Опасные плоды просвещения 2

     Как уже было сказано, школа располагалась через дорогу от родного дома. В ней учительствовала мама, учился старший брат, жила уборщица тётка Марина, которая была ко мне исключительно лояльна. Кроме того, я знала в лицо всех школьников, со многими из них приятельствовала, ну, точнее, они не гнушались общаться со мной, считая забавной. В общем, с момента осознания себя, я воспринимала это заманчивое место своей законной вотчиной.

     Летом окрестные мальчишки частенько ошивались на школьной спортплощадке: колбасой болтались на турнике и кольцах; пытались взбираться по высоченному шесту; прыгали с разбегу в кучу песка. Но в основном – качались на толстом канате, привязав к нему надёжный дрын в качестве сидения.  Это – летом, а во время учебного года в школу ходили только «посвящённые» …и я.

     Нет, в хорошую погоду в любое время года малолетнее население деревни всегда умело найти себе развлечение. Народу «на природе» было полно и меня в помещение калачом трудно было заманить. А вот в ненастье сотоварищей на улицу старались не выпускать, наши излюбленные плацдармы пустели. И я устремлялась в свою вотчину.
 
     Здесь, конечно, не было такой воли, как на улице, но тоже было славно. Во время переменок я моментально становилась органичной частью всеобщего бедлама, иногда – даже его центром. После звонка на урок, прихватив книжку из шкафа, стоявшего в углу зала, шла в каморку тётки Марины. Хозяйка занималась своим немудрёным бытом, а грамотный ребятёнок ради её развлечения читал вслух. Или мы беседовали.

     Когда общение с уборщицей наскучивало, я уходила в просторный зал, последовательно «обслушивала» двери всех классных комнат на предмет самой интересной темы урока. Найдя таковую, обустраивалась в проёме. Между полом и дверями были изрядные зазоры, так что мне, усевшейся на полу, было всё прекрасно слышно, а когда удавалось аккуратно отжать одну половинку двери от другой, – то и видно.

     По первости я пробовала стать своей в мамином классе. Однако для её мелкоты моё присутствие становилось лишним поводом отвлечься. Мама сердилась и выставляла вольнослушателя вон. Брат Валерка, когда я один-единственный раз нарисовалась в его классе и примостилась за партой рядышком, зашипел таким змеем горынычем, что я почла за благо убраться не мешкая. Родственники называются!  Не хотите и не надо, без вас прекрасно обошлась.

Однажды молоденькой учительнице, которая вела ботанику, зоологию и анатомию, зачем-то потребовалось посреди урока выйти из класса, и она наткнулась на меня, развалившуюся под дверью как король на именинах.
 –  Лида! Ты почему тут сидишь?!
 –  Слушаю. Интересно.
 –  Если интересно, зашла бы в класс.
 –  Так выгоните же, меня все выгоняют.
 –  Бедный ребёнок – улыбнулась учительница – я не выгоню, заходи.
Она за руку завела меня в обиталище вполне себе взрослых людей, усадила на свободное место. ... И мы с ней задружились.

     Теперь после звонка на урок я наведывалась к тётке Марине только в том случае, если у моей «подружки» был выходной. Если же она вела урок, я ничтоже сумняшеся, заходила в класс, занимала законное место и замирала. Мне действительно было интересно. И про тычинки с пестиками; и про повадки волков; и про загадки аппендикса.

     Темой очередного урока было строение человеческого глаза. Какая же, оказывается, невероятная штуковина наш глаз! Только вот одно утверждение показалось мне странным и несоответствующим действительности: то, что зрачок – это дырка. Если бы в глазу была дырка – размышляла я – туда обязательно стал бы попадать мусор. А мусор не попадает. Значит с дыркой учёные что-то намудрили. Проверю!

     Придя домой, я устроилась перед настольным зеркалом, позаимствовала у бабушки иголку и нацелилась ею точно в зрачок правого глаза. Ведь если зрачок – дырка, в него можно проникнуть любым тонким предметом…

     Резкий шлепок по тыльной стороне локтя отбросил мою руку с иглой. Это мама неслышно появилась сзади из другой комнаты; а я и не знала, что она дома. После допроса с пристрастием, мама объяснила – какой опасности я чудом избегла. И запретила появляться в школе.
 –  Даже в школьной ограде тебя не должно быть! Поняла?!
 –  Поняла.

     Мамино слово для всех её четверых детей было законом, но, на правах младшей и «одинсвенной», я  этот её запрет вскорости дерзнула нарушить. Пурга; на улице ни души; бабушка прилегла отдохнуть; книжки все перечитаны. И меня посетила лукавая мысль, что при форс-мажорных обстоятельствах запреты должны быть отменены или, хотя бы, ослаблены. (Тем более, что их нарушение можно скрыть). В общем, явилась я в школу, прослушала урок, а на время перемены затаилась в укромном уголке раздевалки.

     Как мама меня учуяла?! Сама-то я её опять не успела засечь. Просто какая-то грозная сила взметнула мою тушку на воздух, ловко сдёрнула валенки, и этими валенками – по башке, по башке. Прямо в висячем положении. Потом вместе с валенками сунула меня под мышку и так доставила в родимый дом.
 
     Бабушка уже не спала, но при маме не рискнула сказать ни слова утешения. Та побушевала на мой счёт (недолго – перемена заканчивалась) и ушла, хлопнув дверью и прихватив с собой мои несчастные валенки.
 –  Опять в школу ходила? – спросила бабушка, прижимая мою головёнку к груди.
 –  Угу.
 –  Ты в тот раз чуть глаз себе не выколола, вот мать и боится, что опять наслушаешься непонятного да чего-нибудь и затеешь. Рано тебе ишо в школу-то, подрасти.
 –  Дак ведь долго ждать, баба!
 –  А чё поделашь, придётся ждать. Да не так уж и долго.
 –  Баба, а куда она мои пимы унесла?
 –  Да хто знат. Это чтоб тебе не в чём было из дому выйти.
 –  На улицу хочу. Дай мне свои.

     Бабушкины валенки поглотили мои ноги до самых корней, но передвигаться всё-таки было можно. И я упорно, в полном одиночестве, каталась на санках до темноты и изнеможения.
 
     Мама нашла меня под горой, молча посадила на санки, молча довезла до самого крыльца. Спать, как всегда, мы легли вместе, но она отвернулась. Это было последней каплей, я не выдержала и реванула, уткнувшись в отчуждённую спину. Мама не выдержала тоже, и повернулась. Моя беда кончилась.