Звёздный путь валькирии Революции Ч. 22 Феминистка

Предыдущая Ч.21 "Террор" - http://proza.ru/2026/02/04/864

                Часть 22. ФЕМИНИСТКА


Одиночество в опустевшем Екатерининском дворце, щемящая тревога, которую всегда навевают белые ночи, полный отрыв от  всего, что происходит в мире, внезапно вспыхнувшая тоска по Дыбенко, которого она собиралась  не видеть "как можно дольше" - таким остался в памяти этот странный, никем не дозволенный отдых, который она устроила сама себе.

Два телефонных разговора вернули её в сладкое и тревожное прошлое, и оба оставили горький осадок. Дядечке (Саткевичу) она позвонила сама. В его голосе ей почудились холодность и отстранённость.

Чего, впрочем, могла она ожидать от брошенного ею, беспредельно ей преданного человека, потрясённого и общественными событиями, к которым она сама имела прямое отношение, и её скандальной связью с малограмотным матросом. Прилюдно обещавшим "рубить головы" белым генералам, Саткевичу, стало быть, в том числе.

Поговорив с Дяденькой, Коллонтай разрыдалась.

Второй звонок добавил к первому новых слёз. В Петроград из Москвы приехал на несколько дней Маслов, вернувшийся из эмиграции ещё весной семнадцатого и с тех пор не имевший с Алекасндрой никакого контакта.

От Зои он узнал о пребывании в Царском и позвонил сам. Разговор не клеился, оба поняли, что им не о чем говорить. Совсем недавнее прошлое становилось давним и безвозвратным, ещё и мстящим за то, что сама она так круто повернула свою жизнь.

Несколько раз звонила из Москвы Тина, её бывшая секретарша. Секретарши у неё уже быть не могло, ибо Коллонтай к тому времени не занимала никакой пост. Александре удалось пристроить Тину в наркомпрос, но фактически Тина продолжала преданно служить лично ей, выполняя роль "связника" между Коллонтай и Дыбенко. Все письма с фронта тот посылал через Тину, у которой их скопилась уже целая пачка.

Встреча с Дыбенко состоялась в Москве, с ним ей удалось провести всего два дня - его отправляли с "особым заданием" во вражеский тыл, на оккупированную немцами Украину.

Каменев передал ему от имени Ленина, что лишь геройское поведение и исключительные заслуги перед революцией могут вернуть его в партию. Очень удобно было держать этого авторитетного в среде матросов, безотказного и быстрого в действиях бывшего партийца в узде.

Эти два дня снова напомнили Павлу и Шуре их "медовый месяц". Все прошлые обиды и размолвки были забыты, и они снова почувствовали, как их тянет друг к другу.

До Павла Шура и в сексе оставалась мужчиной, то есть "хозяином положения", требующим подчинения и повиновения. Дыбенко быстро преодолел барьер робости и неуверенности и на склоне короткого "бабьего века" фактически стал её первым мужчиной.

Едва встретившись, они сразу же разлетелись в разные стороны. Коллонтай ЦК партии отправил для выступлений на собраниях и митингах в текстильные районы (Кинешма, Орехово-Зуево и другие города Подмосковья), где большинство составляли женщины.

У Дыбенко была задача куда труднее: разжечь в украинском тылу партизанскую войну против немцев и их местных союзников. Эта миссия длилась недолго, но он успел отправить с верными людьми Коллонтай письмо:

"Милый мой мальчугашка, я совершенно преобразился, я чувствую, что во мне с каждой минутой растёт буря, сила... Я решил уехать для организации Крыма, первым делом еду в Одессу... Будь добра, через Чичерина постарайся достать паспорт на проезд через границу...Явка: Одесса, Греческая 14, пароль: "Лошадь продаётся?".

С организацией Крыма ничего не получилось, в августе Павла арестовали в Севастополе. Он пытался бежать, но был пойман, закован в наручники и переведён в симферопольскую тюрьму, где просидел до тех пор, пока его не обменяли на пленных немецких офицеров.

Но и после освобождения не смог приехать в Москву, ему было приказано отправиться на Южный фронт, где начал наступать Деникин. Откуда он слал Коллонтай с оказией короткие записочки и большие кульки с продуктами, для неё и её партийных товарищей.

После долгого перерыва у Коллонтай открылось второе дыхание, она активно взялась за перо, возвращаясь к своим излюбленным темам. Этому способствовали принятые вслед один за другим новые законы о семье, о браке, и о школе.

"Брак революционизирован! - с восторгом откликнулась она на первый из них. - Семья перестала быть необходимой. Она не нужна государству, ибо отвлекает женщину от полезного обществу труда. Не нужна и членам семьи, поскольку воспитание детей постепенно берёт на себя государство."

Ей вторила руководившая народным образованием в Петрограде жена Зиновьева Злата Лилина: "Детей надо национализировать, ибо они, подобно воску, поддаются влиянию, из них можно сделать настоящих, хороших коммунистов."

Если быть объективными, следует признать, что попытку сломать семью как основу социальной структуры общества осуществил не Ленин (его взгляды на брак, на литературу и искусство были вполне традиционными), а левые фанатики, типичным представителем которых в то время была Коллонтай.

Одна за другой вышли и были переизданы её старые книги. Статьи печатались в "Правде", "Известиях" и других газетах.

Редко проходил день, чтобы она не выступала на многолюдных митингах, и всюду звучала тема, вдруг ставшая для неё главной: полная свобода любви - знак полного освобождения от пут буржуазной морали.

Однажды она прибегла к метафоре, ставшей сразу же крылатой и на многие годы пережившей своего автора: в свободном обществе удовлетворить половую потребность будет так же просто, как выпить стакан воды.

Она использовала эту фразу в пылу полемики, чтобы быть понятой, а её слова возвели в концепцию и окрестили то, что за ней скрывалось, "теорией стакана воды".

С этой "теорией" не мог смириться такой консерватор в вопросах морали, как Ленин. Но вслух никогда об этом не говорил. В разговоре с Кларой Цеткин, которая тогда подолгу бывала в Москве, он сказал относительно Коллонтай: "Я не поручусь за надёжность и стойкость в борьбе тех женщин, у которых личный роман пересекается с политикой... Нет, нет, это не вяжется с революцией."

Пропасть, отделявшая Ленина и Коллонтай, становилась всё глубже. Было мало надежды, что их соединит хоть какой-нибудь мост.

В то время, как ленинский скепсис по отношению к ней становился всё заметнее (скорее всего, не без влияния Инессы Арманд), Сталин относился к ней хоть с иронией, но добродушной. Не будучи причастен к каким-либо иностранным делам, он дружески посоветовал Коллонтай уехать в Германию, чтобы побудить немецких товарищей поскорее разжечь революционный пожар  и на время "уйти с глаз долой".

Вероятно, он, присматривающийся к окружению Ленина, увидел в ней, владеющей в совершенстве несколькими языками, будущего посла.

"Может быть так и поступлю" - пишет она в своём дневнике. Но не поступила.



Продолжение следует.