подарком для нас, созданных по образу и подобию…
Как только он закончил, напиток закипел, отец разлил его по кружкам, добавил туда немного коньяка, который достал из внутреннего нагрудного кармана накинутого на его плечи плаща и мы, закусывая все холодными колбасками, начали пить свой эрзац из цикория с коньяком. Впервые за долгое время внутри меня появилось чувство умиротворения. Чувство полного спокойствия и неторопливости. Я часто возвращался к этому воспоминанию и скучал по тому времени одиночества и спокойствия, когда отец уходил проверять ловушки и я сидел у костра совсем один. Ночь прошла спокойно, стрекотали сверчки, отец уснул в палатке, а я несколько часов смотрел на безоблачное, дырявое и располосованное небо и понимал, что за всю жизнь ничего более красивого я никогда не увижу. Утром на крючке сидел еще совсем небольшой, по сомовьим меркам, сомик и решили отпустить его обратно. Быть может, через пару лет он вырастет и напугает еще одного старика, чтобы человечьи сыны опять пришли охотиться на сынов сомовьих, но об этом я уже не узнаю.
Звонкие шаги по лестнице вырвали меня из грез, мозг воспаленно начал перебирать варианты того, что можно было бы сделать, как бы ему сохранить жизнь и я решил понадеяться на глупость и доверчивость идущего – больше вариантов у меня не было. Я выбежал в коридор с криками о помощи и впечатался в тело форме Совета Безопасности и лейтенантскими погонами на плечах. За ним стояли молодчики в той же форме, но с погонами помладше, вплоть до простых стрелков. Боевики? Что они здесь делают?
-Что у вас случилось?! -удивленно прокричал лейтенант, теряя головной убор и подхватывая его на лету.
-Заключенный… -начал я. -Кинулся на меня… Я ему в ухо!
Лейтенант скомандовал занять все комнаты и проверить мою, а сам начал допрашивать меня:
-Ваши документы, имя и звание!
Я протянул ему документы и начал отвечать:
-Зам. ком. звена Савелий Кармов! -сказал я и козырнул.
-Лейтенант Челехов! -сказал он и устало приставил ладонь к уху. -Стрелять умеешь?! -громко спросил он у меня.
-Умею!
-Хорошо, ты пойдешь со мной!
-Что происходит?! -недоуменно спросил я.
Мы пошли к одной из уже открытых комнат и по дороге он мне все, насколько мог, объяснил:
-Революция происходит! Гарнизон и полки, узнав о том, что с западной границы сняли дивизию Ситова и ведут сюда для того, чтобы заменить их, наши как с цепи сорвались! Пару минут назад по всем рупорам объявили, что Кернер и остальные полковники – предатели, их выдал один из посыльных… Штраус, кажется. Народ после таких новостей этих сволочей точно остановит! Будь уверен!
Мы подошли к окну и заняли выжидательную позицию. Смотрели на то, что происходит на улицах, но там не было ничего хорошего для обороняющихся. К башне через улицы двигал танк и несколько бронетранспортеров. Они ехали медленно, своими колесами и гусеницами поднимая снег в воздух. Один БТР вскоре отделился и поехал к заводу, который отапливал весь город.
-Будут отключать нам отопление, мрази… Лугенич, Гоц, за шинелями, быстро!!! -крикнул лейтенант во все горло. -И сорвите вы уже эти решетки с окон, а потом бейте стекла!
Я услышал шаги бегущих парней где-то сзади и надрывные стоны остальных, пытающихся сорвать решетки с окон. Когда же прутья были сорваны, в том числе и в моей комнате, послышался бой стекла. Тем временем танк и два оставшихся при нем БТР-а уже подъехали к зданию Совета, с башни мы видели солдат, строящих баррикады, но никто не открывал огонь. По рупору я услышал голос своего полковника, видимо, вставшего за танк: «Господа Комитетчики и прочие и прочие! Вы окружены революционными войсками восьмого полка! Гарнизон, рота ПВО и остальные полки так же на нашей стороне, мы уже заняли все мосты, заводы, телефон, телеграф и почту! Дивизия Ситова была окружена под Штадтагеном революционно настроенными рабочими и другими горожанами! Ситов отступил, ведь не хочет по чем зря проливать кровь своих солдат и мирных жителей Штадтагена и Хохбрега! Генерал прекрасно понимает, что любое промедление может спровоцировать Возрожденную Империю к нападению, поэтому генерал развернул дивизию и идет обратно, к границе!»
Мы все слушали речь замерев и не решившись перебивать полковника. Слова его были настолько правдивы и так впечатляли вояк, собравшихся наверху башни, что многие из них поснимали шапки, несмотря на то что батареи уже остывали, а окон не было.
«Будьте благоразумны! Сдавайтесь и мы будем судить вас справедливо! -продолжал полковник. -Иначе, поверьте мне, этот дом станет вашей могилой! На размышление вам дается пять минут!»
-Что будем делать? -спросил один из солдат у лейтенанта Челехова.
По офицеру было видно, что он поник, но через пару секунд упадка духа и сложнейшего вопроса, повисшего в комнате, лейтенант схватил свой автомат и крикнул:
-Будем биться насмерть!
Все посмотрели на него с недоумением, я видел немой вопрос в их глазах: «зачем?» - спрашивали они, «бой проигран, подкрепления не будет! Зачем?» Но они не решались делать что-либо, не тянулись снимать предохранитель, не бежали к окнам. Недоумение было и у лейтенанта. Он начал кричать на подчиненных, обзывать их трусами и предателя, но я закончил его тираду, выстрелив в спину и голову. Глаза солдат готовы были выкатиться, и я сказал: «на этом наша война окончена! Пора возвращаться домой!» В два прыжка мы с парнями сорвали с матраса белую простыню, прицепили ее на штык и высунули из окна. Но я ошибался насчет окончания войны – через пару минут, после нашего демарша, из здания снизу послышались выстрелы в сторону баррикад. Начался бой.
;
4.
Танк не стрелял, наверно, был пригнан для виду или чего-то выжидал. Может быть, Кернер надеялся на то, что до танка не дойдет: пока никого не убили и не ранили, он может и не понадобится? Такие решения принимать всегда трудно, особенно когда от тебя зависят жизни подчиненных. Быть может, если танк сейчас выстрелит в стену, никто из его подчиненных не пострадает, но, с другой стороны, это может обозлить как обороняющихся, так и народ, желавший обойтись малой кровью. Впрочем, толпа сначала всегда довольно пассивна. Толпе нужен провокатор, чтобы завести ее и вот тогда маховик революции, раскрученный в самые первые дни, в ближайшее время остановить будет невозможно, только еще большей кровью и жертвами.
Все находящиеся наверху прекрасно понимали, что сделали. Никто не питал иллюзий о том, что если сдаться тем, кто сидит внизу, в основном здании, то они всех примут – нет. Каждый знал, что его ждет: пуля. Даже судить никто не будет – убьют как предателей. Поэтому, осознавая всю тяжесть нашего положения, мы решили бороться за Революцию до конца, решили бороться так ожесточенно, чтобы своей храбростью и напором мотивировать тех, кто засел на баррикадах и в домах по соседству. Затягивать нельзя – принесенных шинелей хватило не всем, мы менялись ими друг с другом, время от времени, но помещение все остывало и остывало. Парни выцеливали какого-нибудь перебежчика, связного или простого стрелка и давали одиночные, потому что патронов тоже было маловато: по два рожка на каждого, учитывая тот, что изначально находился в автомате. Я же остался сторожить вход и, судя по всему, не зря. С основным зданием башню соединял крытый переход, который нельзя было обстрелять сверху. Где-то далеко внизу я услышал еле уловимый цокот кованных сапог по плитке – идут. Через пару минут, судя по цокоту, стало ясно, что к нам идет небольшая группка, видимо, разведчиков и, в случае чего, наших убийц. У нас были две гранаты, но строение лестницы я не знал: брошу гранату не так – улетит вниз и никого не заденет, только напугает. Я подозвал одного из парней, Ольшевского, небольшого веснушчатого паренька со стриженными каштановыми волосами, спрятанными под формовку с отложенными и завязанными под подбородком ушами, и прямыми чертами лица.
-Сейчас открою дверь, -сказал я, -а ты бросишь гранату ровно на лестницу, понял?!
-Понял! -четко сказал он.
С замиранием сердца, молясь всем высшим силам о том, чтобы те, кто бежал к нам, не начали палить по открывающейся двери, я дернул за ручку и резко рванул к стене, Ольшевский среагировал моментально: он выдернул чеку еще до открытия двери, а как только я ее открыл, он тут же из-за угла мастерски швырнул гранату. Увидев это, я спохватился и захлопнул дверь, за которой был слышен удар металлической болванки о ступени и дикий рев солдафонов, поднимавшихся сюда. Через пару секунд раздался взрыв, сотрясший всю башню и оглушивший находившихся в ней людей. Казалось, будто бы мы с Ольшевским оглохли, а остальные парни, тряхнув головой, продолжили вести стрельбу из своих огневых точек. Я прочистил уши, но и это не помогало. Попытался позвать хоть кого-нибудь, но не услышал своего голоса, я перешел на крик и все равно ничего не слышал. К нам прибежал Ройман, высокий брюнет с родинкой на щеке, он что-то говорил мне, но я все равно ничего не слышал. Он тряс меня, но я так же ничего не понимал. Повернув голову, я увидел Ольшевского, больше походившего на пришибленную муху: он медленно водил руками в воздухе и, судя по всему, тоже ничего не слышал, его шапка улетела в открытую комнату, находившуюся напротив нас. Время от времени Ройман переключался с меня на Ольшевского, пока в моих ушах не начало дико звенеть. Я попробовал заткнуть дырки в ушах, но звон шел изнутри – из черепа. Хотелось размозжить голову о кирпич, валяющийся рядом, чтобы закончить этот невыносимый звон, но он продлился недолго. Посмотрев на дверь, оказалось, что от добротно сделанной, надежной дубовой двери остались только большие куски, держащиеся на петлях, а все остальное валялось вокруг. Особенно много щепок и опилок было у меня в волосах. Посидев так еще с десяток секунд и постаравшись оклематься, я услышал протяжные стоны боли снизу: видимо, попрыгали и переломались, если не подохли. Собравшись с чувствами, я попытался встать на ноги, опираясь на стену и тут с улицы раздался мощный выстрел. Очевидно, стрелял танк, после выстрела которого бой, до того ведущийся активно, стих, если не сошел на нет. С улицы раздался голос по рупору:
-Послушайте сейчас внимательно, потому что больше предложений уже не будет! -говорил, очевидно, Кернер. -Сдавайтесь сейчас и вы подвергнетесь справедливому суду с возможностью нанять любого свободного адвоката. Так у вас еще будет шанс остаться живыми и увидеться со своей семьей! Если вы не вывесите белый флаг немедленно, мы все равно зайдем в здание, но тогда пощади от нас не ждите!
Он немного помолчал и добавил:
-Одумайтесь, ваши люди с башни уже перешли на нашу сторону! Они сражаются яростнее, чем мои бойцы, что будет дальше?! Послушайте голос разума!
Мы все так же вывесили белую простынь, наскоро примотанную к дулу автомата. Такую же тряпку, по-видимому, выставили и защитники дома Совета Безопасности, потому что ни через пять минут, ни через десять выстрелов уже не было. Мы с ребятами по-тихому начали спускаться вниз по изуродованной лестнице. От взрыва сильно раскрошился бетон, а перила вывернуло в разные стороны. По мере приближения к выходу я спросил:
-Есть ли потери?
-Половина уха у Киревича. -сказал Гоц. -Все остальные пока целы.
На полу первого этажа лежали трупы тех, кто решил спастись от гранаты, среди них была пара переломанных. Мы видели их с высоты второго, где был вход в переход.
-Что с этими будем делать? -спросил у меня Ройман, посмотрев через перила вниз.
-Ничего. -ответил я. -Люди Кернера разберутся.
Так мы встали у перехода в шеренгу, ожидая своей участи. Я держал разряженный автомат, с белой простыней и дулом, направленным в потолок. Я стоял, смотрел на тех, с кем чуть не погиб и ждал чего-то. Наверное, смерти за «предательство», а может и чудесного спасения. Так мы стояли десять минут и за это время успели полностью промерзнуть. Незакрытые части тела уже окалели на холоде, пытались растирать кожу, но становилось только хуже – растирания обжигали кожу. Мы уже готовы были пойти в основное здание, когда где-то далеко в коридоре раздались шаги нескольких, по всей видимости, бойцов. И действительно: скоро из-за угла к нам вышли четыре стрелка с автоматами наперевес. Они, было, начали целиться в нас, но я пару раз махнул автоматом с простынью и они опустили дула вниз.
-Это вы там с башни стреляли?! -крикнул один из них, подходя ближе.
-Мы! -крикнул в ответ я.
После этих слов они уже полностью расслабились и закинули автоматы за плечи. Как только солдатики подошли, я смог хорошо их разглядеть: еще совсем мелкие, лет по восемнадцать – девятнадцать, а уже при оружии, ходят по городу с Кернером, делают революцию.
-Ну, мужики, кто у вас старший? -спросил у нас тот, что стоял ближе всего.
Я поставил автомат к стене и ответил:
-Получается, что я.
-А почему получается? Тут либо ты старший, либо не ты. -с ухмылкой сказал мне мальчик, доставая пачку дешевых сигарет без фильтра. Он схватил зубами одну и протянул нам со словами: -Нате, подкуритесь! -при это не переставая улыбаться.
Каждый взял по одной, потому что сильно замерзли и нехило перепугались. Все немного расслабились и спокойно дымили.
-Ну так что? -уже без улыбки, но при этом без нервов, спросил все тот же паренек.
-Их лейтенант приказал всем стоять до конца, но мы решили, что лейтенанту пора отдохнуть и приняли вашу сторону. После этого я стал старшим.
-Лейтенанта там оставили? -спросил уже серьезно парень.
-Ну не переть же его сюда. -ответил я.
-Тоже верно. Ладно, пойдемте оформимся.
Они уже развернулись, видно, полностью доверяли нам, что было опрометчиво с их стороны. Я же не торопился.
-На первом переломанные СБшники лежат, надо с ними что-то сделать?
Трое рассмеялись:
-Так это ваша граната?
-Наша.
-Ну ладно. Петь, Олаф, разберитесь с переломышами, мы с парнями оформляться пойдем.
Двое сопровождающих: длинный и белобрысый, с чуть отросшими волосами и низкий и плотно сбитый – вскинули автоматы с плеч и сняли предохранители, а потом быстро спустились на первый этаж. На удивление выстрелов не было – может переломанные уже успели окалеть от холода и дикой боли, а может мальчики закололи их тупыми штыками, примкнутыми к дулу? Я этого не узнаю. Да и что мне до тех бойцов? Они хотели нас убить, уверен, издевались бы над трупами, в случае победы реакции: повесили бы за ноги на столбах напротив замка, в котором находился штаб полка и родимые казармы…
Направляясь на регистрацию, мы прошли по внутренностям штаб-квартиры СовБеза Республики: огромные светлые коридоры с выбитыми стеклами и видом на внешнюю сторону улицы, где сейчас стояла техника и принимали пленных. Мы шли по некогда стерильно-чистым залам ожидания, чей пол был сделан с закосом под мрамор. Дверные проемы кабинетов были гигантски-велики и стремились к потолку, а сами двери сделаны из прочного векового дуба, казалось, что даже автоматный патрон такую не прошибет, но в некоторых из них явно виднелись сквозные дырочки от пуль, через которые бил свет морозного дня. Фойе было изуродовано до неузнаваемости, я сразу так и не узнал то, место, куда вошел какое-то время назад, не ожидая выйти. Мне казалось это до ужаса смешным, ведь всего несколько шагов отделяло меня от улицы, где я уже никогда не ожидал оказаться, внутренности живота грело ощущение победы, для кого-то, простого прохожего, незначительной, но для меня – величайшей. На улице же всем было не до веселья – солдатики перегруппировывались, становились в шеренги, кто-то оформлял пленных, которых потом либо ставили к стенке, как я понимаю, ответственных за полит расследования и казни, либо отправляли к машине. Всем этим занимались две комиссии из трех человек – они выносили приговоры – им также прислуживала расстрельная команда, которая, по совместительству, была судьям и охраной. Кернер же залез на броню танка и начал речь, говоря в громкоговоритель. В слова я не вслушивался, мне было не до того. Я только встал в очередь на рассмотрение моего дела и почти не моргая смотрел на своего бывшего начальника, а он говорил и говорил, пока не перевел взгляд на пленных. Среди гула оглашаемых приговоров и своих роящихся мыслей, я услышал слова Кернера: «Отпустите истинных героев сегодняшнего дня! Друзья, выведите Башенников из очереди! Это настоящие герои, готовые отдать жизни за дело революции! Их мы не только простим, но и наградим!»
Меня повели под руку в центр полукруга, к танку, на броне которого стоял полковник и тогда он увидел меня. Его лицо резко переменилось: пропало воодушевление, натянулась серьезность и недоумение. Я прекрасно понимал, что он сейчас чувствует и хотел бы умереть в башне, хотел, чтобы тогда кто-нибудь из штурмующих выстрелил в двери, но я стоял здесь, на площади перед штаб-квартирой побежденного СовБеза, что означало крах старого порядка. Я стоял здесь и не знал, что мне делать.
-Друзья, среди этих людей есть человек, которого старый режим обвиняет в самом страшном – в предательстве. В предательстве нас! Этого человека зовут Эрих Штраус…
Я почувствовал, как в воздухе повисло неприятное напряжение. Удивлены были все, ведь каждый верил, что я мертв. Удивились даже парни, которые защищали вместе со мной башню.
-Я предлагаю дать ему слово в свое оправдание, ведь доказательства, приведенные старым режимом, могут оказаться ложными. Каждый из нас прекрасно знает как способны оболгать те, кому ты веришь или с кем делишь стол. Самые близкие могут оказаться предателями и лжецами, что уж говорить о наших врагах! -продолжал Кернер. -Давай, Штраус, поднимись на танк, расскажи, что происходило!
Полковник отошел чуть поодаль, но с брони не слазил, я же выполнил все, что от меня требовали: рассказал все так, как было – с момента получения телеграммы и до настоящего времени. За все время рассказа, который составил где-то минут семь, меня никто не перебил. Никто не жаловался на мороз или усталость после боя. Все молча, навытяжку хари, слушали меня так, будто я говорю приказ, от которого зависит их жизнь. Отчасти, все так и было: от того поверят мне или нет будет зависеть не только моя жизнь. Я рассчитывал, что меня восстановят в звании ну или хотя бы не расстреляют, что уже будет победой, учитывая то, в какое говно затолкали меня СБшники. Когда я закончил речь, в воздухе повисла неловкая пауза, тогда, выждав несколько секунд, Кернер спросил у солдат:
-Ну что? Поверим господину Штраусу?!
Он сказал это очень громко, даже крикнул, чего на морозе делать явно не стоит, но сейчас вынуждала ситуация. Опять тишина. Никто не хотел брать на себя ответственность. Убить? А что, если я говорил правду? Что если это каким-то образом вскроется и моего обвинителя самого осудят за контрреволюцию и тайную работу на СБ? Пощадить? А что, если я предатель? Тогда уже будет совсем очевидно, что мой защитник, человек, который поверил моей слезливой истории – шпион СБ, контра и предатель. Никто не хочет брать на свою голову такую ответственность.
-Ну раз никто не хочет, скажу я! -выждав, произнес Кернер. -Эрих Штраус – мой верный подчиненный и хороший друг! Он всегда был верен делу революции и мне, в частности. -сейчас он уже говорил в мегафон. -Я верю его истории, но понимаю и ваш скептицизм. Его необходимо было бы посадить в застенки до выяснения обстоятельств, но сегодняшняя ситуация не позволяет нам с вами разбрасываться людьми! Враг у ворот, друзья! Не сегодня – завтра в Хохберг придет Ситов. Да, наши люди говорят, что он встретил сопротивление и понял, что граница осталась открытой, а закрыть ее некому. Но ведь он может пойти на сговор с Бонапартами! Они могут пойти на интервенцию! Каждый автомат сейчас на счету! Нам нужно занять подступы к городу, сделать так, чтобы Хохбрег стал непреступной крепостью и сделать это в кратчайшие сроки! Гражданин Штраус будет руководить одной из групп, обороняющих наиболее ближние подступы к столице! Остальные распоряжения вам передаст ваше командование!
Придерживая барашковую шапку, Кернер спрыгнул с брони и отряс с плеч снег. Сержанты скомандовали погрузку, плотные шеренги двинулись в кузовы, а те, кому не хватило места, двинули пехом в сторону ближайших свободных домов, служащих теперь временными квартирами для солдат. Старых жильцов, конечно, на мороз не согнали – переселили пока что во временные ночлежки, через пару дней заселят в дома расстрелянных. Забавно получается – расстрелять нужно минимум столько, чтобы смочь заселить бездомных в квартиры. Я тоже спрыгнул с брони и хотел заговорить с полковником, но тот меня опередил:
-Я уже все услышал, Эрих… Верю ли я тебе? Время покажет, а пока я и сам не знаю. В общем, приказ ты слышал… -он оправил на мне шинель, стряс с лацканов и плеч снег и добавил: -Бери людей и шуруй. Скоро всем покажешь, чего ты стоишь, ну а нет – значит нет!
После конечной «нет» он сильно хлопнул меня по плечу, да так, что я чуть устоял на ногах, мне хотелось высказать ему все, что было на душе, я понимал, почему он мне не верил, но в груди все разрывалось от несправедливости, ведь я говорил абсолютную правду. Я готов был на все, лишь бы меня простили, пусть даже в мозг залазят, если захотят – я знал, что я был прав, но сейчас этого никому не докажешь. Всех башенных оставили со мной, они тоже ничего не хотели говорить, да это и не надо было – все и так все понимали, особенно они. Мы все вместе шли к остальному отряду, расположившемуся недалеко от выезда с площади. Солдатики, еще мальчишки совсем, стояли в три шеренги, рядом с ними грелся грузовичок. На площади у штаб-квартиры остались только расстрельная команда и тройка, они уже заканчивали рассмотрение дел. Проходя мимо, я краем уха услышал:
«Кеппнер – к стенке!»
Старый фриц, стоявший перед судьями, стал, было, вырываться, но парни с автоматами осадили его прикладом, после чего он стал весьма сговорчивей. У стены штаб-квартиры стояли люди без курток – зачем им куртки? Все равно умрут сейчас. Они дико тряслись от холода, обнимались друг с другом, чтобы хоть как-то согреться. Прыгать им, видимо, запрещали. В небольшой массе обнимающихся людей я узнал одно лицо – Варонц.  Его губы уже стали фиолетовыми, а на бровях и ресницах выступил иней, сопли в ноздрях замерзли так, что склеили нос. Он еле дышал, втягивая ледяной воздух ртом. Заметив меня, Варонц высунул руку, хотел меня схватить что ли, хотя мы были на удалении друг от друга. Вскоре его рука опустилась. Я ускорил шаг – не хотел смотреть на все это. Уже подходя к своим новым подчиненным, где-то сзади я услышал громкую команду: «на штыки!» Поворачиваться я не стал.
-Здравствуйте, товарищи бойцы! -громко выдал я перед строем.
Вразнобой они начали желать мне здравия, но поправлять я их не стал.
-Грузитесь в тачку, едем в Банторф, а то вы сейчас тут окалеете!
Они, заулыбавшись, попрыгали в кузов, я же подумал, что все вопросы решим уже на месте, а то парни, столько времени находясь на улице, действительно могли перейти из категории стрелков в категорию обмороженных едоков, а у нас ведь каждый боец на счету… Я же залез в кабину. Внутри оказалось тепло, к чему мои руки еще не успели привыкнуть и начали страшно болеть.
-Здравствуйте, господин Штраус! -сказал мне водитель.
Я, забыв на минуту о боли, подал ему руку, он тут же ее пожал, и я пожалел о том, что решил выбрать именно такой способ приветствия.
-Здравствуй…
-Тосман. -сориентировался он.
-А имя?
-Иван.
-Ну, приятно познакомится, Иван!
-Взаимно. -сказал он и улыбнулся.
-Везти куда знаешь?
-Да, в Банторф. -произнес он и я услышал рев мотора – поехали, разбивая сугробы и снежную кашу.
-Был там когда-нибудь?
-Да нет, проездом только.
-Ладно, на месте разберемся. Ты ребят знаешь?
-Этих? -спросил он, показав большим пальцем за спину.
-Да.
-В первый раз вижу. Недавно, вроде, набрали. Рев гвардия или как-то так, но, вроде, толковые.
-Посмотрим мы на их толковость…
Мы ехали, разбрасывая по тротуарам грязь, иногда машина буксовала из-за наметенного за пару часов и неубранного снега. Тоска грызла все внутреннее, я не мог отделаться от мысли о том, что самый опытный здесь я и те семь ребят, которые были со мной на башне. По крайней мере я знал на что они способны, все же меня не покидало ощущение, что каждого из нас, в случае действительного прихода хоть Ситова, хоть черта рогатого, каждого из нас убьют самой лютой смертью, еще не побоятся изобразить что-нибудь этакое на наших телах напоследок. Может, наши головы на пиках внесут в город? А может трупы к машинам и коням привяжут? Кто знает? А самое страшное, что я ощутил в этот момент –пустота, после моего «прощания» с местом, где меня травили наркотиками и чуть не убили. Я хотел вернуться туда, хотел еще один день провести наедине, без мыслей о том, что на мне лежит ответственность за жизни еще не начавших жить мальчиков. Я хотел лежать, смирившись с мыслью о смерти, жрать наркотики и слушать байки Нестора Ивановича. Но я ехал в Банторф.
;
5.
-Ладно, ребята, раз вы еще зеленые, сильно вас… Не буду!
Уже стемнело, когда передо мной в две шеренги выстроилось разнородное стадо: все одеты в форму разных годов и подразделений – какая на складе была, такую и выдали; автоматы тоже разные, а у кого-то были и простые карабинчики. Все это сборище выглядело нелепо и смешно, будто вчерашнему первокурснику всучили амуницию и отправили ко мне, что, в принципе, так и было. И даже несмотря на то, что мне было всего лишь двадцать восемь, я на их фоне выглядел отцом, что ли. Они слушали меня, пуская пар из ртов и носов, вытягивали морды, чтобы слышать лучше, застуживали уши.
-Но порядок быть обязан! У вас учебка была?!
Они переглядывались между собой, очевидно не понимая, что такое учебка. Водитель же, Тосман, осматривал подкапотье и посмеивался, что я хорошо слышал.
-Тогда сейчас введу вас в курс дела, опуская лишние детали. Короче, к завтрашнему утру знать все звания, вот. При виде офицера надо вытянуть из карманов грабли и вскинуть ладошку к козырьку. Главный здесь я, мой помощник… -я окинул взглядом шеренги и, увидев, Ольшевского, сказал: -Ольшевский! Ты теперь на должности первого зама.
-Так по званию не положено, господин штабс-капитан. -с удивлением сказал он.
-Это я решаю, что в моей роте положено! Завтра же привезу тебе гроссманские погоны. Даст Бог, до оберлейтенанта дойдешь. Вольно! Идите обживаться, завтра в семь построение!
Потопчась на месте из-за того, что большая часть из них сталкивалась между собой, разбредаясь по норам, я смотрел то на них, то на улыбающегося Тосмана и тут в голове щелкнула мысль, которую я благополучно забыл.
-А, парни. Двое самых смелых, подойдите ко мне! -крикнул я в толпящуюся массу.
Но никто не обратил на меня внимания: либо действительно не услышали, либо не хотели слышать и к последней версии я склонялся сильнее. Не дождавшись, пока хоть кто-то изъявит подойти ко мне, я ухватил за шиворот двух балбесов, из-за чего они сильно переполошились и уже было начали бежать, но я тряхнул их со всей силы, так, что чуть воротники не поотрывал, после чего они успокоились и приняли свою участь.
-Что ж вы, бойцы, убегаете, а?! -сказал я сначала им, а потом крикнул остальным: -Что ж вы убегаете-то, а, бойцы?! А что будет когда Ситова увидите? Обосретесь и с полными штанами к маме побежите?! Я-то думал с вами помягче, у вас же даже учебки не было, а как помягче с вами, так вы на шею, да?! -эта ситуация разозлила меня до такого, что от ора слюни мои начали лететь в разные стороны. Завтра проснусь с больным горлом… -Значит так! С завтрашнего муштровать вас буду крепче, чем на плацу! А теперь вольно!
Глаза всех этих мальчиков были выкачены так, что казалось, будто сейчас выпадут, но нашелся один, который вины за хамское поведение не чувствовал, он вышел ко мне, встал ближе остальных и, засунув руки в карманы, начал блеять:
-Если ты не знал, капитан, старые порядки канули в Лету. Мы строим новую Республику без конченных командиров, без званий и национальностей. Ты, видимо, на СБшных харчах сидел и не знал, что в стране творится, а в стране революция! Твое время прошло и обращаться к нам в таком тоне ты теперь не имеешь права. Мы все здесь граждане!
Я не стал его перебивать. Дождался, пока эта малолетка выговорится и заметил, что какая-то часть из тех, кто стоял за ним, начала выпрямляться. Их плечи уже не свисали с каркаса тела, а наоборот – грудь становилась колесом, они смотрели на меня так, будто это я саботировал приказы вышестоящих. Те приказы, в которые они истинно верят и которым безоговорочно подчиняются. Увидев их довольные рожи победителей, я подошел к прокламатору поближе и вполсилы саданул ему кулаком по лицу. Барашковая шапка, вольно натянутая на его косматую голову, отлетев,  упала в сугроб, а сам он схватился за морду и стоял нагнувшись, смотря на меня снизу.
-Пидорку свою подними. -сквозь зубы сказал я ему, а потом обратился уже ко всем: -Еще раз я такую херь услышу – попадете на тройку, как они работают вы видели сегодня днем. На первый раз прощаю! Как твоя фамилия, мальчик? -обратился я к тому, что уже успел поднять шапку и натянуть ее на голову.
-Боец Мардаков! -вполголоса отозвался он, сплевывая густую слюну.
-Ну слушай теперь сюда, боец Мардаков, сегодня дежуришь ты, тебя сменит Гоц и если заснешь, я разрешаю ему спустить с тебя шкуру. Слышал Гоц?! -громко обратился я к нему.
-Слышал. -безрадостно отозвался он.
-Бей, не жалей! Видишь, парня учить надо! Ладно, все, расход. -сказал я остальным, и все начали медленно разбредаться по покосившимся домикам.
 Я оглянулся назад, там все еще стояли те двое, которых я вытянул из толпы и смотрели на меня, как нашкодившие коты.
-Ладно, пойдемте к машине. -сказал я им и показал рукой на грузовик.
Мы шли молча, что мне не нравилось, но, с другой стороны, сегодня они пережили столько, сколько за всю жизнь не успели натерпеться. Но все-таки я в такой неловкой тишине идти не мог.
-Вас хоть как зовут?
Тот, что был в пониже и в небольших прямоугольных очках, с треугольной рожей, укутанной в теплый шарф, сказал:
-Боец Пише. Вацлав.
-Поляк что ли? -спросил я.
-Нет, француз… -смущенно ответил он.
-Француз?!
Я остановился и посмотрел на него большими глазами, полными удивления.
-Ну да, еще с оккупации мои перешли на сторону Республики, им разрешили тут остаться.
-А… -я снова пошел, но уже более медленно. -Ну ты это, все равно другим особо не пробалтывайся. У нас французов не любят… Да ты и сам знаешь. Лучше говори, что поляк.
-А ты?
Спросил я у более крепко сбитого, толстого и, при том, чуть более высокого, чем французик.
-Боец Кифер. Тейс.
-Голландец?
-Да.
-Все понятно…
Мы уже подошли к машине, но я решил не переходить к сути дела, а еще немного поболтать.
-И как вас занесло сюда, парни?
-Да там… Неважно, в общем… -с улыбкой начали тут же закончил очкарик.
Голландец, в свою очередь, не произнес ни слова и смотрел на меня добрыми глуповатыми глазами так, будто еще пару минут назад ничего не произошло.
-Ладно, залазьте в кузов, в рундучках, на которых вы ехали лежит еда на пару дней, завтра съезжу в город, привезу побольше. Только сейчас все жрать не надо. Занесите это в хату Ольшевского, он распределит на всех. Все ясно?
«Так точно!» сказали вразнобой они и вскинули ладошки к уху, резко высунув вторую руку из кармана, что выглядело весьма комично, я немного усмехнулся и добавил:
-Тогда приступайте, раз ясно.
Сам же встал рядом и окинул взглядом небольшую покинутую деревушки рядом с Банторфом. У нее не было собственного названия, и она находилась у самого шоссе, ведущего в Хохбрег. Было видно, что домики лишились жильцов уже давно, они стояли сильно покосившись, чуть ли не падали и больше были похожи на башню в Пизе, чем на некогда жилые дома, но других укрытий у нас не было. Снег осел грузными шапками на крышах и кронах плодовых деревьев, яблонь что ли, больше всего он был похож на сверкающий от света зефир. Я спросил сигарету у ребят, но они не курили. Уже успели выгрузить пару небольших ящиков на снег и запыхались. Тосман вышел из машины, посмотрел на нас и спросил у меня:
-Скоро?
-Сейчас выгрузят и можешь загонять в сарай. Это… у тебя сигареты не найдется?
Водитель дал мне одну из пачки, сам достал еще одну и подкурил. Сигареты он курил просто отвратительные: табак вываливался, фильтра не было, да еще и мундштук длинный – табака, и так хренового, почти нет, но пришлось довольствоваться малым. Я курил и смотрел в вечерний сумрак, будто там вдалеке что-то происходило, но никто, кроме меня, не мог этого видеть. Я когда-то давно читал книжку про дальние плавания на паруснике, где капитаном был древний старик, вечно смотрящий полуслепыми глазами в морскую даль. Тогда я не понимал, чего он там ищет, особенно с такими слабыми глазами, но сейчас я понял его так хорошо, как никогда раньше. Быть взаперти пусть даже какой-то месяцок, но все это время думать о том, что ты уже не жилец, а потом каким-то чудом оказаться на свободе и знать, что ты будешь жить… Мы оба искали там, впереди, свою судьбу. В дали моря или в темноте – неважно, дальнейшая жизнь казалась такой же смутной из-за слепых глаз и темной из-за времени суток. Мы оба не думали, что случится с нами в связи со спецификой профессии, оба оказались там, где бы не хотели оказаться, оба считали, что уже мертвы, оба выжили, оба ждем того, что все то же самое произойдет опять, но только в немного другой форме, оба боимся…
-Ну что, мальчики, закончили? -сказал я спокойно в темноту, бросил окурок в ближайший сугроб и развернулся к парням.
Они стояли, согнувшись и пытались отдышаться, все ящички были выгружены на снег и стояли друг на друге, на удивление, очень прочно. Увидев это, я постучал по кузову и громко сказал:
-Можешь ехать!
Машина тронулась, раскидывая колесами снег, но почти сразу вернулась на место – встали. Тосман попробовал поехать еще и на третий раз у него все-таки получилось съехать с мертвой точки.
-Ну, несите это добро Ольшевскому, вы же знаете, где он засел?
Они, выпрямившись, переглянулись и я все понял.
-Тогда зайдите в какую-нибудь хату, поставьте ящики там, а потом, например, очкастый позовет Ольшевского, пока толстый будет охранять. Все ясно?
Они так же комично взяли под козырек и произнесли: «Так точно» вразнобой, а на их лицах отражалась нудная усталость и нежелание выполнять очередные мои приказы. Я же усмехнулся и прихватил один ящичек, после чего почапал в облюбованную мной хатку. Она была небольшой, но только в ней сохранились стекла в рамах и когда у остальных окна были заколоченными – я видел все, что происходит на улице. Кроме этого, внутри стояла небольшая буржуйка, что тоже было огромным плюсом, потому что в остальных домиках стояли уже отсыревшие кирпичные печки. Единственный минус – не было кровати, даже панцирного каркаса, поэтому пришлось расстелиться на лавках, но это можно и перетерпеть.
Когда я зашел, внутри было уже тепло – Ольшевский успел растопить буржуйку, но для того, чтобы нормально согреться, мне нужно было уж точно больше часа – весь день был на этом собачьем морозе и почти не чувствовал щек, носа и пальцев на ногах. Решил все-таки, что пока что шинель снимать не буду – сначала потеть начну, а потом сниму. Ольшевский сидел у буржуйки и грел руки, справа от него была небольшая поленница, в которой уже не было какой-то части дров. Он снял шинель, повесив ее рядом с печкой и все еще был в форме СБ. Заметив это я вдруг вспомнил про то, что и у меня под шинелью форма охранника младшего чина, да еще и чужие документы на имя того Саввы. Я поставил ящик на фанерный стол, расстегнул шинель и залез во внутренний карман, где все еще лежал бумажник и удостоверение. Еще раз решил залезть в бумажник – все на месте: пара купюр, фотографии, бумажка. Мои внутренности вдруг пропитались жалостью к людям, изображенным на фото, ведь я убил чьего-то мужа, чьего-то отца и сына, но эти мысли были быстро прогнаны мной – сейчас идет революция, сегодня убили много сыновей и отцов. Одним больше, одним меньше – все равно уже ничего не изменить. С этими мыслями бумажки и кошелек были брошены в огонь буржуйки через верхнее отверстие, на которое должна ставиться посуда.
«Он меня не жалел, отчего я должен?» пронеслось в голове. Я мог бы еще долго жалеть и их, и себя, борясь с мыслями о том, что правильно, а что нет, но не стал - в тепле разморило и сильно захотелось спать. Вдруг резко открылась дверь и очкастый вошел внутрь. Его очки мигом запотели, он их снял и, ничего не говоря, начал тереть линзы пальцами при этом лупая близорукими глазами. Протерев стеклышки и надев очки, он увидел Ольшевского и радости его не было предела.
-Господин Ольшевский, идемте, штабс-капитан приказал вам разделить пайки на всех.
Ольшевский взглянул на меня, я же широко ухмыльнулся, мой помощник, увидев это, не говоря ни слова, лишь глубоко вздохнув, натянул шинель и вышел вслед за Вацлавом, из-за сквозняка дверь громко захлопнулась, чуть не разломав дом. Посидев так еще с минуту, я окончательно начал проваливаться в сон, когда услышал какие-то шорохи в темном углу дома.
«Мыши» подумал я и, вздохнув, опять попытался уснуть, но в этот же момент что-то опрокинуло жестяное ведро в том же углу.
-Кто там? -тихо сказал я.
-Не бойся, это я. -ответили мне.
-Кто?
-Ну я, Нестор Иванович, не узнаешь? -обиженно спросил он, выходя на свет.
-А, ты… Ну здорова.
-Да, привет.
Он стоял немного сгорбившись, и был одет во все черное и бесформенное, спадавшее до самого пола. Верхней одежды на нем, что странно, не было. Он, не разгибаясь, оглядел комнату и сказал:
-Мда, негусто.
-Имеем что имеем. -развел руками я.
-Мне кажется, что та комнатка в башне была гораздо лучше, чем эта будка.
-Может и так, зато теперь я свободен.
Он только рассмеялся.
-Ты сам знаешь, что это бред, но все равно говоришь это. Тебе самому-то не смешно?
-Ладно, че пришел? -спросил я у темной фигуры и закрыл глаза на пару секунд, потому что веки налились свинцом и держать их открытыми было уже невозможно.
-Я приглядываю за тобой, Эрих, я обещал твоему деду.
Голос Нестора начал исходить откуда-то свысока, а когда я открыл глаза, то оказалось, что его фигура выросла в несколько раз и ему приходится стоять, сильно скрючившись под невысоким и просевшим от снега и времени потолком, на голове его я заметил еле различимые из-за недостатка освещения длинные рожки.
-И давно у тебя? -сказал я, смотря на рога.
-Что? -как бы не понял он, но через секунду догадался: -А, ты на них не обращай внимания, это… Мелочи жизни. Ты лучше скажи, что будешь дальше делать, а то мы за тебя волнуемся!
-Кто это «мы»?
-Я, дед Леня… Твой отец.
Последние слова оказались для меня весьма неожиданными. Да, мы давненько не виделись с отцом, даже не списывались, но мама должна была написать, если бы отец умер.
-Отец? Что с ним? -резко подхватился я.
-Он жив, успокойся. -ответил Нестор и тихо засмеялся.
-Баран ты… Зачем пугать-то?
-Словами не раскидывайся. -его тон сменился на более серьезный. -Мы с ним временами можем поговорить… Во сне, он нас вот так просто не видит.
-А я что, особенный какой-то?
-Успокойся, просто так получилось, что ты видеть можешь, а он – нет, вот и все.
Я плюхнулся на скамейку, облокотившись об стол. Да, было не очень удобно, но это все еще лучше, чем ничего.
-Ты возьми, поешь, зря нес что ли? -сказал мне Нестор.
Я вдруг вспомнил, что у меня еще есть целый паек за спиной.
-Точно!
Я развернулся к столу, поставил колено на скамейку и увидел, что крышка коробки прибита на гвозди. Неужели в условиях кризиса и нехватки материалов нельзя было упаковать все добро в картон? Да хоть в пакетик положить ну или скотчем крышку заклеить, зачем гвозди-то? Поворочав головой, оказалось, что в доме уже не было никакого Нестора Ивановича, которого я хотел попросить открыть ящик своими да хоть рогами, зато в углу стояли наши с Ольшевским автоматы с примкнутыми штыками. Отомкнув штык, я просунул его в щель между крышкой и коробкой и начал потихоньку шевелить ножом, расшатывая крышку.
«Я быстрее засну, чем поем! Это ж еще и греть надо, оно весь день на морозе стояло!» подумал я с горечью. Так я ковырял еще секунд пятнадцать, пока не взбесился, потому что крышка не расшатывалась со всем, вот что-что, а одноразовую коробку они сделали на совесть! Со злости я положил нож на стол, но «положил» будет мягко сказано – с усилием чуть ли не вдавил, а потом, схватив коробку со всей дури швырнул ее об пол и тут раздался ужасный взрыв, эхо от которого разошлось по округе, и я присел от страха. Сразу же после взрыва было слышно, как на улице посыпалась кирпичная кладка.
«Пришли! Не успели!» успел подумать я и, накинув шинель, схватил один из двух автоматов, стоявших у стенки, выбежал на улицу, где уже стояли мои зазевавшиеся подопечные. Очевидно, стрелял танк или пушка, поэтому я схватил ближайших ко мне балбесов и кинув одних на снег, а других потащив за собой, забежал за стену одного из домов и начал кричать тревогу. Вскоре уже все были на улице и в боевой готовности смотрели на холм у горизонта и на трассу, что вела в столицу. Черный горизонт никак не светился от фар машин или танков. Даже если бы они ехали без света, должен был слышаться хотя бы грохот двигателей, но и этого не было слышно.
«Может щупают? Кинули снаряд навесом, чтобы выгнать нас на улицу, посмотреть сколько здесь бойцов?» с такими мыслями я продолжал смотреть в темноту, ожидая увидеть что угодно. Скоро я осмелел настолько, что смог полностью выйти из укрытия в виде трухлявой стены, но на горизонте так ничего и не показалось. Спустя пару минут ожидания из-под обломков дома вылез этот толстый голландец и начал орать, что никто по ним не стрелял. Я не мог не отреагировать на такое заявление.
-Ты что, идиотина, бредишь?! Взрыва не слышал?! Ты же в том доме сидел!
Он пытался мне что-то промямлить, но ничего не было слышно, поэтому я тряхнул его за лацканы шинели и только тогда он смог объяснить все внятно: Кифер, толстяк-голландец, и Пише, очкарик, расквартировали еще с парой пацанят в домике, потом Кифер и ребята решили сходить за пайком для всех, пока Пише и еще один, Марк Хэске, будут разжигать печку, отсыревшую печку, которую ни в коем случае нельзя растапливать, но два барана об этом не знали, а третий забыл. Дойдя до этого момента в его рассказе, я все понял.
-Живо растаскивать завал, пока они не задохнулись! -проорал я и ребята тут же побежали на расчистку.
-Где Мардаков?! -орал я. -Почему не на посту?!
Сзади ко мне подбежал этот холуй и, взяв под козырек, выпятив притом грудь, доложил так, что из рта столбом шел пар. Сказать честно, этому я удивился: сначала в отказ шел, а теперь навытяжку передо мной стоит.
-Получал паек, гражданин штабс-капитан!
Он смотрел на меня своими большими, спокойными голубыми глазами и от того я успокоился – попустило.
-Ладно, расслабься, как там тебя? -спокойно сказал я Мардакову и хлопнул его по плечу, от чего он сразу же расслабил плечи и выровнял грудь.
-Семен я.
-Да, умеешь ты удивлять, Семен.
Я пошел в сторону завала, где уже копошились ребятки, и, заметив, что Мардаков остался на месте и смотрит мне вслед, я развернулся и хлопнул его по спине, как бы приглашая пойти со мной.
-Чего? -спросил Семен с недоумением.
-Сначала козлился, а теперь вон как докладываешься.
-А, ну так одному делу служим!
-Вот ты как запел… -с небольшой улыбкой сказал я. -Неужели такие вещи становятся понятны только после того, как по роже получаешь?
-Да, все именно так! -ответил он и немного засмеялся, а через пару секунд добавил: -Человек способен что-то понять только тогда, когда его жизни и репутации угрожает прямая опасность!
Очевидно, настолько пафосная фраза была лишней. Подобное я мог слышать только в каких-нибудь дурацких фильмах, что крутили по телеку во время часа отдыха и досуга в казарме, в реальной жизни я такие пошлости слышал впервые. Но, с другой стороны, к чему вся эта напускная серьезность? Если только-только взявший в руки автомат еще зеленый мальчишка, совсем недавно лишившийся сладкого детства, не может высказать пускай даже банальные, но зато свои (!) мысли, то за что мы боремся? Ради чего мы стоим в Банторфе, ожидая прихода правительственных сил? Ради чего мы брали штаб-квартиру СБ? Ради чего, в конце концов я сидел в башне, в полной изоляции, считая, что уже являюсь мертвецом? Хотя бы ради того, чтобы такие, как этот Мардаков могли свободно, без общественного осуждения говорить пафосную банальщину.
Мы с ним уже стояли рядом с завалом, когда я спросил у Семена:
-Куришь?
На что он, не отвечая, достал пачку, протянул мне сигарету, подкурил, но сам курить не стал, и, как только я затянулся, он мне сказал:
-Сам не курю, но пачку неплохих сигарет всегда ношу на такой случай. Мало ли кому-нибудь нужно будет срочно скинуть стресс, а у меня как раз сигареты!
Я тихо рассмеялся, мысленно похвалив его за находчивость и такое эмпатичное отношение к окружающим, а сам смотрел на то, как работают мои ребятки.
-Этот хлам далеко не убирайте – завтра закидаете им шоссе и обочины, сделаете что-то типа баррикад.
Они ничего не ответили, а только продолжили разгребать завал, но я точно знал, что все сказанное мной было ими услышано. Скоро парни вытянули из-под завалов и очкарика Пише, и второго – Хэске. Оба они были сильно перепуганы и оба были чумазы настолько, что больше походили на жителей Африки, которых карикатурно изображали в детских книжках.
-Ну что, растопили печку? -спросил, смеясь я, когда их за руки вынимали из-под обломков.
Естественно, на мой комментарий они не ответили.
-Ладно, до на сегодня, Гоц, возьмите их к себе, а то парни остались без дома, а у вас я смотрю барак что надо!
Глубоко вздохнув, Гоц ответил «Есть!» и жестом приказал нести этих болванов к себе и то ли они прикидывались, то ли действительно настолько вымотанными были, что не могли самостоятельно идти, а только волочили ноги по снегу, носками сапог согребая небольшие кучки снега вперемешку с грязью.
-А ты, -обратился я к Мардакову, -иди на дежурство, сынок и смотри не засни, Гоц проверит.
Семен слабо кивнул головой и, опустив взгляд, поплелся к краю деревни, где должен был держать вахту. Я же, придя домой, поставил автомат к стенке, отряхнул шинель и поднял с пола обломки ящика, среди которых лежали консервы. Не успел разогнуться, как открылась дверь и вошел Ольшевский с ящиком в руках и, не снимая верхнего, он прошел дальше в дом, поставил ящичек на стол.
-Ну что, всем раздал? -спросил я.
-Не, мне дальше лень стало, я Киревичу поручил.
-Кому?
-Ну Киревичу, у него еще пол-уха оторвало.
-А-а-а. -в голове проступил образ обычного, ничем не примечательного парня чуть выше среднего без части уха. -Ну как он там, не загноилось ухо?
-Да не, до свадьбы заживет!
-Ну и славно. Ты свой ящик как открывать будешь, подумал уже? -спросил я, желая подловить его на том, что именно об открытии он не подумал.
Ольшевский же расстегнул шинель, вынул из-за пазухи длинный гвоздь, и, при помощи деревяшки из поленницы, загнал гвоздь под крышку, после чего он размахнулся и со всей дури зарядил деревяшкой по гвоздю, от чего крышка моментально отлетела.
-Умно ты придумал.
-А то! -с улыбкой ответил он.
-А на Ситова тоже с гвоздем пошел бы? -уже серьезно спросил я.
От моего вопроса он оказался в недоумении, что было четко видно по его глазам. Я понял это и посмотрел в сторону стены, где стояли два автомата – мой и его. Он оглянулся и, увидев то, что видел я, схватил свой лоб ладошкой.
-А как это я так?.. -начал было он, но я его перебил.
-Если хочешь и дальше быть моим замом – не тормози. Все-таки, за погонами на твое имя я еще не ездил… А если опять так облажаешься – назначу вместо тебя Киревича, понял?
-Понял. -с грустью в голосе ответил он.
-Ладно, не пускай сопли, лучше открой гречку и поставь греться! -сказал ему я и хлопнул по спине, а сам сел на скамейку, ожидая плотный ужин и сон.
Ольшевский в немного меланхоличном настроении, после сказанного мной, поставил две одинаковые консервы с подписью «Гречка с мясом» друг напротив друга и по очереди открыл штык-ножом. Пусть он тупится от этого, может сломаться, но для солдата еда дороже, чай чего – новый выпишу. Буржуйка за время нашего отсутствия уже успела подостыть, но гроссман подкинул еще пару деревяшек и мой сломанный ящик в топку, так что смог раскочегарить ее до приличных температур – мне пришлось снять китель и остаться в рубашке, даже несмотря на то, что дом до нас долго не топился и успел промерзнуть, а кроме этого, крысы прожрали в этой хибаре солидные дыры.
-А тебя зовут-то как? -спросил я у Ольшевского, от чего он сильно удивился.
-Ольшевский…
-Нет, а имя?
-А-а-а… Роман. -сказал он так, будто сбросил с себя тяжеленный рюкзак.
-Римлянин что ли? -спросил я в шутку.
-Чего сразу римлянин? Поляк!
-Ну все с тобой понятно, Роман Поляк. Ты банки-то рядом с печкой поставь, а то погорят.
-Ну, это и дураку понятно.
Ожидая ужина, я посмотрел в грязное, давно уже немытое окно, в темноту позднего зимнего вечера и думал о том, что меня ждет завтра: «построить этих аболтусов, но сначала надо зайти к очкастому и Хэске, узнать, как они там, потом поехать в город и получить нагоняй за вечерний грохот в моем секторе… А почему они по рации не свяжутся?.. Рация! Забыл!» Подорвавшись с места, я быстро натянул китель и шинель, схватил автомат и как можно быстрее пошел к машине. Увидев такую мою срочность, Ольшевский хотел было спросить куда это я, но я опередил его, сказав «найди мне радиста!» Снег хрустел под ногами, а морозный воздух сразу после натопленной хаты врезался в мои легкими сотнями иголок – делать каждый вздох становилось тяжким испытанием. Из-за быстрого темпа ходьбы, я дважды поскользнулся и чуть не пропахал мордой снег, но сумел удержать равновесие и чуть ли не побежал дальше. Ворота сарая, где была оставлена машина, не были заперты. Я с трудом открыл их из-за снега, что приперал створки. С невероятной легкостью я залетел в кузов и в одном из рундучков нашел заветную рацию. Успокоившись, я уже в более размеренном темпе побрел домой, решив по пути проверить как с порученным заданием справляется Мардаков, но на посту его не оказалось. Впрочем, вычислить его было легко – дурак не додумался замести следы. Глубокие следы сапог, начинавшиеся с края деревни, вели меня туда, где сквозь щели в заколоченных окнах, горел свет. Дверь я выбил ногой и все присутствующие в помещении, коих было немало, устремили взгляды на вход. Передо мной открылась такая картина: посреди помещения стояла бочка, в которой мальчики додумались разжечь огонь, рядом с ней стояла старая и пустая катушка, на которую когда-то давно наматывали провод, она выступала в роли стола, на котором перекидывались в карты. Остальные бойцы грели руки у бочки и уминали гречку из консерв. Ощупывая глазами помещение, за катушкой я увидел уже знакомое мне лицо. Подойдя ближе, я поставил довольно тяжелую рацию на катушку, после чего ухватил бойца за шиворот и выволок на улицу, Мардаков даже не пытался сопротивляться.
«Остальные на улицу!» скомандовал я и все, кто был в помещении, высыпали во двор. Вместе с Семеном мы отошли на пару шагов от входа, и я кинул его в снег, после чего вернулся к основной массе моих подчиненных, встав перед ними и начал говорить:
-Боец Мардаков ушел со своего поста по собственному желанию! Он нарушил прямой приказ своего начальства, проявил трусость и малодушие! Мардаков дезертировал, подвергнув опасности каждого из нас! В обычных условиях он подвергся бы трибуналу, но в условиях Революции, когда наш враг может оказаться здесь, на подступах к столице, уже сегодня, когда убийцы нашего бравого дела уже стоят у ворот, на трибунал нет времени! Посему судить его буду я! В этой связи Мардаков приговаривается к смерти как предатель Родины и Революции!
За все время, когда я говорил, я смотрел только на толпу, стоявшую во дворике. Их лица были серьезны и опечалены. Никто из них не желал смерти Семену, но каждый понимал, что тот их предал и в том есть и их вина, ведь они приняли его, не вышвырнули обратно на мороз. Вроде бы сжалились, пустив погреться в собачий мороз, но тем самым обрекли солдата на смерть. К этой небольшой толпе добавлялись все новые и новые бойцы, вышедшие из домов на мой голос среди тишины позднего вечера, они спрашивали, что тут случилось и им кратко отвечали: «дизертир…», после чего глаза прибывших округлялись. Среди толпы я успел заметить и своего зама. Закончив свою речь, я обернулся, чтобы посмотреть в лицо Семена и увидел в нем даже не мелкого пацана, а котенка, который понимал за что его ругают, но пытался сделать настолько жалостный вид, чтобы лицо обвинителей начало обливаться кровью, и они в последний раз его простили. Такая жалость возникла и у меня, внутри все сжалось от того, что я, как и все остальные, не хотел убивать этого парня, но совокупность совершенных им нарушений превышала возможный лимит и как бы жалко его не было – стрелять нужно. Серьезно посмотрев на массу людей, я выцепил из толпы одного дохляка, поставил рядом с собой и, скинув с плеча автомат, передал его ему. Этот паренек не хотел брать автомат, не хотел убивать товарища, с которым познакомился совсем недавно, но я всучил автомат ему в руки.
-Тебя как зовут, боец? -спросил я у него.
-Радке. -испуганно сказал он.
-Слушай мои приказы, Радке!
Он дробно кивнул и приткнул приклад к плечу, нацелившись на Мардакова.
-Куда! -громко сказал я и рукой увел дуло вниз. -К ноге!
Радке послушался и опустил приклад в снег, поставив автомат рядом с ногой.
-На изготовку!
Пацан не понял смысла это команды и начал целиться, но я вновь опустил дуло вниз и поставил его в стрелковое положение, самолично расставив его ноги и выровняв туловище.
-Цельсь!
Скомандовал я и боец взял Мардакова на мушку, при этом все тело Радке пошло крупной дрожью, дуло ходило из стороны в сторону, а Семен стоял напротив не шелохнувшись, лишь только чуть сгорбленно, ожидая горячего щипка пули под своими ребрами.
-Пли!
Но выстрела не последовало.
-Ты оглох?! Пли, говорю!!!
Радке начал что-то мямлить, дрожь в его теле взяла полный над ним контроль, парализовав все конечности – он не мог двинуться, даже после того, как я приказал ему передать мне автомат, он все равно продолжал стоять на месте, не двинувшись и слезы начали течь у него по щекам. Я сам попытался взять автомат из рук, но он сцепил пальцы крепко и не разжимал. Больше орать на него я не стал, дернув автомат сильнее, его пальцы разжались. Даже не брав оружие в руки, я знал, из-за чего произошла заминка – предохранитель не был снят. Щелкнув рычажком предохранителя, я сам себе сказал:
-К исполнению приступить!
В этот момент сердце застучало быстрее, кровь прилила к лицу, из-за чего оно казалось горячее обычного. В полной тишине я не то, что ощущал – я слышал пульс и дрожь на мгновение охватила пальцы, но выдохнув, я сделал выстрел. Он эхом разнесся по округе, на улицу из домов высыпали уже все, кто не стоял с нами. Я щелкнул рычажком предохранителя и вскинул автомат за плечо. Мардаков стоял так же, как и до этого. Я подошел к нему и тихо сказал:
-Считай, что сегодня твой день рождения. Будешь стоять в карауле до утра, ближе к часу ночи зайдешь ко мне, Ольшевский вскипятит тебе эрзац.
Он слушал меня и никак не реагировал, все так же стоял и даже не моргал.
-Слышишь меня? -спросил я уже более грубым тоном.
Он медленно повернул голову и, смотря куда-то вдаль, немного кивнул. Я развернулся к остальным и сказал:
-Свободны!
После чего люди начали расходиться по уже обогретым своим норам. И я решил, что поплетусь домой. Так и пошел, когда начал думать нашел ли мне Ольшевский радиста и от этих мыслей вспомнил, что забыл рацию в той халупе. Вернувшись туда, я заметил, что настроение у всех было подавленное, оно и не удивительно. Забрав рацию, я неспеша пошел домой, посматривая в ту сторону, где должен был ходить Мардаков и, задержавшись перед дверью на пару десятков секунд, я увидел, как он вышагивает по снегу, смотря в темную даль. Только после этого я зашел внутрь и поставил оружие к стенке. Ольшевский сидел на скамейке и смотрел себе под ноги, низко опустив голову, рядом с ним плакал Радке.
-Это и есть наш радист? -спросил я у зама.
-Да. -не поднимая головы ответил он.
-Ну тогда вот тебе рация, - сказал я уже Радке, -знаешь, как пользоваться?
 Но он не ответил, продолжив тихо плакать в ладошки. Тогда я громко поставил рацию на стол и повторил свой вопрос. Только после этого он утер слезы и посмотрел на аппарат, стоявший на столе.
-На динамо-машине что ли? -спросил, всхлипывая он.
-Да, старовата, знаю, но другой нет. Ну так что, сможешь на такой?
-Смогу.
-И это… Слезы вытри… Иди снегом утрись.
Он тихо встал и вышел за дверь, утираться снегом, и только он вышел Роман спросил у меня:
-Вы его специально вытянули?
-Угу.
-А сразу нельзя было мимо пальнуть? Обязательно надо было мальца шугать?
-Чтоб остальным неповадно было. В следующий раз стрелять будет не он, а тот, кто знает, что у автомата есть предохранитель.
;
6.
Утро казалось еще более холодным, чем ночь. Оно и понятно, потому что все ночь я провел в хорошо отопленном помещении, а когда вышел на мороз, пробрало всего аж до пяток. Давно я не ночевал в настолько теплом доме, даже отвык, что на морозе слезинки на веках и сопли в носу, проступившие в тепле, могут замерзнуть и склеить и ресницы, и ноздри. С раннего утра мы вместе с Тосманом и еще парой ребятишек тряслись в грузовичке по дороге в Хохбрег, сегодня сделать нужно было много. Город, с момента последнего моего визита, преобразился: буквально за день у главного въезда, рядом с Зибен-Траппен, были построены заградительные укрепления и КПП – все готовились, если не к осаде, то, хотя бы, к попытке наскока. Естественно, дальше в город мы проехать ну никак не могли, могли мы только подъехать к переднему КПП.
-Ну и что вы тут понаставили? -крикнул дежурному Тосман, опустив окно в машине. -Как мне проехать?!
Небольшой мужичок, стоявший в располосованной будке, только пожал плечами, а потом спросил:
-А вам что важное надо, да?
Лет ему было уже прилично, под семьдесят, и такое чувство, будто время иссушило и держало его под гнетом, сделав больше похожим на старый корень хрена, чем на человека – такой же деревянный и уже больше горький, чем острый и ядреный, только шинель и шапка спасали его от насмешливых или жалостливых взглядов других людей, прикрывая недостатки, но мужик был уже настолько стар, что и одежда не могла скрыть всего, что под ней находилось. Задавая вопрос, он как бы вытянул скукоженную шею, чтобы лучше услышать ответ.
-Нам в город надо срочно! -начал Тосман. -Рота целая голодает, в Банторфе, представляете?
-Ай-яй-яй! -с горечью в голосе сказал старик. -Это ж надо!.. А мы тут усю дорогу…
-И что теперь делать? -без возмущений и со спокойной, но меланхоличной интонацией, продолжил водитель. -Не помирать же всем с голоду, правильно?
-Это да… -мужик почесал репу, сдвинув на бок шапку, а потом вдруг его осенило и, вернув шапку на место он сказал: -Вы ехайте через Харенберг, там, вроде тоже уже ваши стоят, может не успели пока обороны навести! -радуясь говорил старик, обнажая полупустую челюсть в широкой улыбке и маша сморщенной ручкой. -Вы узнайте там!
-Ну хорошо, вас как зовут-то?
-Меня?! -удивленно спросил дед, потому что раньше к нему так не обращались. -Степан… Каморский.
-Ну бывай, Степан, тихой службы!
Он еще долго смотрел нам в след и махал рукой, что я видел, смотря в зеркало заднего вида. Как мало нужно, все-таки, старику для счастья: вежливо обратиться и перекинуться парой фраз и, от того, что больше никто им такой любезности не проявят, старики оттаивают. С другой стороны, если все начнут с ними любезничать, то уловки Тосмана перестанут работать в подобных ситуациях: начнешь объяснять, что люди жрать хотят – скажет, чтоб говно жевали.
Мы развернулись и поехали обратно, к повороту на Харенберг и, пока до туда ехали, я обернулся, отодвинул небольшое окошко, разделяющее кузов и салон и спросил у ребят, в лице Роймана и Кагенау, крепкого парнишу из менее мне знакомых, как они себя чувствуют, они же, ответили, что Тосману надо оторвать ноги и переставить их местами, чтобы меньше путал педали, водитель же, услышав их негодование, подбавил газку и старался ехать по сугробам и кочкам, надеясь, что мы встанем и солдатикам придется вылезать. Так и произошло: где-то в двух километрах от пункта назначения, мы встряли в сугроб и Ройману с Кагенау пришлось толкать. Когда я захотел выйти из машины, чтобы парням было полегче, Тосман ухватил меня за руку и попросил сидеть внутри, а сам поставил тачку на ручник. Закинув руки за голову, он нажимал педаль газа и наслаждался тем, что эти двое сейчас пашут в поте лица за длину языков.
-Мне кажется, что нужно подбодрить их, капитан, а то что-то они не справляются.
Выйдя на мороз, я увидел, как эти бедолаги со всей силы, тужась так, что вены проступают на лбу, толкают грузовик, но из этого ничего не выходит.
-Ладно, парни, сейчас все пойдет, подождите секунду! -сказал им я и, открыв дверь, скомандовал Тосману перестать придуриваться.
-Ну может пусть еще потолкают? -с надеждой в голосе спросил у меня он.
-Нет времени, мне еще целый день по городу бегать надо, а ты тут дурью маешься!
Водитель тяжело вздохнул, поднял ручник и вдавил газ, после чего грузовичок мигом вылез из сугроба. Уставшие бойцы еле подняли свои туши на борт, чем я был крайне недоволен.
-Ну вот видишь, что ты с ними сделал? Они же сдохнут щас! Какие им мешки, если они себя в кузов закинуть не могут?!
-Ладно, что-нибудь придумаем, не сердитесь, господин капитан…
Проехав пару минут в тишине, мы оказались у Харенберга – западной окраины Хохбрега, который раньше был отдельным Городком, каких когда-то давно было много в Германии. Небольшие и уютные домики, узкие улочки, семейные забегаловки – сейчас всего этого там не было, только панельные дома, промерзающие за секунды, но такие же узкие улицы. Сейчас, в условиях приближающегося «Ганнибала», почти всех аборигенов вывезли на восточные окраины, к славянам, что сильно не нравилось ни тем, ни другим, но делать было нечего – хочешь, чтоб голова осталась на месте – поживешь и с поляками, ничего с тобой не случится! Тем боолее, что новая революционная власть заявляет о всеобщем равенстве и говорит о том, что расизму и шовинизму не может быть места в нашем обществе. По крайней мере, сегодня утром так передали подчиненные мне мальчишки. Здесь, как и у Зибен-Траппен, уже поставили будку КПП, но в нее засунули солдата помоложе – лет девятнадцати. Слава богу, препятствий, как на основном въезде, не было, но зато был шлагбаум.
-Кто у вас старший, дружище? -спросил у мальчика Тосман.
-Лейтенант Котович. -спокойно ответил солдат.
-Ну так позови его.
-А что вам надо?
-Проехать, а что, ты нас пропустить можешь?
-Могу, че не могу-то? Документы!
Я уже было расстегнул шинель и потянулся к нагрудному карману кителя, когда вспомнил, что никаких документов у меня нет – старые утеряна, а на имя Кармова я сжег. Моментально я стал считать комбинации, думал, что делать, но ничего не приходило в голову – все равно не поверит, особенно если скажу, что Штраус – еще засмеет, а потом три часа сидеть и ждать подтверждения личности. Три драгоценных часа, а может и больше, учитывая революционный хаос. На ухо Тосману я сказал, что у меня нет документов и ему нужно что-то придумать и он, дурак, придумал: как только солдат взял документы, которые протянул водитель, Тосман начал балаболить:
-А у моего пассажира нет документов! Это Штраус, представляете?! Он как раз за новыми едет!
Боец округлил глаза и перевел ошарашенный взгляд на меня.
-Это ты что ли Штраус?! -чуть ли не крича сказал он. -Да ладно, ты стебешься, водила!
Услышав это, Тосман тихо засмеялся и развел руками, как бы немо показывая: «Да, это он, как есть…»
Я готов был убить этого стервеца, но он еще был мне нужен. Солдат же развернул голову, обращаясь к остальным солдатам и крикнул:
-Мужики, тут живого Штрауса везут!
С возгласами о том, что он что-то перепутал и о том, что я просто похож на себя, небольшая кучка подошла к машине и начала просовывать бошки в салон, пытаясь разглядеть меня как можно тщательней. Они говорили о чем-то между собой, один из них достал из-за пазухи газету и начал сравнивать меня с рисунком. Они смотрели на меня через водительское окно и Тосман, для большего удобства, отодвинул сидение, сделав вид, будто его здесь нет.
«Господи! Меня что, уже в газетах печатают?!» подумал я и спросил народ:
-Что там про меня пишут? Плохое или хорошее?
Мне ответил один из них, державший газету:
-Смотря что! Есть кто тебе верит, так ты – жертва режима, а есть кто думают, что ты этот…
Ему помогли, подсказав:
-Филёр!
-Да, во, филёр! Засланный, короче.
-А вы кому верите? -спросил я с улыбкой.
-Первым, конечно! -ответил все тот же, с газетой. -У меня, вон, брата засадили, а за что? За то, что просто сказал: «В дурдоме хорошо! Говори все, что хочешь и никто внимания не обращает! Как в парламенте!» И все! Два года нары греть!
-Ну вот видите, мужики, как оно бывает. Меня вот так надурили, вам-то тоже они, гады, крови попили, так что мы друг друга понимаем как никто! А все остальные – бараны! И до головы не берите!
Толпа разразилась хохотом и возгласами навроде: «Это точно!»
-Ладно, мужики, пропускайте нас, а то нам на роту еще хавчик везти!
Посмеиваясь, в хорошем настроении они быстро подняли шлагбаум и жестами начали показывать то, что уступают дорогу.
-А где это ваш старший?
Толпа замялась.
-Че молчите?
Еще немного помявшись, газетчик ответил:
-Так это… Дрищет.
-А-а-а! -протянул я. -Ну пусть дрищет дальше, а мы поехали! Спокойной службы вам, мужики!
Они провожали нас, маша руками, а я сидел довольный, зная, что общество, хоть и не полностью, но даже какая-то его часть, на моей стороне. Эта мысль меня грела.
«Надо будет познакомиться с этими изданиями!» подумал я.
-Ну что, сработал мой план? -спросил с широкой улыбкой водитель.
-Сработал… Только чтоб больше так не делал. Если б они меня не любили, на штыки бы подняли как предателя.
-Но не подняли же!
-Ты меня слышал? Не делай так больше и точка!

***
Спустя пару десятков минут в ожидании приезда на другой конец города, где находился склад, мы стояли на огромном дворе с рядом гаражей и баз длиной в несколько километров. Снег здесь был утрамбован колесами настолько, что превратился в лед, по которому постоянно туда-сюда носились такие же армейцы, как и мы: они тягали пулеметы, мешки с картошкой, ящики с тушенкой – лишь бы побыстрее разобрать то, что пылилось в закромах и свозилось сюда летом и осенью. Увидев их, я не удивился. Наоборот, не увидеть здесь толпы народу было бы странно. Тогда я подумал: «Видимо, придется довольствоваться остатками!» Но делать было нечего – подвела нас дорога через Зибен-Траппен.
-Все, ребятки, выходим! Иван, сиди здесь, жди! -сказал я и выпрыгнул из машины, став ждать, пока выползут мои бойцы.
Ройман и Кагенау двинулись с места с усилием и, через стоны усталости и боли, они еле смогли выкарабкаться наружу. Продышавшись морозным воздухом, парни потихоньку начали двигаться за мной. Я же, в свою очередь, автомат из Банторфа не брал – одолжил небольшой пистолет у Тосмана и, спрятав его в глубокий карман шинели, снял с предохранителя на случай, если разговор не пойдет. Помещение, где успел засесть революционный каптенармус, оказалось хорошо освещенным и небольшим, а кабинет его находился сразу справа от входа. Тут уже выстроилась очередь, но я ждать не стал и вошел со своими дуболомами, распихивая всех ожидающих. Внутри кабинета ждал посетителей боров в военном кителе, сшитом по спец заказу, потому что массово государство такие размеры не шьет. Внутри кабинета было не то, что тепло, даже жарко, поэтому его ряха лоснилась от пота, а китель был размалеван более темными пятнами в районе спины, шеи и подмышек. Кроме того, в помещении ужасно не хватало воздуха и воняло прелостью и немытостью, но его это, видимо, не смущало. Буквально за день боров успел обжить кабинетик, повесив на стену свой портрет и поставив фикус в углу комнаты. Сняв шапку и подойдя к его столу, я сел на ближайшую ко мне табуретку и боров начал:
-Меня зовут Пидке! А вас?.. -он прищурился, смотря на мои плечи, но там не было погон – я их срезал сегодня утром, чтобы не путать народ.
-Штабс-капитан Штраус. -ответил я. -Слушайте, Пидке, мою роту расквартировали в Банторфе, мы – первая полоса обороны. Нам срочно нужен провиант, комплекты единообразной формы на роту и один пулемет!
Пидке, очевидно, был в шоке от моей наивности и наглости. Он усмехнулся, прилизал на бок жиденькие волосики, пропитанные потом и сказал мне:
-Уважаемый, во-первых, вы не предоставили мне свои документы. Во-вторых, неужели вы думаете, что вы один такой весь из себя героичный? Вовсе нет, вас тут таких ох-ох-ох и каждому дай-дай-дай! Нетушки! Сначала документ, потом приказ от высшего начальства, а потом мы уже можем с вами поговорить! А нет – будь вы хоть Папа Римский – до свидания!
Естественно, ничего другого я не ждал, поэтому я в одно движение прыгнул к столу и резким движением достал из кармана пистолет, передернув затвор. Рукоять холодила ладошку, сердце бешено стучало, вырываясь из-под ребер, а мои дуболомы стояли и смотрели на этот спектакль, прислонившись спиной к двери, чтобы никто не смог зайти внутрь. Я протянул руку через весь стол и тыкнул дулом в ливер, упиравшийся в край стола. Дыхание Пидке участилось, он стал сильно сопеть и покраснел еще больше, на его лбу появились огромные капли пота. Честно сказать, потом обливался и я, настолько здесь было жарко. Я стоял так с пару секунд, не говоря ничего и думал только о том, как мне выйти на мороз с промокшей насквозь спиной. Тишину прервал Пидке:
-Вы же понимаете, штабс-капитан, что после ЭТОГО вам не жить!!! -начал спокойно, но под конец фразы перешел на крик он.
-Молчать, боров! Сейчас ты выпишешь мне квиток на все, что я потребовал! А нет – будешь пулю из кишок выковыривать. У тебя есть десять секунд на подумать!
Он вытирал руками пот со лба, но я не мог сделать того же, потому что считал, что покажусь слабым. Его всего затрясло, Пидке уже превысил лимит по времени, поставленный мной и тогда я рукояткой ударил по столу, оставив на нем вмятину, от этого напал попадали какие-то ежедневники, а сам он дернулся и трясущимися руками полез открывать выдвижной ящичек. Испугавшись, что там у него лежит пистолет, я приказал остановиться и он замер на месте. Сам же я обошел стол и встал так, чтобы мне было видно все содержимое ящичка. Пистолета, на счастье, не было. Пидке вытянул бланк и начал его заполнять.
-Сколько чего надо? -тихо, почти бубня спросил боров.
-Картошки шесть мешков, два ящика тушенки, два пулемета и единообразной формы на роту.
Он глубоко вздохнул и отер пот с лица.
-У нас нету столько…
-Что ты мне мелешь? Все у вас есть!
-Хочешь – стреляй, а столько на тебя одного все равно нету!
-Так это не на меня, а на роту!
-Да хоть на армию! Тебе одному столько я дать не могу, да и тем более, у нас нет шести мешков картошки!
-Что ты мне можешь дать?
-Два мешка картошки и четыре мешка лука и коробку солонины…
-Ты смеешься что ли? Лука и говна этого?
-Ну нету у меня ничего уже! Все забрали, понимаешь?! Не тебе одному надо! Мне люди приказами Верховных тычут, что я сделаю?! -громко начал причитать Пидке, ударяя себя по толстой груди волосатым кулачком и смотря на меня своими свиными глазками.
-Ладно, пиши лук и солонину…
-И пулемет у меня только один… -тихо сказал он.
-Что?!
-Ладно, три у меня пулемета, но какой тебе от них толк, если патронов один ящик?
-Ладно, пиши один пулемет и два ящика патронов и ящик мин!
Он посмотрел на меня как на прокаженного.
-Че вылупился? Ты думаешь я не знаю, что на один подотчетный у вас еще три списанных лежат? Ты мозги мне не пудри, а пиши!
И он писал. Благо формы было навалом и о ней спорить не пришлось. Правда размеров своих пацанов я не знал и решил взять форму побольше, чтобы, в случае чего, они ее подшили. Бычаре Кагенау пришлось взять самую большую, которая была. Получив квиток, мы вышли из кабинета и пошли по каптеркам. Выходя от Пидке, он пробормотал мне в спину: «Вам, Штраус, это с рук просто так не сойдет!» Но я знал, что все это просто брехня. Кто он такой, чтобы угрожать мне, да и к тому же, ему иногда полезны сердечные нагрузки. У входа в склад в совсем крохотном и ледяном кабинетике, обогреваемым только керосиновой лампой, сидел парниша с большущими синяками под глазами и, прочитав листок, врученный мной, вздохнул, а потом повел нас за продовольствием. Так получилось и на остальных складах.
Еле загрузив все в грузовик, мы вчетвером запрыгнули внутрь и поехали в родной замок. Сколько воспоминаний связано у меня с этим местом и сколько навсегда утерянных и забытых имен знают эти стены… И если раньше этот замок меня отталкивал, то сейчас наоборот привлекал своей знакомостью и, в то же время, неизвестностью – те ли люди служат и обитают там? Как поживают мои старые подчиненные? Погиб ли кто за то время, пока меня не было? Но ехал я сюда не за тем, чтобы расспрашивать о сослуживцах, как бабенка, которую совратил солдат и заделал ей ребенка. Я ехал за тем, чтобы легализоваться: получить документы и погоны, ну и подать рапорт на повышение Ольшевского, конечно.
-Ты тут знаешь кого-нибудь? -спросил я Тосмана.
-Не, я же из девятого полка.
-Ах да, точно. Ну ладно, подождите меня в машине, я постараюсь быстро, но не знаю получится ли.
Машину с военными номерами, на удивление, без проверок пропустили внутрь дворика замка, где Тосман припарковался и, не глуша мотора, так как машина все равно была на атомном аккумуляторе, принялся меня ждать. Я же, как рысь, в пару движений вскочил внутрь помещения, где на входе меня ждала длиннющая очередь из тех, кто желал попасть внутрь. Где-то далеко впереди я увидел, что каждого из очереди тщательно досматривают на предмет несанкционированного проноса оружия, будь то ножик, которым в носу ковыряешь – сразу за шкирку и на трибунал, там оправдывайся. Я, пользуясь тем, что все здесь меня знали, под недовольство людей в штатском, прошел к охранникам и сказал:
-Это я, парни, пропускайте!
-Кто «Я»? -спросил у меня молодой охранник, не отвлекаясь от досмотра.
-Ты что, сдурел, парень? Штраус я!
-Таких не знаю… -угрюмо сказал он, все так же не смотря в мою сторону. Проверяемому он сказал: -Проходите!
Эта ситуация уже начала меня раздражать, благо мимо проходил лейтенант Кепнис, мой бывший подчиненный. Обратив его внимание на себя, он подошел и его глаза чуть не выпали из орбит, а на лице появилась широченная улыбка.
-Эрих, ты?!
-Я, Антон, я!
-Быть не может!
-Ну вот же я, стою перед тобой живой!
-А че не проходишь?
-Так бараны твои не пропускают!
-Ах бараны…
Те бараны уже стояли на вытяжку, прислонив перед Кепнисом руку к уху. Кепнис посмотрел на них холодным взглядом и начал отчитывать за то, что не знают начальство в лицо. За то, что задержали серьезного человека, которого пытало старое правительство, который страдал за их свободу. Конец его речи закончился на том, что на моем месте мог бы оказаться любой и что сегодня вечером им предстоит отдраить все очки до идеальной белизны. После яркой и горячей речи, Кепнис позвал меня пройти следом за ним, а солдатики смогли спокойно выдохнуть. Во время тирады я успел заметить, что звездочек на погонах моего старого подчиненного прибавилось – теперь мы были с ним в одном звании. Мы начали идти по коридору на лестницу.
-Ну, чего изволил заглянуть в наш скромный уголок? Тебя же, вроде, командировали в какой-то пригород, нет?
-Да, в Банторф.
-В Банторф?! Тебя?! Безумие, ей-богу!!! Это же буквально убийство! У нас Гёксе считается передовой. Тебе сколько от Банторфа до Гёксе?
-Минут пятнадцать.
-Успеете хоть радиограмму им послать, если Ситов подойдет?
-Подойдет – так отобьем, мы тоже не пальцем деланные.
-Ну хорошо, раз так. Это… -он приостановился и, зажмурив глаза, попытался вспомнить, что хотел сказать. -Чего ж ты все-таки приехал?
-Легализоваться, рапорт на повышение солдатика моего отдать, погоны получить.
-Вот с этим будет проблема…
-Чего?
-Кернер сейчас на собрании, будут первые декреты принимать. Вернется, в лучшем случае, к вечеру.
-А ВрИО есть?
-Подпол Сеченов…
Я глубоко вздохнул и громко выпустил воздух из легких. Сеченов был одним из тех, кто ненавидел меня и все, что со мной связано, потому что я был для полковника Пауля Кернера кем-то вроде связного, по сути, шестеркой. Ездил в другие полки, передавал информацию о заговоре, договаривался, выбивал для родного восьмого полка и Кернера условия получше. Сеченов же считал себя лучшим другом полковника – делал семейные визиты на ужин к Кернерам, их дети ходили в одну школу, но ребенок Сеченова был на год младше, потому что, как только этот придурок узнал о беременности Ады Кернер, что произошло, разумеется, не сразу, он тоже попытался заделать ребенка, чтобы не отставать от начальства, так сказать, но не все получается точно так, как мы того хотим. Как говорится, человек предполагает, а бог располагает. В общем, родились дети с разницей в год. Но этим дело не закончилось. В сеченовские планы по облизыванию задницы полковника вмешался я, а точнее, Кернер сам впутал меня в заговор. Ему, на роль шестерки, был нужен абсолютно верный лично Кернеру человек с относительно небольшим званием. Я так понял, что проверки начались еще три года назад, через полгода, как я вступил в должность и еще не успел пустить корни. Тем не менее, в ближайшие несколько лет я стал самым приближенным человеком Пауля в полку, что естественно, не могло нравиться непосвященному в заговор Сеченову. Этот идиот думал, что я хочу занять его место и не понимал, что полковник нашел во мне. На протяжении долгого времени эта сволочь искала малейшего повода, чтобы турнуть меня не то, что из полка, а из армии вообще, кто знает, может он даже мечтал лишить меня жизни? Я еще никогда не сталкивался с такой ненавистью и беспомощностью со стороны вышестоящего, что меня очень сильно забавляло, но, хорошо подумав о том, кто бы мог подозревать готовящийся заговор, о том, кто меня ненавидел сильнее всего и о том, кому бы репрессии меня и Кернера были наиболее выгодны, я пришел к выводу, что гнидой оказался Сеченов. И пусть его дельце не выгорело, о том, что он помазан с СБ пока что не знал никто, все только догадывались. А ему от этого что? Ну распускают слухи, так мало ли о ком что в народе ходит! Но долго так сидеть нельзя – не будешь обращать внимания, найдутся те, кому твоя голова не будет выгодна. Они начнут подстрекать массы и тогда не лизать тебе больше полковничьей задницы! Но каждый верит, что это произойдет точно не с ним! Уж с кем-кем, но точно не со мной! И продолжая думать так, ты засыпаешь, а очухиваешься под крики толпы и с мешком на голове.
-Он и так тебя раньше ненавидел, а после башни вообще думает, что ты предатель, Кернера подговаривает, но тот не верит. Рассказал мне Антон.
-Дела…
Мы стояли у лестницы, ведущий на этаж с кабинетом полковника и не осмеливались подниматься, потому что знали, что это бессмысленно. Тем более, если я попадусь на глаза этому ублюдку Сеченову, он арестует меня и будет держать до приезда Кернера.
-А что думают про меня в полку, не знаешь? -спросил я у старого товарища.
-Сеченов запрещает говорить о тебе положительно, но всем насрать на его запреты. Пока есть Кернер, Сеченов здесь никто. Он может только подгадить по мелочи, но на большее не способен… А так большая часть тебе верит, ну или говорит, что верит.
Несмотря на то, что эта информация меня немного согревала, я все равно не знал, что мне делать дальше, ведь для оформления документов нужен рапорт полковника или его зама, а застревать здесь до приезда Пауля было равным обречению на голод моих подопечных, потому что вчерашнего пайка им еле-еле хватило на завтрак, да и новая, однообразная форма не помешает.
-И что будем делать?
Кепнис подумал.
-У меня в отделе кадров есть человек, он тебе оформит документы и выпишет погоны, полковник, когда приедет, все бумажки оформит как надо, а сейчас – так.
-Так чего стоим?
Он сорвался с места и быстрым шагом, близким к бегу, повел меня в отдел кадров, находящийся дальше по коридору. Уже находясь перед кабинетом, Антон остановился, немного отдышался и без стука приоткрыл дверь. Заметив нужного человека, он громким шепотом подозвал:
-Волгин! Подойди!
Среднего роста парниша вышел из кабинета и, закрыв дверь, протянул руку сначала Кепнису, а потом мне со словами:
-Че звал, Антох?
Я решил не влезать в диалог, учитывая то, что этот парень был для меня не знаком.
-Тут человеку надо сделать бумажки и выписать две пары погон. Одни на штабс-капитана, а другие…
Антон посмотрел на меня.
-На гроссмана. -тихо сказал я.
-Да, на гроссмана! Сможешь?
-Как зовут человека?
-Эрих Штраус. -сказал Кепнис.
Парниша посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, при том опустив нижнюю челюсть. Он быстро зашел в кабинет.
-Щас, засекай пять минут! -с усмешкой произнес Антон и вытянул руку с часами из-под рукава кителя.
И действительно, спустя ровно пять минут из двери вышел тот же парень, но уже с конвертом из желтой бумаги в руках.
-Здесь все, что просили! -сказал он и передал мне конверт. -Мы верим тебе, Штраус! -уже тихим шепотом и мне на ухо добавил Волгин.
В ответ я пожал ему руку и, дождавшись, когда тот зайдет обратно в кабинет, я попросил старого товарища еще об одной услуге:
-Ты не можешь зайти ко мне в комнату и вынести запасной китель, а то я. -я расстегнул шинель и показал ему засаленную форму охранника на мне.
Антон сразу все понял и огорченно сказал:
-Дело такое. Как только узнали о твоем «расстреле», все личные вещи были сожжены, а с формы спороли бирки и кинули куда-то, не знаю. Но я могу спросить у Шнитке. В общем, ты на машине? Тебе есть где подождать?
-Есть.
-Подожди, значит, минут… пятнадцать, я что-нибудь придумаю! Потом выйду на улицу, во двор, и когда меня увидишь, пусть водитель врубит фары, понял?
-Понял.
-Все, иди, а я к Шнитке!
Наша машина все так же не глушилась с момента моего входа в замок. Она тарахтела на весь двор, что, я уверен, было слышно во всех кабинетах и всегда очень сильно раздражало клерков. Они постоянно жаловались, когда машины долго стояли во дворе и издавали неприятные механические звуки, а тут такое…
-Приглуши тачку! -сказал я Тосману, влезая в кабину.
-Мы же тут окалеем.
-Глуши на пару минут, печку только оставь.
-Все равно холодно будет, в этом самоваре печка нормально работает только, когда двигатель заведен.
-Глуши, я сказал!
Он повернул ключ в замке зажигания и машина тут же заглохла.
-Нам тут лишнее внимание не нужно.
Сзади, из кузова, постучали в окошко, отодвинул водитель.
-Начальник, че встали-то? Приехали? -говорил Кагенау.
-Капитан приказал.
-А че так?
Я резко развернулся в сторону окошка и быстрым движением двумя пальцами ухватил бычару за нос, а потом начал крутить его в разные стороны так, что нос стал ярко-малиновым, отчего Кагенау чуть ли не завыл, прося отпустить.
-Еще раз задашь тупой вопрос – оторву, понял?
-Понял-понял!
Я оттянул нос как можно дальше от остального лица, а потом со всей силы толкнул его в обратном направлении, так, чтобы боец улетел в кузов. От его падения затряслась вся машина. Я же быстро закрыл окошко, и мы продолжили сидеть в тишине. Тем временем печка действительно справлялась со своей задачей очень плохо и в машине стало холодать так, что пар валил изо рта при каждом выдохе. На крыльце показался Кепнис с кителем в руках.
-Вруби фары! -громко приказал я водителю и тот послушался.
Увидев включенные фары, Антон пошел к нашей машине, я открыл дверь и принял одежду.
-Там, правда, нет твоей бирки, но ничего – пришьешь!
-Буду должен, Антон!
-Ладно тебе, ты только себя в Банторфе береги, прогнозы не радужные.
-Что не так?
-Ситов идет в вашем направлении. В общем, я тебе карту в карман кителя вложил, посмотришь! Ладно, пойду я!
-Бывай!
Мы пожали друг другу руки, и он побежал обратно в замок.
-Ваш товарищ? -спросил у меня Тосман.
-Мой друг! Когда-то был подчиненным, а теперь мы в одном звании.
Иван завел машину и начал выруливать со двора.
-Ну что, куда? -спросил он.
-В Банторф!
По дороге Тосман рассказывал мне всякие истории из жизни, рассказывал о семьях школьных товарищей и о том, почему он до сих пор один: жены нет, родители далеко, на службе друзей тоже не появилось. В общем, скучная и безрадостная у него жизнь, хоть волком вой, а ничего не поделать. Он говорил долго, но это не было мне интересно. Что нового я услышал в его истории? Ничего. У нас половина таких, как он: либо живет с ненавистной женой и детьми, до которых ни одному из родителей нет дела, либо так, как Тосман. Действительно счастливых у нас единицы. Да и мне кажется, что они сами виноваты в своем несчастье, хотя это и отрицают. А может и не отрицают, но ничего не делают для улучшения сложившейся ситуации.

***
Мы приехали обратно где-то в час и застали работу, идущую полным ходом: кто-то чистил снег на той части трассы, которая находилась по нашу сторону; кто-то на обочине основной трассы устанавливал больших, сколоченных из старых досок, ежей и вешал на них колючую проволоку, которая взялась непойми откуда; остальные перегораживали основную трассу, ведущую в Хохбрег, всяким мусором, делая из него баррикады. Выйдя из машины, я скомандовал Ройману и Кагенау выгрузить еду, пулемет с патронами и китель в мой дом и пойти на отдых. Конверт я засунул в глубокий боковой карман шинелями, а ящик с минами взял в руки и пошел искать Ольшевского. Найти его было непросто – он работал с остальными, пытался делать баррикады более устойчивыми, чтобы они не сложились от ветра или близкого взрыва и не погребли под собой бойцов. Я нашел его только когда громко прокричал его имя, после чего он прибежал из-за баррикад, с другой стороны и, выровнявшись, взял под козырек. Автомат висел у него за плечом.
-Ну что, работа кипит? -спросил с легкой улыбкой я.
-Да не то слово! Вот, как видите. -ответил он, пытаясь отдышаться.
Его щеки и нос были очень красными, а из-под шапки выбивались мокрые от пота волосы. Было очевидно, что он очень устал за это утро и, по крайней мере, хотел отдышаться, согнувшись и уперев руки в колени, но не мог этого сделать, потому что разговаривал со старшим по званию.
-Ладно, расслабься, Роман. Можешь отдышаться.
Услышав мои слова, он сделал все ровно так, как я и думал.
-Я вам тут подарочек принес.
Сказал я и поставил ящик с минами у него под носом.
-Это противопехотные. Вы расчистите трассу подальше, поставьте их, а сверху ну очень аккуратно положите широкие и длинные досочки. Думаю, что снега столько не будет, чтобы их активировать, за то можно не бояться.
Ольшевский отдышался и, выпрямившись, внимательно меня слушал.
-Туда поставить только пару: штучки три-четыре. Остальные давай напротив деревни, за ежами. Как проследишь – придешь ко мне, надо поговорить.
-Все понял!
-Откуда вы, кстати, взяли проволоку?
-Долгая история. Главное, что она есть.
-Тоже верно. -сказал я, подумав о том, что не хочу загружать себя еще и этим вопросом. -А как там наши страдальцы.
-Вы про Пише с Хэске?
-Да.
-В целом нормально. -сказал он, немного заволновавшись.
-А где они?
-Да не знаю, работают где-то. -пожал плечами он.
-А знаешь, назначь на мины кого-нибудь, кому доверяешь – разговор срочный.
Он приложил руку к уху, взял ящик и, развернувшись, ушел. Я решил дождаться его и пока смотрел вслед. Ольшевский, в свою очередь, выцепил из работяг Мардакова и, подробно объяснив ему задание, вручил ящик с минами, после чего мой зам развернулся и пошел ко мне. Семен же взял с собой пару человек и, прихватив лопаты для снега, они перемахнули через баррикады. Роман быстрым шагом подошел ко мне, и мы вместе направились в дом. По дороге я попытался вкратце объяснить ему суть дела:
-Мой друг из полка перед карту, на которой обозначены вероятные направления движения Ситова. Он идет на Штадтаген, откуда его выбили в прошлый раз. Кроме того, там можно расквартироваться.
Не останавливаясь говорить, я открыл дверь нашего дома и в мое лицо ударило тепло, чего я уже долго ждал. За столом у рации сидел Радке и, сняв наушники, опустил голову на руки, лежавшие на столе – всю ночь он возился с чертовой рацией, устанавливал антенну, пока мы с Ольшевским спали и, видимо, все утро принимал радиограммы. Прекратив говорить, я тихонько подошел к нему и увидел лежащую рядом бумажку со всеми данными, которые он получил за утро. На ней тупым карандашом было выведено:
«10:53 Колонна машин и лошад. мимо Хенгело. Танк – нет.
12:41 Больш. колон. встала в Оснабрюке. Машины, лошади; танк – нет!»
Я подозвал Ольшевского и спросил:
-Ты знал?
-Нет.
Услышав отрицательный ответ, я ударил кулаком по столу, на котором мирно спал Радке. Естественно, это нарушило его сон, он резко подскочил, опрокинув скамейку, на которой сидел, мне на ноги, отчего я дико заорал от боли и, все таким же ором, я начал отчитывать радиста:
-Как ты это объяснишь, стервец?! -кричал я и тыкал ему под нос бумажку.
В это время тихонько подошел Ольшевский и поставил скамейку как надо. Радке же спросонья ничего не соображал и только лупал глазами, пытаясь сфокусировать свой взгляд на мне, а я не останавливался:
-Ты знал, что враг идет к нам, но ничего не сказал своему гроссману?! Чего молчишь, подонок?! Я тебя за предательство расстреляю!!!
Тут до него дошло. Паренек, больше похожий на соломинку, затрясся, дрожь пробрала его сильнее, чем когда он держал автомат, но больше всего дрожали его коленки. От того, что ноги его больше не держали, он сел. Мне показалось, что еще чуть-чуть и он обоссыться.
-Ты хочешь жить, мальчик?!
Он ничего не ответил, лишь только начал дробно кивать костлявой и длинной головой.
-Тогда сейчас ты найдешь в доме кастрюлю, накинешь на себя шинель и шапку, чтобы не заболеть, а потом пулей полетишь на улицу драить кастрюлю, ты понял меня?!
Он все так же тупо кивал пустой башкой и смотрел на меня глазами, полными дикого страха.
-Ну так пошел-пошел-пошел! -крикнул я и начал хлопать в ладоши.
Радке моментально вскочил со скамейки, побежал вглубь дома и ему повезло – в первом же шкафчике оказалась алюминиевая кастрюля. Не теряя скорости, он схватил ее и, накинув верхнюю одежду, вылетел из дома, оставив двери открытыми. Цокнув и немного помотав головой, я подошел к ней, чтобы закрыть, но дверь захлопнулась в тот момент, когда я потянул к ней руку. Видимо, парниша увидел открытый вход и вернулся, чтобы его закрыть. Махнув рукой, я снял шинель и повесил ее у печи, за мной повторил и гроссман. Вместе мы сели за стол, я достал карту из кителя и разложил ее горбатом и неровном столе, рядом с рацией, при этом, расправя карту руками так, чтобы она не сгибалась к центру. На первый взгляд, разноцветное месиво оказалось перед глазами, но, с другой стороны, знающий человек мог читать эту карту без каких-либо проблем. Для меня же прочтение подобных карт было проблематичным, хотя на курсах нас заставляли их читать и я, помнится, даже сдавал экзамен, но, естественно, уже все выветрилось из моей памяти в самый нужный момент. Благо на карте ручкой была нарисована стрелка, ведущая в сторону Хохбрега и идущая из Утрехта. Очевидно, что стрелкой обозначались силы неприятеля. Мы с Ольшевским оба пялились на карту и сверяли с ней данные, написанные Радке. Все сходилось, но было странным то, что Ситов не снял ни одного танка с границы. С другой стороны, это могло бы привлечь лишнее внимание, но даже если и так – снял бы он танк, разделался с нами по-быстрому, а потом, вернув старую, но уже лояльную ему власть, пошел бы обратно к границе и это могло бы занять у него до трех-четырех дней. Хотя с другой стороны, я мало что знал о ситуации на границе, кроме того, что она напряжена, а напряженной она была постоянно. В общем, ближайшие прогнозы нас не утешали – дивизия Ситова могла объявиться с минуты на минуту, а у нас до сих пор не были закончены укрепления.
-Надо оборудовать пулеметное гнездо. -сказал я Ольшевскому. -Но только где?
Он помолчал, подумав и закрыл глаза, чтобы лучше представить планировку деревни.
-А у нас неплохое положение, между прочим. Основная часть трассы возвышается над нами, но снизу есть эстакада. Это значит, что масса попрет через низ, потому что верх не выдержит веса бронемашин или танка какого-нибудь, если эти сведения не точны. -сказал он и взяв бумажку Радке, потряс ею в воздухе.
-Хотелось бы верить, что все написанное здесь – правда. Но вопрос никуда не делся: куда поставим пулемет?
-На чердак, рядом с баррикадами. Оттуда простреливается и верхняя трасса, и нижняя.
-А то, что тот дом гнилой, тебя не волнует? Одна граната и нет пулемета.
-Куда тогда? 
-Сам не знаю…
И ведь действительно, чердак был отличной идеей, если бы сам дом был прочным, но учитывая то, что даже фундамент каждого из этих домов готов был рассыпаться от легкого пинка, идея с чердаком больше не казалось такой хорошей.
-Пулемет будет стоять в нашем доме. -подумав сказал я.
Ольшевский ничего не сказал, лишь только крайне удивленно посмотрел на меня.
-Чего глаза выкатил? Из наших окон открывается отличный вид на баррикады, а точнее, на их верхушку. Как только мы сдадим позиции, из дома откроется огонь, благо в нем единственном есть окна.
Но мой зам со мной не согласился, предлагая свой вариант как единственно верный. Так мы бы и спорили до того момента, как бы нас взяли в плен. Я уверен, и в плену бы спорили. Впрочем, я ничего плохого в спорах именно в этом плане, не видел – грибы, мясистые и питательные, как всем известно, рождаются из споров. В общем, могли бы спорить до края, но зазвенело радио. Я сорвался с места и, открыв двери, прокричал на всю округу имя Радке. Тот, сломя голову, прибежал домой, не снимая одежды и не отрясая ботинок, кинул отчищенную до блеска кастрюлю на пол и, натянув наушники, начал корябать на листке бумаги.
«Штадтаген – колонна, останавл. Часть – дальше. Танк – 1.
Колонна в сторону Ребурга. Танк – нет»
Увидев это, у меня мурашки прошли по коже и показалось, что остановилось сердце.
-Ну вот и все… -сказал Ольшевский.
-Ладно, не дрейфь, ночь у нас есть, он не поведет в бой уставших солдат, это точно. Ему же еще нужно будет скоординироваться с Ребургом – это пара часов точно.
Ольшевский только потерянно кивал, а Радке таким же потерянным взглядом пялился в листок.
-Пулемет оставим у нас! -сказал я своему заму. -И слышать ничего не хочу!
Но он и не собирался ничего говорить, кажется, пытаясь смириться с той участью, которая ждала его сегодня утром.
-Выйдите сейчас на улицу.
Приказал я им, и они повиновались, вяло натягивая шинели. Собрав всех обитателей деревни на улице, я рассказал им о дивизии, которая шла в нашу сторону и разделилась в Штадтагене. Рассказал и о наличии у них танка, в общем, мною было изложено вообще все. В какой-то момент я задумался над тем стоило ли распространять эту информацию среди совсем еще сопливых бойцов, но сразу же прогнал от себя эту мысль, потому что парни должны знать, с чем им предстоит иметь дело. Знаю – кто-то дезертирует, кто-то займется членовредительством – не без этого, но не говорить им о готовящейся с часу на час обороне я не имел права.
-Граждане бойцы! -сказал я, понимая, что они любят, когда их называют гражданами. -Мы знали, что нас ждет, когда ехали сюда. Я верю, что никто из нас не хочет кровопролития, но защищать дело молодой революции – наш святой долг! Костьми ляжем, но не дадим им подойти к столице, потому что, если мы струсим… Каждый из тех, кто во время обороны убежит или сдастся – обречет каждого жителя столицы на смерть! Ситов и его банда идут к Хохбрег не для того, чтобы премии раздавать, а для того, чтобы вешать! Ни в коем случае нельзя отступать из деревни! Если я вдруг узнаю о дезертирах, о самострелах и им подобных… Знайте, что с того света вас достану! Буду душить своими руками!
Строй передо мной смотрел на меня так же потерянно, как смотрели Радке и Ольшевский. Каждый из них знал, что умрет сегодня утром и каждый из них знал, что не имеет права сбежать. Чтобы хоть немного их подбодрить, я решил воспользоваться приемом, который применяли уже столетиями до меня. Уверен, будут применять и после.
-Мардаков, выйти из строя! -громко скомандовал я.
Он сделал шаг вперед, хрустя снегом.
-Гроссман доложил мне о том, как ты проявлял себя в мое отсутствие. Это похвально. Вы с гражданином Ольшевским разделили роту на две части, каждый командовал на своем участке, кроме того, ты принимал активное участие в работах. Твоя сторона выглядит неплохо! За это я повышаю тебя в звании. Радуйся, фельдфебель!
Но это не сработало – зачем им звания, деньги, власть, если утром умирать? Каждый из них сейчас думает только о том, как бы жизнь спасти и понимает, что вариантов мало, а, если точнее, вариантов нет. Даже если вдруг случится чудо, и мы отобьемся, есть большая вероятность, что из пятидесяти человек уцелеет только парочка.
-Отдохнуть разрешу ровно пятнадцать минут, за которые вы должны будете получить новую однообразную форму и напялить ее. -прервал тишину я. -Потом доделаете баррикады и обустроите свои огневые точки. Как только закончите – подойдете к моему дому – выдам еды на вечер.
Требовать от них единогласного произнесения фразы «так точно» я не стал, потому что понимал, что сейчас им явно не до этого, потому сказал:
-От того, как вы выполните свою работу сегодня – зависит то выживете ли вы завтра. Ладно, расход. Только Пише и Хэске попрошу остаться.
Бойцы пошли к машине, а потом принялись за работу: они наполняли старые холодильники снегом, камнями и мусором, чтобы утяжелить их, а потом клали посреди дороги эту примитивную заградительную конструкцию. Внешнюю сторону баррикад было решено укрепить кирпичом, оставшимся от печки для того, чтобы он хоть как-то мог останавливать пули. Остальные окапывались, делая в снегу позиции для стрельбы. Я же решил поговорить с печниками по поводу их самочувствия.
-нога болит, господин капитан. -промямлил мне Пише.
Хэске, в свою очередь, начал издалека говорить о том, о сем, чтобы прийти к интересной мне информации, но это длилось настолько долго, что я решил всю эту тягомотину прекратить, а вот слова Пише меня зацепили. Я понял к чему он клонит и начал его додавливать.
-Что думаете по поводу ситуации? Бежать хотите?
Пише, актерски похрамывая, занервничал, его взгляд был устремлен под ноги, а руки начало трясти, поэтому он убрал их в карманы. Хэске смотрел на меня глазами, полными непонимания. Увидев это, я приблизился к уху француза и сказал так, чтобы было слышно только ему:
-Не знаю как твой кореш, но ты хочешь, очкастый… В общем, повторяю для тебя лично: сбежишь – найду и убью, узнаю о самостреле – убью на месте, в город не отправлю!
Он попытался меня поправить, мол, я ошибся или не так понял, не суть, но главное в том, что ему обидно за такое мое отношение и он считает, что это связано с его нацией, а революция… и бла-бла-бла. Я таких мигом раскусываю! Кажутся гордыми недотрогами с несгибаемыми принципами и уверенностью в светлом завтра, но как только появится возможность – на завтра этой мрази уже не будет. А может так и лучше? Не будет этого идиота – будет меньше сдавшихся, никто не смог воткнуть нож в спину. С другой стороны, в городе от него тоже никакой пользы – одни траты. В общем, тогда я решил – увижу хоть одно его поползновение в сторону предательства – пулю в лоб и дело с концом.
-Можешь свои байки засунуть в ту жопу, которую ты лижешь. А теперь перестань ваньку валять и займись полезным делом.
Отойдя от уха Пише я обратился к ним двоим:
-Мне гроссман доложил, что вы, два болвана, сегодня ничего не делали. Вот теперь вам найдется работка! Вы должны начистить два мешка картошки и четыре мешка лука, боевая задача ясна?
Они молчали, смотря на меня, будто два барана, решившие, что новые ворота – нечто не из мира сего.
-Я не слышу!!! -прокричал им на ухо я.
На что в ответ раздалось их негромкое и несвязное «Так точно», больше походившее на стон безысходности и усталости после долгой и нудной работы. Больше всего на свете я сейчас хотел свесить этим двум по морде, но сдержался. Не все, что мы хотим можно претворить в жизнь и очень жаль, что так, потому что этим мальчишкам лишний перелом носа не помешал бы.
;

***
Вечер наступает быстро, когда занят делом… Прибыв сюда, в столицу иного государства, из Швейцарии, я продолжительное время не мог адаптироваться к местным суровым холодам и к явлению треска стен от мороза. Однако адаптация произошла. Подобно тому, как некогда удалось адаптироваться к систематическим унижениям в мой адрес, чего, однако, не смогла принять моя мать, вследствие чего я был направлен ею в Хохбрег, к бабушке, поскольку в родном Доцвиле у меня отсутствовали объективные возможности для социального роста ввиду приобретенной репутации… В целом, существование представляет собой сложный феномен, что может быть констатировано со всей определенностью. Безусловно, возможна определенная скептическая реакция на данные утверждения, отчасти обоснованная, однако я апеллирую исключительно к собственному эмпирическому опыту познания бытийных основ и не более… Хотите получить свой эмпирический опыт познания сущего бытия – так обретите!.. В общем, ситуация развивалась не оптимальным образом: университет, служба в архиве, однако мое окружение демонстрировало устойчивую неприязнь, и что наиболее показательно в данном контексте – причинно-следственные связи этого явления остаются для меня неясными. Почему надо мной шутили однокурсники? Почему шутили и ненавидели коллеги на работе? Ведь я не делал ничего паранормального – просто хотел продвинуться вперед по карьерной лестнице, ведь все так делают!.. А чем я хуже?.. Постоянно я сталкивался с непониманием и насмешками, но копил эту обиду, не мог дать отпор тем, кого я тайно ненавидел, а таких в моем окружении было много. Все изменила революция! Я сразу же записался в восьмой полк, когда туда объявили набор ровно за день до славных событий. Так я думал прославить свое имя! Свой род! Доказать, что и французы могут быть полезны Республике и революции, но романтика быстро прошла, я оказался один посреди суровой действительности… Я не привык так долго находиться на холоде, а спине просто не выдерживала бесконечного положения стоя. Я не умел обращаться с автоматом и на коротком инструктаже завалил все попытки, на что мои сослуживцы отреагировали смехом… Тогда я сделал все, что мог – кинул автомат на стол и сказал, что буду воевать палкой! Но и здесь я слышал только смех… Я понял, что совершил самую главную ошибку в своей жизни, но было уже слишком поздно… Я пытался сбежать, когда мы приехали к дому СБ, но меня поймал Тэй, один из немногих, кто не смеялся надо мной. Он сказал, что меня все равно найдут и повесят как дезертира и я его послушал… Просто прятался и не выглядывал, чтобы не поймать пулю. Печка еще эта… Но сегодня произошло то, от чего я бежал все эти годы – я встретился один на один с Штраусом… Он представляет собой тип тех, от кого я бежал все эти годы, от кого я, по совету мамы, убегал из Доцвиля… Он ненавидит меня за то, что я хочу жить! За то, что не хочу умирать, сделав так мало! Но за что мне все это?! Где я так согрешил?! Я горько плакал, пока чистил картошку и лук, благодаря которому можно было замаскировать свои слезы. Все вышли из дома, кроме нас с Хэске и я смог рыдать, всхлипывая и пуская сопли, потому что Хэске тоже меня понимал, как и Кифер…
И вот, я сижу в доме, где нас с остальными ребятами, приютили. Сижу и думаю о том, как не хочу умирать. Как хочу вернуться домой, в родной Доцвиль, пусть меня там все ненавидят и презирают – я буду жив и буду с родителями! Мне и этого хватит! Я не хочу умирать и это главное, а на остальных я плевать хотел. Каждый из них смеялся надо мной, ненавидел меня, почему я не могу желать им смерти?! Все это так несправедливо! Почему лучшие люди вынуждены находиться в опале, пока моральные уроды вроде Штрауса всем рулят?! Меня опять все ненавидят не по моей вине: из-за взрыва печи нам пришлось заехать в другой дом, что сделало помещение еще больше тесным… Мой друг Кифер сейчас стоял и варил нам суп из картошки и лука, запах пустой похлебки, от которого меня сильно тошнило, разлетелся на весь дом. Я хотел сбежать на улицу, но там было слишком холодно…
-Как ты думаешь, мы все умрем завтра? -спросил я у Тэя.
А он снял с себя пропитанный потом китель и рубашку и повесил их на веревочку над кастрюлей, чтобы одежда быстрее сохла, и сказал:
-Не знаю, я об этом еще не думал…
«Ты хоть когда-нибудь думаешь?!!!!!!» кричал я на этого идиота про себя, но не стал говорить ничего вслух. Господи, меня же действительно окружают одни идиоты…
Спустя пару, как мне казалось, десятков минут, я спросил у Тэя:
-Скоро будет готово?
Он посмотрел на наручные часы и ответил:
-Прошло только три минуты…
От нетерпения я резко подхватился и стал расхаживать по дому туда-сюда, думая о том, как бы мне спастись, но ни одной мысли не приходило в мою голову – думать мешал предательский запах лукового супа…
«Пойду пешком до Хохбрега, а потом до Доцвиля!» Пронеслось в моей голове и в этот же момент нараспашку открылась входная дверь. В дом вошел Хэске с охапкой дров.
-А я вам дровишек принес! -громко произнес он с широченной улыбкой.
Тэй подбежал к нему, чтобы взять пару поленьев, пока Марк не кинет их на пол, но как раз в этот момент новенький китель моего друга, весь пропитанный потом, оборвал веревку и, вместе с рубашкой, свалился в суп, расплескав наш ужин по полу. Не успел Кифер подбежать к кастрюле, чтобы выловить форму, как кастрюля, еле как державшаяся над огнем на двух хлипких алюминиевых ручках, свалилась внутрь, в бочку с огнем. Мы остались без ужина… Весь дневной паек картошки и лука ушел туда, в этот суп… Не выдержав этого позора, я накинул на себя верхнее и вышел на улицу.
«Решено – уйду!» прозвучало в голове.
Я посмотрел на небо – оно было как никогда звездным. Я всегда любил смотреть на небо в своем родном Доцвиле – там оно красивее, чем где-либо, но и здесь неплохое. После переезда летом я часто выезжал за город по ночам, чтобы полюбоваться небом, любил ходить по лесу, считал, что я един с ним… Что только он меня понимает, потому что помогает скрывать следы… Становится немым свидетелем моей злобы… В кармане я нащупал уже успевшее согреться от тепла рук лезвие – небольшой ножик, который я спрятал, когда почистил все мешки… Я хотел поймать Штрауса, когда тот уйдет из зоны видимости часовых и отойдет от окон своего дома. Я хотел наказать его за такое обращение со мной, как наказывал других тварей! Я хотел смотреть, как он извивается под лезвием ножа, будто уж на сковородке, как он просит меня о пощаде и такой момент наступил. Эта мразь вышла, чтобы отлить, чтобы попортить снег своей мочой… Сейчас он будет жрать этот снег, стоит мне только приказать. Он станет моей шавкой! Я убью его, а потом убегу в город!
Подкрасться было тяжело, потому что снег скрипел под ногами. Поняв бессмысленность моих действий, я побежал к нему, но он развернулся, не успев еще расстегнуть штаны. Его глаза ошалели – он увидел мое перекошенное от злости лицо, он увидел нож в моих руках! Меня не остановить! Я больше не бежал, я летел к нему, прыгая так, будто сейчас я спортсмен-олимпиец. Мне не было равных. Каждый взмах ногой разносил снег в разные стороны. Я закрыл глаза, предвкушая момент проникновения стали в его пока еще живую плоть. Я закрыл глаза и упал… Жгучий щипок оттолкнул меня от ненавистного Штрауса. По округе раздалось эхо, похожее на страшный кашель. Боль и жар все усиливались, я попытался охладить их снегом и увидел, что он стал красным.
«Он убил меня!..» в голове начали прокручиваться мысли о том, где я просчитался, ведь у него не было автомата.
Штраус подошел ко мне с пистолетом в руках. Я успел увидеть только совсем короткую и очень яркую вспышку и больше уже не видел ничего. Мысли не шли в голову – мыслей просто не было, они вытекали из черепа вместе с осколками костей. Я не хочу умирать!!!
;
7.
Где-то пятнадцать минут назад из кабинета вышел Штраус, оставив меня в крайне озадаченном положении. Чай уже остыл, не было смысла это перепроверять – я знал. Ненавижу холодный чай, его гадкий вкус возвращает меня в детство, когда родители, чтобы прокормить нас, рано собирались на работу и готовили завтрак для всей семьи. Вставая позже, мы с братьями ели уже холодную кашу и чуть теплый чай. Это означало, что мне нужно будет пройти несколько километров в прохудившихся ботинках, чтобы попасть в школу. Так я отморозил себе мизинцы… С тех пор я терпеть не мог сырой обуви и холодной еды.
Перебирая и упорядочивая рой мыслей, я выстроил порядок действий: взял трубку, крутанул колесо, набрав номер соседнего, девятого, полка и, дождавшись, когда гудки сменятся на голос, начал:
-Карл, здравствуй! Как твои дела?!
-Здравствуй, Пауль! Что-то срочное. -вопросительно ответили мне с того конца.
-Нет, просто хотел пригласить тебя сегодня на семейный ужин. Я надеюсь, что вечером у тебя нет никаких планов.
-Господи, Пауль, зачем звонить на рабочий для этого?
-А куда? У тебя есть другой телефон?
Он выдержал небольшую паузу и сказал:
-Пауль, мы с Кларой тут собирались… В общем, не сможем… Извини.
-Нет, меня такой ответ не устроит! -ответил я. -Мы уже очень давно не ужинали семьями! Жду вас сегодня в пять часов в Бисмарке! И чтобы не опаздывали, а то обижусь!
Он сделал еще одну паузу, но уже более долгую и, с интонацией снисхождения, произнес:
-Ладно, мы будем в пять…
Я положил трубку, и она издала небольшой звон. Наши телефоны прослушиваются – это можно сказать с уверенностью, потому что, во-первых, мы стоим в столице, а, во-вторых, в трубке во время молчания слышен едва уловимый треск и то, как пленка наматывается на бобину. Ну или просто мне кажется, что тоже не исключено, но лишний раз лучше перестраховаться, особенно, когда ближайшего твоего подчиненного раскрыли и вызвали на допрос. Но почему в такой официальной форме? Почему посреди дня и у всех на виду Штрауса вызывают в СБ? Безусловно, они точно знают о нашем заговоре, но разве такие меры не заставят нас действовать активнее? Или они хотят, чтобы мы закопошились и допустили ошибки? Вполне возможно так они и думают, ведь когда жизнь висит на нитке, можно забыть про осторожность и начать действовать громоздко, шумно, после этого нас можно будет ухватить за хвост, а может и не только за него… Но, как мне кажется, мы слишком опытны, чтобы ловить нас на такой банальщине. С другой стороны, на суете можно будет поймать наших шестерок – Штрауса, ведь, поймали. Внутри все же хотелось надеяться на то, что его вызвали для какого-нибудь пустяка и уже сегодня-завтра он вернется, но эти мысли были слишком оптимистичны и наивны. Тем более, кто знает, о чем он там говорил? Я хоть Эриху и доверяю, но такие действия могут вызвать подозрение со стороны остальных полковников – меня бы в любом случае попросили избавиться от Штрауса: если не убить, то просто отстранить с постоянным наблюдением, но и это потребовало бы слишком больших затрат – нужно было найти уже двух преданных мне человек, посвятить и одного из них заставить следить за моим бывшим приближенным, тем более всегда есть шанс на форс-мажор. Легче убить… В целом, дела для Эриха с обоих сторон складывались крайне печально: смерть от СБ или смерть от меня, даже не знаю, что хуже.
Все остальное время до пяти ходил, как на иголках. Принял решение, что пока на пару дней отойду от дел, чтобы утомить тех, кто вел за мной слежку, если они имелись, конечно и это не была крыса из моих подчиненных. Но кто другой мог знать? Если только Штраус рассказал, идиот… Подумав так где-то с час, позвонил своей Аде, предупредил, что в пять идем в Бисмарк вместе с Мютнецами.
-Пауль, где мы возьмем деньги?! Ты понимаешь во сколько нам обойдется этот ужин?!
Начала причитать жена, но я не слушал то, что она говорила дальше. Я только лишь дождался, когда она закончит и сказал:
-Одолжу у Сеченова.
И положил трубку. Она ненавидела, когда я так делал и потом мне точно придется долго извиняться и спать раздельно, но сейчас это не имело никакого значения – жизнь дороже. Собираться в каком-нибудь другом месте было бы не по статусу, а дома – опасно. Агенты не могли бы подслушать разговор, что могло только усилить подозрения. Накидав на небольшой бумажке все, что нужно было передать остальным, я не стал возвращаться к основной работе с писаниной: подождут денек – я, постоянно прокручивая в голове мысли о будущем всего нашего дела и наших семей, дождался четырех, взял немного купюр из тайничка, оставил Сеченова за главного, и, взяв машину, поехал забирать Аду с работы. Она уже стояла на крыльце своего предприятия и ждала меня. Никакого приветствия с ее стороны я, конечно же, не получил. Она даже не отрясла от снега ноги, когда садилась в машину, значит сильно обиделась. Поняв это, я уставился в окно и не говорил ни слова. Когда машина остановилась у входа в ресторан, я посмотрел на часы: четыре сорок пять – отлично.
-Приедешь через час, Сергей.
-Так точно, господин подполковник!
Внутри почти никого не было: только мы вчетвером и парочка, сидевшая к нам впритык. Женщина, которая явно не может позволить себе даже раз в месяц ходить в подобные заведение выглядела здесь, будто белая ворона. Неужели для такого рода заданий им в СБ даже одежду не выдают? Все приносят из своего крайне скудного гардероба, не говоря уже о косметике… Впрочем и ели они не то, чтобы дорого: какие-то салаты из зелени. Мужчины, к слову, выглядел получше своей партнерши, по крайней мере, со спины, потому что сидел он к нам именно так. Особенно пристально я не всматривался. Так, время от времени бросал косые взгляды, пытаясь понять точно ли это агенты и такой гардероб дал мне все ясно понять. С другой стороны и наша одежда выглядела не под стать заведению: повседневные платья и военная форма. Перекидываясь какой-то банальщиной о семье и рутине, мы провели так где-то минут сорок, что оказалось для меня крайне утомительно. Глазами я показал Карлу, что хочу уйти в туалет и он правильно понял намек. Пришел туда же через минуту. Без сомнений, агент последовал бы за нами и в этом промежутке, пока филер выждет небольшую паузу, пока дойдет до туалета, я передал Мютнецу записку. Все произошло, как я и ожидал. Тот мужичок тоже зашел в туалет и пристроился рядом с моим писсуаром. Несмотря на то, что моя часть миссии по спасению еще не родившейся революции была выполнена, выдыхать было еще рано. В СБ Штрауса уже, наверно, запытали и он точно выдал все, что знал. Как бы я ни надеялся, как бы не верил в Штрауса, увы, никто не выдержит пыток, особенно длительных. На завтра мне на работу пришло письмо, уведомляющее о смерти Штрауса. Причина – самоубийство по неясным мотивам, мне все стало предельно ясно. Каждый день после этого ужина я ожидал того, что ко мне придут. Неважно где: на работе, дома, в магазине или в туалете – рано или поздно придут. Мне было все равно на то, что я умру – к своей смерти я был готов, как только вступил в заговор, больше всего меня пугала судьба родных, судьба моей семьи. В один день я пришел домой и сказал, что они уезжают на юг, в Баварию, где у жены были родственники. К счастью, Ада даже не стала спрашивать почему я их туда отправляю, наверно потому, что до сих пор была на меня обижена или понимала, что что-то здесь готовится, ну или все вместе. На прощание она ничего мне не сказала, даже не поцеловала, единственное, что она сделала для меня – разрешила поговорить с дочкой, чему я благодарен. Я понимаю, почему она обиделась и она имело на это полное право, но по-другому я поступить не мог, пусть даже и подвергал их опасности. Есть вещи важнее, чем даже жизнь родных и хорошо, что они этого не понимают! Хорошо, что они не оказались и никогда не окажутся на моем месте.
И вот настал день, который мог бы решить все: день перед революцией. Они месяц готовили вооруженное восстание, подговаривали колеблющихся, искали поддержки у популярных активистов, желающих дорваться до власти, желающих наконец-то выйти из подполья. Утром мне на работу позвонил полковник Манников из седьмого полка и пригласил на день рождения своего сына, на что я моментально, не задумываясь, согласился. Встреча была назначена на шесть, до этого времени мне еще нужно было заскочить в универмаг и купить подарок. Новую шестерку я себе так и не нашел, потому что больше не видел настолько преданных мне людей, как Штраус, еще сыграло и то, что я отошел от дел, чтобы не навести филеров на правильный след и шестерка мне просто не была нужна. Тем временем на улицах стало очевидно, что армия что-то готовит, я был в шоке от такой безалаберности со стороны коллег – разрешить солдатам свободно бродить по городу с оружием – очевидная и очень глупая ошибка, которая могла бы привести к концу всего того, что мы так долго и усердно строили, но их это, видимо, не волновало. Очень пугающим казалось и то, что не только в армии, но и среди народа пошли пересуды о готовящемся восстании и ладно если бы это произошло за пару дней до начала, что тоже, в общем-то, опасно, но за две недели… Все это не давало мне покоя: получалось так, что, отойдя от дел на всего лишь месяц и расслабив хватку, я поставил под угрозу все то, к чему мы так долго стремились. И виноватым я считал именно себя, потому что моей идеей был отход от дел, касающихся революции, пусть даже и вынужденно. Я поленился организовать связь с другими полковниками и таким образом поставил нас под удар, доверив ответственную работу не самым аккуратным людям. Ведь в нашем деле все нужно соблюдать до мельчайших деталей: мы, по сути, оперируем сердце и любая дрожь в руках, пусть даже и малейшая, может привести к непоправимым последствиям – не в игрушки, ведь, играем, а государство подобные вещи не прощает никому, будь ты хоть трижды святой, желающий стране всего самого наилучшего, люди, которые уже попробовали власть, никогда ее добровольно не отпустят, будут искать малейшие лазейки, самые узкие щели и норы для того, чтобы хоть как-то влиять на народ, потому что жажда власти не отпускает никогда.
На дне рождения были все полковники со своими связными и каждый из них был в форме, один только я, как болван, приперся в пиджаке. Они вели себя так, будто не натворили дел, из-за которых нам придется отвечать головой, нет, они стояли в кругу, пили, ржали – увидев это, я был шокирован. Я стоял у входа и ошарашенными глазами глядел на все происходящее. В моей голове день рождения сына выглядел как прикрытие для тайного собрания где-то в подвале с очень ограниченным кругом людей. А здесь они обсуждали наши планы у всех на виду, не прикрываясь, активно контактировали со связными, успевшими засветиться где только можно… Позор! Самый настоящий позор! Через весь дом полковник Манников крикнул мне:
-Кернер! Проходи, дорогой, чего встал?!
Он кричал это и всячески жестикулировал, подзывая присоединиться к ним. Бокал с шампанским, который он держал, летал в воздухе в разные стороны, расплескивая часть содержимого. Быстро сняв верхнее, я в скором темпе подошел к компании и начал их отчитывать, как мальчишек за их разгильдяйство, но они только посмеивались. Перебив меня, полковник Паташов сказал что-то, что обескуражило меня куда больше, чем то наплевательское отношение, с которым полковники отнеслись к нашему делу:
-Господин… -осекся он и продолжил уже по-новому, обращаясь ко мне так, как я еще не слышал: -Гражданин полковник, СБ на нашей стороне! Мы завербовали Нарушковича.
Сначала я не поверил:
-Мартин Нарушкович?
-Он самый!
Громко сказал Манников и, так же громко рассмеявшись, хлопнул бокал игристого, а потом отправил своего связного за тем, чтобы тот набрал новый. От только что полученной информации по всему телу у меня проступил не то, что холодный – ледяной пот, будто меня бросили в снег после горячей бани. Захотелось сесть, потому что ноги уже не держали, меня взяла мелкая дрожь. Не ощущая земли под ногами, я начал падать, но Паташов вовремя меня поймал, чуть не порвав пиджак на подмышках. Откуда-то они приволокли стул и пока дети бесились на втором этаже меня внизу приводили в чувства. Первое, что окружающие, облепившие меня, как мухи, услышали было:
-Как он узнал?
Но никто не услышал мой вопрос и тогда я повторил его громче. Мне ответил Мютнец:
-Помнишь, мы обедали в Бисмарке?
Я кивнул.
-Ну так вот, на следующий день меня вызвали в СБ, Нарушкович.
Я издал протяжный стон отчаяния, подумав о том, что это именно я своим поведением сдал всю контору.
-Думаю: «ну все, приплыли!» А на деле он сам к нам подмазаться хочет, потому что ему самому эта дерьмократия к черту не уперлась. Кабинеты меняются и ничего не происходит, говорит, только людей больше сажаем, как рассаду и все!
Он рассказывал это с таким энтузиазмом, что чуть не захлебывался слюной.
-А ты не подумал, откуда он про нас знает? -грозно спросил его я.
-Да какая разница, Пауль, он на нашей стороне! -с недоумением ответил мне Мютнец.
-А если нет? Если он так сказал только для того, чтобы ты привел его к рыбе покрупнее? Откуда он вообще про все это знает?!
Взбешенно начал орать я, да так, что дети наверху успокоились и больше не прыгали, грохоча. Замолчали и заговорщики, и их жены, которые тоже уже были в курсе всех дел и стояли, обнимая за руку своих мужей, либо прячась за ними.
-Когда запланировано восстание? -уже спокойно продолжил я.
-Через две недели… -ответил Мютнец.
-В доме есть подвал?
-Зачем? У нас ни от кого нет секретов!
Сказал один из капитанов, шестерка Паташова, я даже не знал его имени, но посмотрел так, будто сейчас же собирался выбить его головой кирпичи из стены дома Манниковых. Не говоря ни слова, хозяин повел нас, полковников, в подвал, оставив посторонних наверху. В подвале было не очень холодно, скорее свежо, несмотря на то что его стены были полностью покрыты слоем снега, похожим на наледь в морозилке. Здесь лежали старые вещи, газеты, а у стены стоял стол и пару кривых табуреток, где мы и расположились.
-Переворот начинаем завтра. Все договоры с Нарушковичем недействительны, я лично со своим полком пойду штурмовать штаб-квартиру СБ.
В воздухе повисла долгая пауза, которую нарушил Мютнец:
-Вот ты, Пауль, спрашивал, откуда Нарушкович узнал о наших планах, но… Ведь это твоего щенка сцапали, а значит он и виноват.
Я знал, что так все и было, но не хотел ставить под угрозу свой авторитет среди других заговорщиков, ведь если бы я признал это вслух – я бы расписался в том, что неправильно подобрал человека для дела, а значит и в остальных вопросах я некомпетентен.
-Ты, Карл, хочешь сказать, что я чмо бездарное, не умею людей подбирать, я правильно понимаю?
Каждый из комитета прекрасно знал мой вклад в дело революции и каждый из них был, по крайней мере, до недавнего времени, уверен в том, что я все отдам на благо дела. Угрожать или сомневаться во мне приравнивалось выставлению себя клоуном, на что я и намекнул товарищу из девятого полка. Все так же молчали, уставившись на свои руки, сложенные в замок и положенные на стол.
-Кто еще из высшего состава знает о революции? -спросил я.
-Больше не должен знать никто… -тихо ответил мне Паташов.
-Но ведь они не слепые! Каждый день они проезжают по всему городу в Дом собрания в Лерте. Мимо славянских районов, мимо твоего полка, господин или ка вы уже там договорились? Гражданин? Паташов.
Я ругал их, будто непослушных мальчишек, воровавших яблоки у старого соседа, хотя и было за что. Несмотря на это, мне было как-то стыдно что ли… Стыдно скорее не от того, что я сейчас находился в прохладном подвале дома, в котором проходил детский праздник, нет, стыдно за то, что мне приходилось отчитывать великовозрастных коллег, решивших поиграть, именно поиграть, в революцию. Они считают, что если большой дядька на их стороне, то дело закончено, но нет. Я был полностью, на сто процентов уверен в том, что такое поведение Нарушковича говорит лишь только о том, что он хочет выследить всех нас, а не двух-трех и всех нас публично судить, а потом – на веревки и болтайся сколько хочешь. Ты никогда не можешь знать, что в головах у таких людей и поэтому должен делать все, чтобы не допустить их присутствие вблизи. А мои болваны подпустили его ближе ватерлинии…
-Не кипятись, Пауль, что ты предлагаешь? -спокойно спросил Манников.
Я встал из-за стола и начал свои тираду:
-Прежде чем расскажу план, я хочу донести до вас простую мысль. Каждый из вас – достойный и надежный человек, раз сидит здесь. Каждый из вас любит свою страну и готов отдать жизнь за нее, но готовы ли на это ребята, которых вы ведете в бой? Понятны ли им ваши мотивы и идеалы? Захотят ли они держать копье, как только на них помчится лошадь или они бросят все, проредив строй? Нам важен каждый! И мы с вами ответственны за жизни каждого, кто взял оружие в руки и пошел за нами. Они нам верят, они верят в нас! Мы не можем предать их доверие, думая, что это все игрушки! Нет, на кону жизни сотен, если не тысяч. Каждый, кто пойдет за нами – рискует, пусть до конца этого не осознает. Революция – это не шутка… Граждане.
Кто-то смотрел на меня, кто-то смотрел сквозь меня, кто-то уставился в стол, скрестив руки на груди, видимо, от холода или от того, что он и так знал эти не прописные истины, а я ему все еще раз разжевал, будто ребенку, но это необходимо было сделать. Не садясь, я чертил пальцем на столе карту города и проговаривал план того, что произойдет завтра.
-Что касается завтрашнего дня… -продолжил я, выдержав небольшую паузу. -Я вместе со своим полком займем Отопительный и окружим штаб-квартиру СБ. За нами Север, Варенвальд, Центр и Пауднёвы бильд. Манников, за вами Херенхаузен, Ален-Баден, Линден и Рикленген. Соответственно, вся инфраструктура, промышленность и части гарнизона, которые там – тоже ваши. Паташов – за вами славянские кварталы на Северо-Востоке до Зюд-Шпур. Всю, что южнее – Мютнецу, но у тебя, Карл, на этом не все. Ты лично должен будешь арестовать правительство в Зенде. Операция начинается в одиннадцать, чтобы депутаты и Комитет уже были в Доме.
-Что будем делать с лояльными генералами? Они сложа руки сидеть не будут! -возразил Манников.
-В Штадтагене есть наши люди? Рабкомы, профсоюзы, Союз Борьбы на нашей стороне?
-Недавно были на нашей, но уже почти неделю от них нет вестей! -возмутился все тот же Манников.
-Значит так… Когда займем телеграф, нужно будет выслать им информацию о начале революции и о том, что мы отправим в город две наших роты и танк. Танк я отправлю свой, пойдет одна моя и твоя рота, Илья!
Я посмотрел на него, но Манников не выражал никаких эмоций.
-Они должны стоять до последнего, уж на это я надеюсь, поэтому выбери своих самых надежных.
-Что будем делать с добровольцами? -спросил меня, но при этом обращаясь к центру стола, Мютнец.
-А вы и добровольцев успели понабрать?! -ошарашенно спросил я.
-А как же? Естественно!
Я сел, взявшись за голову.
-Сколько? -спросил я.
-Пока что две роты.
-Ладно, одна пойдет со мной, а другая с Паташовым. Еще вопросы?
-После всего этого, я так понимаю, придерживаемся плана, установленного месяц назад? -уточнил Манников.
-Да, взяв город, ведем своих в пригород, чтобы отразить атаку лояльных. Ну что, все за?
Из-за стола встал Карл и будто бы навис надо мной, начав вести со мной дебаты.
-Ты все сказал, Пауль?
-Да, все.
-Тогда тебе наконец-то нужно понять, что не ты один здесь принимаешь решения. У каждого сидящего здесь есть свои интересы и своя голова на плечах. Каждый из нас хочет, чтобы было пролито как можно меньше крови. Каждый, но не ты, Пауль! Просидев месяц в неведении, в изоляции, которую сам себе ты навязал, ты не знаешь, что произошло за этот месяц. А мы знаем… И мы делали все, чтобы это произошло. Делали все, чтобы Нарушкович был на нашей стороне, а теперь пришел ты и говоришь, что его нужно убить, пока он нам верит? Пауль, ты ли это?!
-Как можно верить тому, кто убивает наших людей?! -уже не выдержал я и ударил кулаком по столу.
От моего удара вздрогнул Манников и, решив, что споры будут долгими, встал из-за стола, подошел к выходу из подвала, открыл дверь и скомандовал:
-Чаю нам! И обогреватели! Живо!!!
По ту сторону дома закопошились, их ходьба и беготня была слышна в подвале, так как его потолок был полом для первого этажа. Тем временем споры не утихали.
-В тебе говорит жажда мести, Пауль! -продолжал Мютнец. -Но он не мог поступить иначе! Твой парень погорел на чем-то, его нужно было нейтрализовать, иначе это вызвало бы подозрения свыше, что ни ему, ни нам не нужно! Поверь, он сделал лучше для нас всех!
-А если твой недоносок обломается на чем-то?!
Я пытался говорить громко, но не кричать. Мой тон голоса был больше похож на очень громкий шепот. Шепот, которым пытаются скрыть крик.
-Если твоя жена вдруг проболтается подружке и ее повяжут – это тоже будет необходимой жертвой?!
-При чем тут моя жена?! -уже не сдерживаясь перешел на крик Мютнец.
-А при том, Карл, что, забрав у нас Штрауса Нарушкович дал ясно понять, что будет с остальными. Он будет забирать нас по одному, оправдывая это тем, что кто-то из нас накосячил, чего на самом деле не было и вы будете ему верить. Он будет все тянуть и тянуть, будет просить отложить начало восстания, чтобы задушить его в зародыше… А может быть кому-то он пообещает помощь в достижении власти и этот кто-то безоговорочно ему поверит, предав остальных…
-Это ты на кого намекаешь? -возмутился Карл.
-Я не намекаю. Я проговариваю возможные варианты.
В дверь постучали, и Илья разрешил войти. В подвал зашли полковничьи шестерки с термосами, кружками и тепловентилятором на ядерной батарейке, достать такой было почти нереально, но у Манникова он откуда-то был. Кроме вентилятора нам принесли грелки, которые каждый из нас засунул под китель, закрепив на животе ремнем. Споры действительно продолжались долго, Манников и Паташов колебались, не могли определиться с выбором, потому что действительно не хотели кровопролития, но и видели возможный обман со стороны Нарушковича и даже несмотря на это им не хотелось допустить того, что они бы вышли против СБ, но никакого обмана на самом деле не было и Мартин играл чисто, надеясь на нас. Тем не менее, спустя три часа упорной борьбы за умы, победила моя позиция: убрать СБ с дороги и занять город, а потом укрепиться в пригороде и ждать неминуемого наступления лоялистов.
 
***

-Нам нужен надзорный орган! -чуть ли не во весь голос кричал Мютнец, пытаясь быть громче фонового бубнежа.
Заседание революционной верхушки проходило уже около пяти часов и не собиралось прекращаться, но, что самое главное, за эти пять часов мы так ничего и не приняли. Свергнув старый режим, наконец-то стало ясно, что мы слишком разные, и наши цели тоже. Вместе с полковниками мы организовали квартет, который пытался отстоять общие интересы. Мы находились между двух огней: одни, кого вел Союз Борьбы Трудящихся Масс, желали национализировать все производство, немедленно начать экспроприацию имущества и излишков пищевой продукции для того, чтобы передать все это фронту, которого пока что еще не было, но который, по их мнению, обязательно будет, так как Бонапартисты не смогут не отреагировать на такую привлекательную ситуацию, а значит – всеобщая мобилизация и создание трудовых лагерей и армий, а для этого был необходим надзорный орган, с чем мы согласились. Кроме того, они хотели забрать все имущество у промышленников и лавочников для того, чтобы направить его на нужды революции.
С другой стороны находились крупные промышленники и банкиры. Их сильно возмущало то, к чему призывали Массовики, но среди них не было единого мнения: кто-то хотел продолжить революцию, в надежде на то, что сможет нажиться; кто-то решил революцию останавливать, так как правительство, как-то насолившее именно ему, было арестовано и ждало показательного суда, а значит – дело сделано, но мы не могли оставить все вот так. Много кто из них и вовсе не выдел своей выгоды в нашем мероприятии и присутствовали здесь только для того, чтобы сдерживать революцию и не дать ей уйти в кровавое русло, но были и те, кто действительно хотел революции, но хотел ее для того, чтобы добиться большей власти, чем обладали сейчас.
Очевидным было то, что действовать необходимо жестко, но при том нельзя было переусердствовать. Каждый из них, получив больше власти, начнет избавляться от врагов, революция пожрет своих сынов и, скорее всего, меня ждала та же участь, но я знал, на что иду. Знали ли об этом остальные? Задумывались ли? Не важно, это их дело. В такие моменты, моменты, когда жизнь висит на нитке, нужно думать в первую очередь о себе, а не о других, потому что ты себя знаешь. Знаешь, что сможешь что-то сделать, а за других ты сказать не можешь. А если ты знаешь, что ничего не можешь сделать – лучше умри, чем живи в позоре, тогда я придерживался таких принципов.
Естественно, никакого компромисса между двумя этими силами не могло быть, но мы пытались сделать все возможное для того, чтобы найти хоть какие-то точки соприкосновения, потому что времени у нас было в обрез. Спустя пять часов бесполезных споров стало ясно, что ничего хорошего из этого не выйдет, но нам нужны были деньги и, при этом, нужно было доверие со стороны иностранцев, потому что они могли почуять от нас приближающуюся угрозу, если бы мы начали отсекать головы направо и налево.
-Нам нужен надзорный орган!
Все кричал и кричал Мютнец, но его никто не слышал. Гул не прекращался. Депутаты чуть ли не в драку лезли от того, что были не согласны друг с другом. И самое главное, что за пять часов никто из них не утомился. Первым не выдержал я. Уже на третьем часу было все понятно, но товарищи сдерживали меня, уверяли, что смогут успокоить и найти компромисс – не смогли. Я вышел, подозвав остальных полковников и, отойдя с ними на расстояние, где балагана уже не было слышно, я сказал:
-Я так понимаю, что ничего у вас не получилось!
-Да ты сам видел, Пауль, они будто с цепи сорвались! -причитал Манников.
-Что будем делать? Есть идеи? -спросил я.
Уже осипший от крика Мютнец тихо, держась за горло, прошептал:
-Нам срочно нужен надзорный орган! Нам нужен Военная, Хозяйственная коллегия, и орган, способный изымать имущество для его перераспределения, а иначе нас всех здесь повесят!
-Ты прав, Карл! -сказал я. -Еще предложения?
-Нужно приспособить под себя инфраструктуру и всю промышленность. -подхватил Паташов. -Массовики правильно говорили, что промышленность надо национализировать… Хотя бы на время. Нам нужно быть уверенными в том, что заводы просто не встанут, отказавшись выполнять заказ, потому что владелец перехотел нам помогать. И платить владельцу нам нечем…
-А банки что? -спросил Манников. -Деньги нам как ни крути нужны, но ведь банки нельзя национализировать, а дадут ли они нам кредиты?
-Мы выбьем из них кредиты, но сверх меры трогать не будем.
Согласившись на том, мы направились к залу, где еще вчера заседали Комитетчики, а сейчас велись бессмысленные споры людей, дорвавшихся до власти, которая была им не по зубам. По дороге я нашел пару охранников, которых взял с собой. Широко распахнув двери, мы вошли внутрь зала и, согнав какого-то оборванца с трибуны, встали на сцену, возвышающуюся над залом заседаний. Я зашел за трибуну и начал речь:
-За пять часов собрания конструктивного диалога между вами не выстроилось, поэтому, выслушав каждую из сторон, мы с остальными членами…
Я посмотрел на полковников, стоявших по бокам от трибуны, не зная, как назвать наш кружок самодеятельности и вспомнил первое, что пришло в мою голову, говоря о собрании четырех:
-Квадривиума решили поступить следующим образом: в кратчайшие сроки будет создан надзорный орган, охраняющий революцию. Также будут созданы коллегии, ответственные за оборону, хозяйство, инфраструктуру и промышленность. Что касается вопроса промышленности – любой завод, производящий жизненно необходимые ресурсы, отныне и до конца революции принадлежит государству. Это значит, что их владельцы получат свои заводы обратно в собственность только после окончания боевых действий, вместе с заводом будет выплачена компенсация. Банки и их имущество объявляются неприкосновенными, но за ними будет усилено наблюдать надзорная организация. Также на время боевых действий из числа заключенных, а также добровольцев будут созданы трудовые отряды. На время боевых действий, помимо этого, вводятся неоплачиваемые сверхурочные. Все заявления вступают в силу с этого момента. Никакие претензии и поправки не принимаются!
Все время, пока я говорил зал замер и каждый слушал мою речь, не отрывая взгляда от моего же рта. Иногда депутаты смотрели на других полковников, переводили взгляды на охрану, но не смели меня перебить, но только я закончил спич – зал загудел еще громче, чем было до этого, будто мы разворошили рой ос и теперь стоим перед ними со спущенными штанами, а они смотрят на нас и ищут куда можно ужалить, чтобы мы их не прибили, а ведь можем! Можем и прибьем этих сволочей только они тронутся! Первое время еще ладно – пусть говорят, что хотят, но делать… Если только увидим хоть какие-то поползновения – на ветку. Они, видимо, тоже это прекрасно понимали. Среди многих голосов я улавливал призывы к нашему аресту, что было очень смешно, потому что армия была нашей, а только что созданные отряды милиции находились под моим непосредственным руководством. Лишь только банкиры сидели молча и что-то обговаривали между собой. Это было так мило: некогда кровно враждующие банкирские кланы решили зарыть топор войны и сплотились, но против кого? Против нас что ли?
Выходя из зала, я приказал охранникам до моего приказа никого отсюда не выпускать, для этого решено было удвоить охрану. Да, такие меры могли бы и, безусловно, обозлили массы, которые представляли эти люди, но их свобода была для нас намного опаснее, чем группка недовольных, тем более, ничего криминального мы с ними не делали: не били, не душили – все в рамках закона. Естественно, депутаты на нас тоже обидятся и их поддержки нам ждать не стоит, потому что мы лишили их возможности захватить власть в свои руки. Особенно этому будут недовольны те из толстосумов, кто представляет рабочих, но это чуть позже, а пока нас ненавидят все промышленники. Ну и пусть! Этих тварей давно пора было прижать к ногтю – они из тебя все соки выжмут и не сжалятся, пусть ты подыхать будешь: собственный комфорт важнее чужих жизней – но даже несмотря на это, после всего, что нам предстоит, фабрики придется им отдать, без этого к нам не придут иностранцы, чей капитал у нас тоже немаленький. Получается так, что для выживания нужно испортить отношения со всеми, не искать компромиссов, бороться за жизнь и власть, как угодно, чем угодно, используя кого угодно – лишь бы остаться живым и при скипетре с державой. В этой борьбе не должно быть принципов и морали, в борьбе нет и не должно быть ничего, кроме желания выжить и доминировать, желания находиться сверху! Это главнейший природный инстинкт, инстинкт борьбы за власть и желания власти!
Выйдя в холл, оказалось, что на улице уже хорошо так стемнело.
-Граждане, а сколько времени? -спросил я.
-Пять минут девятого. -взглянув на часы ответил Паташов.
-У вас еще есть время, чтобы все обсудить? -спросил я.
Все только кивнули, и мы сели в кресла и на диван рядом с гардеробом, предназначенные для ожидания.
-Теперь они всех нас ненавидят… -сказал в сердцах Манников.
Ему действительно было от этого грустно, он даже опустил голову и пальцами прошелся по волосам, сомкнув руки на затылке.
-Не все! Нам нужен временный союз с массовиками. -ответил Паташов.
-Зачем нам союз с этими проходимцами, если на нас еще не взъелись банкиры? Кланы могут раздать кредиты, а если мы подружимся с массовиками, они от нас отвернутся. -моментально ответил Мютнец на такой выпад своего товарища.
-Да, могут! Но сейчас для нас важнее поддержка масс, чем деньги. Кредиты важны, но деньги – не первостепенный вопрос, нам куда важнее доверие горожан для избежания нового восстания. -сказал я.
-Хорошо, поддержат нас массы, а дальше что? На какие шиши нам закупать уголь на отопилку? Может у вас в карманах есть по паре сотен тонн угля? Или торфа? -опять воспротивился Карл.
В его словах был рационализм, но он до сих пор не понимал главного:
-Тебе не понадобятся ни торф, ни уголь, ни тепло, потому что, если у нас не будет поддержки населения, ты будешь греться в аду. Карл, нас с тобой повесят в первую очередь, как предателей революции. Неужели ты не понимаешь, что нельзя подавить восстание, если располагаешь только дивизией и двумя ротами сопляков, ожидающих нападение врага на западных подходах.
Он замолчал, опустив голову.
-Нам нужен временный союз! -громко сказал я. -Вре-мен-ный! И точка!
Выждав длинную паузу и не дождавшись возражений, я кликнул одного из охранников и приказал ему отпустить рабочих и привести их к нам. Через несколько минут томительного ожидания двери открылись и по коридору разошелся гул многих недовольных голосов, направлявшихся к нам. Мы все встали, чтобы ни в коем случае не показать наше превосходство или пренебрежение, ожидая прибытия депутатов. Из общего топота ботинок начали выбиваться скорые, а значит, мелкие шажки. В глубине плохо освещаемого коридора впереди толпы стал виден толстоватый и низкий, с короткой седой бородой и длинными, для мужчины его возраста, волосами. Он чуть ли не бежал сюда, что смотрелось не пропорционально его весу – он, хотя бы, должен был запыхаться, но нет, этот господин чуть ли не налетел на меня и начал угрожать:
-Нет, вы что о себе возомнили?!! Кто вы такие, чтобы нам приказывать?! Я вас спрашиваю!!!
Он был похож на толстого дерущегося петуха и, хотя выглядел он довольно смешно, все же мы не решались его приструнить, потому что не хотели портить отношения с остальными депутатами от рабочих.
Увидев то, как этот толстый человечек на нас налетает, его товарищи, выкрикивая «Коля! Николай!», помчались к нам и пытались успокоить налетающего революционера. В порыве ярости он, было, начал махать кулаками и даже зарядил одному из своих. На этом шутки кончились: поняв, что он только что сделал, Коля охладил свой пыл и извинился перед товарищем по «борьбе».
-Как это понимать? -спросил у массовиков я.
-Это вы нам объясните, как понимать вашу выходку? Это же абсолютно возмутительно! -не унимался Коля, но теперь только на словах.
-Если вы сейчас же не извинитесь за свое разнузданное поведение, мы будем вынуждены пойти на крайние меры…
Толстяк захотел меня перебить, но товарищи сами решили его сдержать, потому что я, очевидно, не закончил. В разговор вмешался Паташов, добавив от себя во время паузы:
-Вы сначала дослушайте! Мы тоже не хотим кровопролития, но, если вы уйдете сейчас, вы не оставите нам выбора!
Представители рабочих стали более сговорчивыми после этих слов. Осмотрев их теперь в близи, мне стало еще более противно иметь с ними хоть какие-то дела: каждый из них не был, по крайней мере, не упитан – все из них либо имели лишний вес, либо стремились жир приобрести, что было заметно по их откормленным щекам. Костюмы же у них были хорошо отстираны и выглажены, будто только-только пошили и втиснули этих слизней туда, при том, что воротники были им так узки и так давили на горло, что засаленные складки кожи торчали, придавленные рубашкой. Только пара человек из них действительно были походи на людей, заинтересованных в благе работяг и было очевидно, что им противно находиться среди этих жаб. Я давно знал, что банды спонсируют профсоюзы и рабочие партии, но наивно предполагал, что все деньги, по крайней мере, большая их часть, уходят на терроризм, но нет, я ошибся – все деньги ровным слоем жира оседали в животах и подбородках профсоюзных и партийных бонз. И как бы не было противно, ради сохранения того, чего мы достигли, придется разговаривать и с ними, но есть ли от этого толк? Ведь они полностью сидят на криминальной игле, кормятся деньгами с наркотиков, убийств, подпольных казино. По крайней мере, стоило заручиться их временным и шатким доверием, верой в то, что это они контролируют ситуацию. Верой в то, что они смогут воспользоваться нашей наивностью и вонзят нож в спину, но мы будем первее. Мы убьем каждого из них и поставим на места подстилок мафии верных нам людей, но это потом, а сейчас нам нужно хотя бы временное перемирие. Я начал говорить:
-Нам хорошо известно, что вы – одни из самых могущественных людей в этом городе, потому что у вас есть то, чего нет у остальных – доверие рабочих. Сейчас они негодуют и это негодование вы можете направить в любое русло: вы можете как спасти революцию, так и убить ее в зародыше. Мы с вами, на самом деле, хотим одного и того же, но разными способами: мы хотим блага для всех и особенно для малоимущих. И раз у нас одна цель, то почему бы не объединиться и не использовать сильные стороны друг друга в благих целях? У нас есть армия и милиция, у вас – народ. Заметьте, мы прислушались к вам и взяли именно вашу позицию за основу новой революционной доктрины, мы воюем на одной стороне, против одного врага, который прямо сейчас идет сюда с западной границы, поэтому мы предлагаем вам не пытаться сожрать друг друга, а разбить нашего общего врага и уже потом решать разногласия.
-А что касается продолжительности рабочего дня? И почему вы не тронули банкиров?-спросил рыжий и, в отличие от остальных, худой мужчина.
-Касаемо рабочего дня: он не может быть нормирован и поэтому у нас была формулировка о неоплачиваемых сверхурочных, потому что на дворе война. Если мы где-то ослабим, значит враг где-то усилит, мы не можем себе этого позволить, потому что в нашем распоряжении пока всего один город и его окрестности, пусть и промышленно развитые, но в пределах Хохбрега и подконтрольных нам территорий есть только одна АЭС, этого никак недостаточно! Нам нужно больше энергии, иначе производство встанет, а мы замерзнем. Нужно выжимать из ситуации все для победы. Касаемо банкиров: их мы тронем в крайнем случае, прикрываясь кредитами, а значит, придется все вернуть. Мы не можем иначе, иностранцы решат, что мы отморозки и не захотят иметь с нами дел.
-На таких условиях союз невозможен! -крикнул Коля и ткнул своим пальцем воздух в нашу сторону. -Что мы, по-вашему, должны сказать народу?! Потерпите еще годиков так пять, пока война не кончится?! -Народ устал от работы, его запрягали, как вола и молотили бизунами! Ему нужен отдых хотя бы в неделю, чтобы они вам поверили!
-Мы не можем дать им и дня… -вздохнув, сказал Манников.
-Вот поэтому никакого союза и не будет! Вы просто не знаете, как распоряжаться ресурсами, революционеры херовы! Пойдемте, друзья, они еще не готовы к разговору!
Мы не стали препятствовать, потому что это выглядело бы так, будто мы находимся в слабой позиции, но было совсем наоборот. На удивление, ушла только небольшая кучка самых толстых. Остались только те, кто хотел говорить – таких было большинство.
-Посоветовавшись с товарищами, -спокойно сказал тот рыжий, -мы пришли к выводу, что нам выгодно ваше предложение, но только на таких условиях: нормированный рабочий день вводится ровно тогда, когда угроза в виде Ситова исчезает!
-Вам уже доложили обо всей актуальной информации? -спросил Мютнец.
-Вас это касаться не должно. Будем честны, нам неприятно работать с вами, но вы единственные, кто могут предложить хоть что-то вразумительное…
Мы немного помолчали, а потом рыжий продолжил:
-Плужников завтра выведет людей на улицы, это точно. После этого мы исключим его из партии и каждого, кто пойдет за ним и запишем в раскольники – приговорим к политической смерти. Я думаю, что вашему надзорному органу он и его сторонники будут интересны, но просто так до него не доберетесь – он под Уксусом и его бандой, причем очень плотно. В общем, что-то сделать мы попытаемся, но обещать ничего не можем – нужно говорить с Уксусом.
Мютнец, было, уже дернулся, чтобы сказать что-то, что могло разрушить наш шаткий союз с рабочими, но я остановил его, придерживая рукой. Я посмотрел в его глаза – они были наполнены злостью и недоумением. Не давая сказать ему слова, я развернулся к рыжему и произнес:
-Предлагаю на этом наш диалог и закончить! Мы благодарны за вашу сознательность и мудрость!
Я протянул рыжему руку и спросил:
-Как вас зовут?
Он крепко пожал ее и ответил:
-Курт Кильмех!
-Пауль Кернер! -ответил я.
Он разжал руку и позвал остальных к выходу. Одевшись, они неспеша вышли на улицу, постоянно переговариваясь между собой, тем самым создавая невыносимый гул. Как только дверь вестибюля закрылась, это жужжание прекратилось.
-Что делать с остальными? -спросил у нас охранник.
Мы решили отпустить остальных, перед этим извинившись за такой поступок, объяснив его тем, что эти меры были вынужденными и приняли мы их с большим трудом и нежеланием, прислушавшись к мнению каждой фракции и приняв решения, необходимые для конкретной ситуации – в общем, банальщина.
Домой заезжать не стал – лучше переночую на работе. В эти дни ночи все равно будут бессонными, засыпать дома нет смысла – вызовут в штаб полка, а на Сеченова надеяться я не хотел – у него здесь семья, пусть лучше проведет время с ними, бедолага, и так весь день за меня отдувался. И пусть кто-то считает его гнилым, мне кажется, что Александр – тот человек, на которого можно положиться полностью, но я никогда бы не стал подвергать риску его и его семью. Пусть он может и обиделся на это, считая, что я ему не доверяю, но это не так! Я люблю его и считаю хорошим другом, поэтому я не мог позволить себе посвятить Сашу в наши тайны – слишком опасно. Иногда лучше до определенного момента не знать ничего, чем знать обо всем и ходить, будто на иголках, ведь такое поведение всегда заметно. Сказать честно, я волновался, ведь с полудня мне ничего не докладывали: что происходит на границе, как обстоят дела в городах, вставших на пути Ситова, что у нас в пригородах, все ли готово? Я находился в неведении, что сильно меня угнетало, но даже несмотря на это, мной было решено ни в коем случае не падать духом, ведь Сеченову я доверял, он смог бы решить любую задачу без меня, потому что был талантливым полководцем, но перепроверить его труды стоило, ведь сторонний и свежий взгляд всегда лучше замыленного монотонной работой глаза! С другой стороны, мне нужно было думать, что я буду делать с массовиками-раскольниками, ведь они находились под патронажем Уксуса, который каким-то образом смог сохраниться в криминальном мире, что для меня было очень странно – Нарушкович со своей конторой вычистил вообще всю организованную преступность не то что в городе – в Республике, потому что его система была отлажена идеально и он не боялся ничего: ни кровью руки запачкать, ни обмануть наивных авторитетов – но этот… Может быть, Мартин оставил его специально, чтобы тот сливал СБ каждого, кто решит сунуться в организованную преступность? Да и слить обычного бедолагу, решившего на безденежье заработать кражами или убийствами для Уксуса с его бригадой не было чем-то зазорным? Вероятнее всего, так и было. Семен с бригадой сидел и не отсвечивал, занимаясь мелкими делишками вроде крышевания профсоюзов или торговых точек, но на большее, до нынешнего времени, он способен не был. Нет, что касаемо криминала, были и другие влиятельные лица, но влияли они не через связи, а через террор: первые верили, что счастье народное можно обеспечить при помощи дороги из трупов чиновников, но их быстро накрыли, даже несмотря на то, что их конспиративная система была настроена практически идеально, все-таки удалось поймать одного из организаторов благодаря чистой случайности, он-то и раскололся. Другие – просто отбитые наглухо шизики, обитающие где-то на юге, в старых шахтах – Церковь подземного пророка или как-то так. В общем, идиоты поклонялись червям и прочим ползучим, принося им в жертву людей. Жуть! Справились очень легко – взорвали входы и выходы во всех старых шахтах, но говорят, что они прорыли новые пути и все так же воруют детей, стариков и беременных – в общем тех, кто не может дать отпор.
Решено! Сегодня смотрю работу Сеченова, а завтра еду к Уксусу, но для этой встречи нужно поспать, так что небольшой диванчик, перенесенный из развлекательного зала в мой кабинет, составит мне отличную компанию! Как только я приехал в штаб, сразу же потребовал положение дел и обнаружил, что Сеченова нет на рабочем месте, а сводки приходили ужасающие. Это повергло меня в шок, ведь человек, один из немногих, кому я доверял, оказывается меня предал!
-Куда уехал Сеченов?! Почему покинул пост?! Почему не доложили мне?! -кричал я на своего секретаря, а тот лишь содрогался.
-Где секретарь Сеченова?! -не останавливался я.
-На передовой, он с ним туда поехал… -еле слышно ответил мне этот парниша.
-Что?!
От этих слов у меня глаза на лоб вылезли. Вот это действительно было шокирующей новостью!
-Куда он поехал?!
-В Дедензен…
-Куда?!!
Дедензен – передовая. По тем данным, которыми обладал я и, по всей видимости, Сеченов, на эту станцию должен быть нанесен один из основных ударов, потому что Ситов разделил свою дивизию и так как под Банторфом стоял Штраус, которого подполковник терпеть не мог из-за своей глупой и ошеломляющей ревности, он решил поиграть в героя. Доказать, что он не хуже моего адъютанта. Ну пусть играет, только я ему пистон вставлю!
-Набери мне Дедензен, срочно! -крикнул я секретарю, и он начал крутить колесо телефона, ожидая услышать Дедензен на том проводе.
 «Пусть понервничает!», подумал я. «Решил быть героем – будь им до конца!»
Секретарь соединил меня с тамошним радистом.
-Гражданин полковник! -отозвались с того конца.
-Майора Сеченова к трубке, живо!
-Но он ведь подполковник…
-Ты спорить со мной вздумал, сынок, а ну зови майора, а то я тебе эту трубку в сраку запхаю!
Через минуту или полторы я услышал запыхавшийся голос Сеченова, он, очевидно, сильно волновался и бежал к телефону сколько было сил.
-Ты героем себя возомнил, Александр?! -не ожидая приветствия, накинулся на него я. -Это война, здесь шутки не шутят!!! Какова была твоя боевая задача?!
-Но я… -начал было оправдываться он.
-Молчать! Тебе слова не давали! Твоя боевая задача – смотреть бумажки и назначать роты на горячие точки! Укреплять! А потом все передавать мне, тварь! Ты кем укреплять Дедензен собрался?! Жопой своей, ты, чмошник?! Значит так! В звании ты понижен, Штрауса я повышаю до майора, вы в равной ситуации теперь, раз ты побоялся, что его запомнят, как героя, а ты с краю останешься. Теперь слушай меня сюда! Даю тебе приказ: ни шагу назад. Если узнаю, что кто-то из твоих взят в плен или кто-то бежал с поля боя – убью, из-под земли достану и этими руками задушу! А что касается твоей семьи, если сдохнешь – им помогать не буду, ты уже взрослый, сам решение принял! А то ишь ты! Шашкой с голой жопой машет!!! Я тебе голову оторву, Саша, только явишься! Ты понял меня?! -уже было выдохся я.
Та сторона молчала, тяжело дыша в трубку.
-Не слышу! -сказал я.
-Так точно! -ответили мне оттуда.
-А теперь доложи обстановку в Дедензене.
-Пока тихо…
-Ну тихо, так тихо! -кинул ему я и положил трубку.
Слушавший все это секретарь был удивлен – он не ожидал услышать от меня подобное, потому что чаще всего я подходил ко всему с холодной головой, но ситуация требовала не остужать котелок.
-Набери Банторф. -уже спокойно сказал я мальчишке, и он засуетился, набирая роту Штрауса.
-Банторф на проводе! -громко сказал парень и я снял трубку.
На той стороне сразу принял Штраус.
-Господин полковник!
-Уже гражданин, пора тебе переучиваться Эрих! -спокойно и больше в шутку сказал я.
-Прошу прощения.
-Ну как у вас там дела, что слышно?
-Дела жарко. -абсолютно спокойно и холодно ответил он. -У меня один диверсант и где-то вдалеке слышен рев двигателя, как будто трактор.
-Дела… Это не трактор, сынок, это танк… Наш танк.
-Не, что танк я знаю, но, что наш! -с великим удивлением ответил Эрих.
-Я отправлял танк в Штадтаген, видимо… А что у тебя с диверсантом?!
-Контр рев, напал на меня с ножом, когда я отлить выходил, так меня пистолет спас, который я у водилы одолжил и забыл вернуть.
-Везет тебе, значит, Эрих! Не сегодня тебе судьба помереть.
-Это мы еще посмотрим! Может и сегодня. -так же спокойной отвечал он.
-Не говори так! Наши гробы еще не срубили, их в лесу ласкает ветер!
-Хотелось бы верить, гражданин Кернер, очень хотелось бы.
-Ладно, Эрих, держитесь там! Не падайте духом! У меня на вас только вся надежда, не подведите!
-Постараемся!
-Я тебя, Эрих, кстати, в майоры повысил, а Сеченова до майоров разжаловал, он в Дедензен поехал геройствовать, так что есть ради чего жить теперь!
-Это точно! -усмехнулся он.
-Ладно, не раскисайте там! Буду молиться за вас!
-Тогда до связи!
Я положил трубку с улыбкой на лице, но она скоро сошла. Я прекрасно понимал, что у Сеченова есть большие шансы выжить, но у Штрауса… Все осложнял мой танк, а подкреплений или хотя бы банальный гранатомет я послать больше не мог – ослабил бы тыл для Плужникова. Внутри все разрывалось, но в душе оставалась греющая вера в то, что все будет хорошо, все обойдется…
;
8.
«Утра они, видимо, решили не дожидаться», подумал я, положив трубку, после разговора с Кернером. И очень странно то, что Ситов не дал своим солдатам отдохнуть в эту ночь после марша и захвата революционных городов. По крайней мере, один сильный противник у них был: танк – но остается вопрос каким образом лоялисты смогли его захватить. Неужели экипаж сдался? Хотя, я бы поверил и в то, что танкистов пленили, когда они сидели в какой-нибудь Штадтагенской рыгальне. Кроме того, разделять дивизию было, на мой взгляд, крайне безрассудно со стороны знаменитого генерала. Может быть так он рассчитывает прорваться хоть где-то? Больше шансов пусть даже и на малый прорыв, который можно будет поддержать, отведя войска, чей штурм идет хуже. Тоже как вариант. Что там ехать от нас до Дедензена? По трассе – минут 15, но, учитывая то, что снег в последние пару дней никто не убирал, все 25. Да, эти минуты могут оказаться решающими, если они не смогут опрокинуть кого-то из нас: меня или Сеченова и как бы плохо я к нему не относился, все-таки ни смерти, а уж тем более, проигрыша, ему не желал. Да и к тому же, обороняться ему было легче: у него был лес и неплохой канал к югу, отбивайся – не хочу, называется. А у нас – пригороды и голое поле, правда, полностью заметенное снегом – уже что-то. Рокот мотора в морозной вечерней тишине разносился на всю округу, нагнетая и без того напряженную остановку, до предела. Парней трясло, меня в том числе. Мы все, каждый из нас метался по деревне без цели, выискивая идеальное укрытие, но такового здесь не было – деревянные, полугнилые домики и сараи разнести из обычного автомата было легче легкого, не говоря уже о крупнокалиберном пулемете танка. Мы рыли снег за баррикадой, готовя позиции для отступления, если вдруг наше основное укрепление будет сломлено или занято, мы делали все, что могли и слава высшим силам, за все то время, пока мы здесь находились почти не шел снег, поэтому мины, поставленные на трассе, замело не сильно. Уже порядочно слушая бесконечный рев движка, мы томились в ожидании, уже желая как можно скорее встретиться с врагом лицом к лицу. Чтобы хоть как-то ориентироваться в кромешной темноте, я, взобравшись на трассу, пустил сигнальную ракету в воздух, моля увидеть в бинокль хоть небольшое очертание танка или машины, хоть силуэт и мое желание было исполнено: танк шел впереди, очень медленно, колонна только начинала пересекать небольшую речку рядом с Бад-Нендорфом. Через какое-то время в реве танка можно было разобрать рокот автомобильных моторов, их бубнеж на морозе. Пускать ракету здесь уже не было никакого смысла – свет города обличал во тьме наших врагов, которые были уже совсем близко: они даже не стали заезжать в город, а продолжили направление в нашу сторону и уже проезжали мимо окраинного парка. Я побежал к своим, стараясь не наступить на мины, пробежав их, я перемахнул через баррикаду со словами:
-Пара минут и будет бой.
Парни напряглись, услышав мои слова. Подойдя к Ольшевскому, я спросил:
-Все на позициях?!
-Да, можно принимать.
Мое тело, пусть и под несколькими слоями одежды, пошло крупной дрожью, будто меня пробрал холод. Я начал буквально трястись и, чтобы никто, кроме Ольшевского, этого не увидел, я забежал за угол дома, опершись о его стену, присел, закурил, но дрожь все не проходила, хотелось блевать. Ольшевскому тоже было страшно, но он пошел к остальным, не поддаваясь панике, а я трусил… Мне было страшно не то, что пойти к баррикаде, было страшно просто высунуть голову из-за угла, пусть даже сейчас никого враждебного здесь не было. Напротив меня в снегу лежал Пише, я видел его окоченевший синий палец из-под снега. Я приказал закопать его в снегу по-быстрому, чтобы не тратить много времени, и чтобы он не деморализовал своим видом бойцов и так деморализованных из-за грядущей обороны. Я посмотрел на тот палец и в голове пронеслась мысль, что у судьбы на меня тогда были другие планы, ведь если бы не случайность, если бы я отдал пистолет Тосману вовремя, я бы не трясся сейчас у стенки гнилого дома, куря сигаретку. Судьба уготовила мне другую смерть, героическую. Смерть, которую будут помнить, о чем будут рассказывать детям, а я тут сижу и трясусь, как крол. Я выкинул недокуренную сигарету, несколько раз глубоко вздохнул и медленно выдохнул, даже после этого дрожь не унималась, но я встал, стараясь не подавать виду, поправил каску и пошел на баррикаду.
-Какие новости? -спросил я у Роймана, того самого, кто помогал мне прийти в себя в башне, сейчас он находился ко мне ближе всех.
Он пару секунд посмотрел на меня стеклянными глазами, а потом выглянул, ненадолго подняв голову, через мгновение, достаточное для того, чтобы уловить взглядом все ближайшее окружение, он ее опустил.
-Уже подходят, скоро будут у верхней трассы. -с сильным испугом сказал он.
Его испуг не был постыден, я бы и вовсе не осмелился даже так взглянуть на дорогу. Я и не смел взглянуть какое-то время, но совесть и стыд грызли меня. Стыд за то, что я тряс коленками, пока парни крепились в ожидании смерти. Я, уже майор! Какой пример я им подаю? В срочном порядке было решено взять себя в руки и хотя бы выглянуть из-за баррикады, посмотреть страху в глаза, ведь они были такими же людьми, как и мы: они так же боялись, так же тряслись, ожидая бой и кто я такой, чтобы вот просто так сдаться? Ведь я здесь в первую очередь не за себя и не за этих парней, я здесь потому, что хочу бороться с несправедливостью и гнетом, бороться с тем лицемерием и притворством, что породили те, кто был здесь до нас и те, кому я служил всю свою осознанную жизнь и я знаю, что все мы, как бы не было нам страшно, будем стоять до последнего, потому что за нами правда и отступать нам некуда, но им, никому из этих поганых лоялистов, никогда не понять нашей боли и горечи, что мы испытывали, будучи придавленными откормленными и начисто вымытыми бонзами. Им не понять радости и счастливых слез от осознания того, что мы здесь не просто гайки, мы, в первую очередь, люди! Люди, способные не только говорить, но и делать. Люди, которых не считали за людей, но с которыми пришлось считаться. Идя сюда, они рассчитывают на легкий бой, рассчитывают на то, что мы побежим, если не сдадимся без выстрелов, но мы здесь не для того, чтобы сдаваться!
Посмотрев по сторонам, я увидел знакомые лица: парни, с которыми мы обороняли башню – Ройман, Киревич, Гоц – они были ближе всех, остальные из Башенников вместе с Ольшевским, окопавшись, засели на другом краю деревни; запомнившиеся мне печники тоже были на баррикаде. Они сильно и часто дышали, выпуская из себя столбы пара. Рядом с ними был и Мардаков, он ходил снизу и успокаивал тех, кто волновался больше других; вдалеке я заметил и Тосмана, вооружившегося автоматом этого французского очкарика…
-Радке! -громко подозвал я к себе радиста, и он не заставил себя долго ждать. -Телеграфируй в штаб: «Бой. Танк», понял.
Он кивнул и убежал.
-Я тоже боюсь, парни, но мы здесь не для того, чтобы сдаваться! Они хотят вернуть все на прежние места, перевешав на столбах наших близких, они опять хотят закабалить тех, кто смог вырваться на свободу! Неужели у них это получится?! -кричал я, заглушая криком вой приближающегося мотора. -Неужели мы обречем наших детей на рабство?! Ради чего позавчера мы проливали их кровь?! Ради того, чтобы сегодня в Хохбреге пролилась кровь наших матерей?!
Ответа я не услышал, но увидел его: бойцы стали злее, напряженнее, поубавилось тех, кто дрожал внизу баррикады и прибавилось тех, кто лежал на ее верху, ожидая моего приказа стрелять. Не выдержав, я выглянул из-за укрытия, желая хоть одним глазком оценить обстановку и на верхней части трассы, возвышавшейся над землей, на том же месте, откуда я недавно смотрел на движущуюся колонну, я увидел конника и его силуэт казался мне не то, что странным – невозможным. Дело в том, что он сидел на коне, который не водился в наших окрестностях и которых не использовали в армии: конь был огромным и рыжим настолько, что его огненный цвет пробивался сквозь тьму позднего вечера, переходящего в ночь, и был виден мне крайне отчетливо. Сам наездник был облачен во все черное, а голову его венчала до абсурда длинная барашковая шапка. Каким-то чудесным образом, я понял, что он смотрит на меня, он заглядывает в мои глаза и видит все, что происходит внутри меня. Видит боль и нежелание смерти, видит радость от скорой кончины и от того, что она наступит именно так, как наступит. Сегодня. Сейчас. Нет, еще пару минут, а потом хоть на штыки берите! Он видит двойственность моей души, видит то, чего никто не смог увидеть за мои двадцать восемь лет! Видит меня настоящего, борющегося с собой и с противоречиями внутри меня, с другим я, трусливым, которое с годами становится главнее и нужно умереть сейчас, чтобы оно окончательно не завладело мной. Его глаза, я вижу их в темноте так, будто они сейчас передо мной, глаза разумного и спокойного. Но спокойствие меняется на радость, удав отпускает кролика, перестает держать его в трансе, заставляет смотреть на всю картину целиком. Он откидывает полу плаща, достает сверкающую изогнутую саблю и ставит перед лицом так, будто железом делит его напополам, упирая острый кончик в переносицу. Дико улыбаясь и радуясь струйке крови, бегущей из-под острия, он начинает поднимать саблю выше, все так же плотно прижав ее к коже. Он царапает, смотрит и тихо хихикает. В момент, когда сабля дошла до шапки, некто одним резким движением разворачивает ее лезвие плашмя, а потом, все с той же резкостью, вскидывают руку и оружие вверх и теперь я понимаю, почему шапка была такой несуразно длинной: она скрывала рога. Рука, несимметрично длиннющая, будто соломина, откидывает шапку в сторону и, переведя взгляд обратно, к лицу, я вижу его – Нестор. Я слышал, что у стариков такое бывает: они не могут вспомнить даже своих детей, смотря им в лицо, но не думал, что со мной произойдет ровно то же. Постепенно мой взгляд начал отдаляться от той вершины, будто камера съезжала по рельсам, но не я только что смотрел в лицо дьяволу. Он хищно щурился, отбросив саблю, вставал ногами на спину лошади и, будто кот, готовился к прыжку. По мере отдаления, в глаза попадало все больше деталей: машины, танк, люди - они все спокойно и неспеша подходили к трассе, занимали свои позиции и когда мое зрение нормализовалось и сверху был лишь только один из силуэтов, но зато стоящий на сказочном коне, я вдруг почувствовал невероятную тоску в сердце, тяжесть, меня тянуло или тянули вниз, казалось, что это ощущение сейчас порвет на мне одежду. И он прыгнул. Тонкие рога встретились с моим шлемом, раздался на всю деревню слышный звон металла и я полетел…