Азбука жизни Глава 8-А Часть 153. Отголоски бури

Глава 8-А.153. Отголоски бури

— Твоя рабочая почта — это отдельное минное поле, — сказал на следующий день Влад, наблюдая, как я с холодным спокойствием, которого сама в себе не чувствую, разгребаю очередной вал сообщений. — Некоторые письма пора в рамку под стекло и на выставку «Чудовища нашего времени».

В его голосе звучала усталая насмешка, но я слышала за ней напряжение. Он видел, как я стискиваю челюсть, читая очередной пассаж, полный лжи и подобострастия одновременно. Мой «абсолютный пофигизм» был крепостной стеной, но даже стены нуждаются в ремонте.

— Выставку организуем позже, — отрезала я, удаляя письмо без сохранения. — Сначала — карантин.

Внутри всё кипело. Та ярость, что вчера была сфокусирована и направлена вовне, сегодня булькала внутри, как раскалённая смола. Она не находила выхода. Эти люди… они не дрались в открытую. Они ползали, оставляя липкие следы инсинуаций. Бороться с ними было всё равно что пытаться вымести туман метлой.

Я встала и подошла к окну. За стёклами был обычный, прохладный день. Мирный. Такой обманчивый.

— Я пойду пройдусь, — сказала я, больше себе, чем ему. — Нужно проветрить голову.

Без цели вышла на улицу, закутавшись в лёгкое пальто. Ноги сами понесли меня по знакомому маршруту — мимо сквера, где гуляли мамы с колясками. Их смех, беззаботный и звонкий, резанул слух. У них были свои заботы — зубки, сопельки, распродажи. А у меня в кармане лежал телефон, в котором тикала бомба из чужих амбиций и страхов.

И вдруг, среди этого потока чужого спокойствия, пришло другое сообщение. Не рабочее. Личное. От Маргариты, жены того самого старшего механика с «Паллады», история которого всколыхнула всё во мне вчера.

«Вика, дорогая, — писала она. — Не знаю, как благодарить. Он сегодня сам позвонил, говорил с внуком. Голос дрожал, но это были слёзы облегчения, поверь. Он сказал: «Кажется, кто-то там, наверху, наконец-то начал разматывать клубок». Он не говорит о войне, он говорит о надежде. Спасибо, что ты есть».

Я остановилась, прислонившись к стволу старого клёна. В глазах резко выступили предательские слёзы, жгучие и неожиданные. Не те, что от злости. Другие. От той самой щемящей боли за людей, которую я так старательно прятала под броней рациональности.

Это было письмо не о победе. Оно было о чём-то гораздо более важном. О достоинстве. О том, что один человек, услышав боль другого, может стать тем самым «кем-то наверху», кто начинает разматывать клубок отчаяния. Разум? Да. Но не холодный расчёт. А разум, согретый этим странным, неистребимым человеческим чувством — состраданием, которое заставляет возвращаться в горящую квартиру за собакой и кошкой.

Я вытерла щёки тыльной стороной ладони, сделав глубокий, неровный вдох. Воздух пах дождём и прелыми листьями. Горько и чисто.

«Всё правильно, — подумала я, глядя на бегущего за голубем малыша. — Прекрасных людей — больше. Просто их голос тише. Но он — есть. И он сильнее».

Я повернула назад, к дому. К Владиславу. К недописанным ответам и неразобранным проблемам. Шаг стал твёрже. Буря внутри утихла, не исчезнув, но превратившись в ровную, мощную тягу. Как у корабля, который, пройдя через шторм, ловит попутный ветер и точно знает координаты своей гавани.

Победа разума? Нет. Победа — у того разума, что не боится чувствовать. Вот в это я верю. И за это буду драться.