Секрет Пандоры. Глава 10

Мы ехали молча. Ветер врывался в приоткрытые окна машины, играл с моими распущенными волосами, бросал их мне на лицо, и я не спешила убирать — наоборот, наслаждалась этим лёгким, почти ласковым прикосновением. В салоне тихо играла музыка — негромкая, с мягким гитарным перебором, — и её ноты словно сливались с ритмом колёс, с шелестом ветра, с биением моего сердца. Я была одета просто, но с особым настроением: светло джинсовая юбка миди чуть колыхалась при движении, мятная футболка мягко облегала плечи, а на шее — тонкое серебряное колье с крошечными звёздочками, которое я давно не надевала. На запястье позванивали тонкие браслеты, каждый раз напоминая о себе лёгким звоном при малейшем движении. Волосы я оставила распущенными — они жили своей жизнью, то падая на плечи, то взлетая в потоке воздуха.

Максим вёл машину сосредоточенно, но без напряжения. Его профиль в мягком свете послеобеденного солнца казался мне неожиданно новым — будто я впервые по настоящему его разглядывала. Чёткая линия подбородка, чуть нахмуренные брови, когда он всматривался в дорогу, лёгкая тень от ресниц на скулах… Я поймала себя на том, что любуюсь им — не как человеком, с которым связана обязательствами или настоящим, а как тем, кто сейчас просто есть рядом, кто даёт мне это тихое, почти забытое ощущение покоя. Он, словно почувствовав мой взгляд, на мгновение повернул голову. Наши глаза встретились — и он улыбнулся. Не той уверенной, чуть ироничной улыбкой, к которой я привыкла за последние два дня, а робко, почти застенчиво, как мальчишка, которого застали за чем то сокровенным. От этой улыбки у меня внутри что то дрогнуло — тёплый, щекочущий трепет, от которого на миг перехватило дыхание.

Я поспешно отвела взгляд, но не из смущения, а скорее из страха, что он увидит, как много это для меня значит. Как давно я не чувствовала себя живой — вот так, просто сидя в машине, наблюдая за тем, как солнце пробивается сквозь листву вдоль дороги, как ветер играет с моими волосами, как мужчина рядом со мной улыбается так, будто ему тоже приятно это мгновение. В голове крутилось: «Я больше не хочу возвращаться в тот ад. Не хочу снова становиться тенью. Не хочу быть той девочкой, которая всё время ищет одобрения, которая верит, что её любовь должна что то доказывать».

А здесь, сейчас — я была просто Лизой. Не женой, не жертвой, не «той самой», которая должна соответствовать чьим то ожиданиям. Я была собой. И это ощущение — хрупкое, но такое настоящее — наполняло меня тихим восторгом. Максим снова глянул на меня, и я, не выдержав, улыбнулась в ответ.

Максим припарковался у неприметного кирпичного здания с большими окнами, занавешенными полупрозрачной тканью. Выключил двигатель, но не спешил выходить. Повернулся ко мне, провёл рукой по волосам — и вдруг улыбнулся той самой, чуть застенчивой улыбкой, от которой у меня внутри что то ёкнуло.

-Предупреждаю сразу, — сказал он, слегка приподняв брови, — у меня там… творческий беспорядок. Ты же знаешь, как это бывает у людей с руками из нужного места.
-То есть ты заранее извиняешься за бардак?-Я рассмеялась, откинув волосы назад.
-Именно. Но это не бардак, — он поднял указательный палец, — это организованный хаос. Каждый предмет на своём месте, просто место это не всегда очевидно.
- Звучит как оправдание взрослого мужчины, который не любит убираться, — поддела я его, открывая дверь.
- А звучит как правда художника, — парировал он, выходя следом. — Поверь, в этом хаосе рождается красота.

Мастерская располагалась на заднем дворе его частного дома — отдельно стоящее одноэтажное строение с панорамными окнами от пола до потолка. Когда Максим открыл дверь, меня буквально ослепил поток солнечного света, льющийся сквозь незашторенные стёкла. Пространство оказалось залито золотистым светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Повсюду — холсты, эскизы, банки с кистями, палитры с засохшими пятнами красок. На одном столе — наполовину законченная скульптура из глины, на другом — ворох тканей с причудливыми узорами. В воздухе пахло маслом, деревом и чем то неуловимо тёплым, что делало это место живым. Я шагнула внутрь, и пространство распахнулось передо мной во всей красе. Высокие потолки, белые кирпичные стены, местами покрытые брызгами краски, словно абстрактными фресками. Пол из широких дубовых досок, отполированных до тёплого медового блеска. В центре — массивный деревянный стол, заваленный эскизами, тюбиками с краской, кистями в стеклянных банках. У окна — мольберт с незаконченным полотном, рядом кресло мешок в стиле 70 х, явно потрёпанное, но уютное.

- Ничего себе «бардак», — я медленно обошла помещение, касаясь пальцами шероховатой поверхности старого комода, превращённого в хранилище для материалов. — Это же целая вселенная.

- Только не говори, что ты впечатлена этим хаосом, — Максим скрестил руки на груди, наблюдая за мной с полуулыбкой.
- Именно что впечатлена. — Я обернулась, прищурившись. — Знаешь, в этом есть своя магия. Как будто ты намеренно создаёшь иллюзию беспорядка, чтобы никто не догадался, насколько всё продумано.
-Ты слишком проницательна.-Он рассмеялся, но в глазах мелькнуло что то вроде смущения.
-Это не проницательность, это женская интуиция. — Я подошла к мольберту, наклонила голову, разглядывая полотно. — А это… это же я?

На холсте проступали черты моего лица — не портрет в классическом понимании, а скорее игра света и тени, намёк на улыбку, взгляд, уловленный в движении.

-Я пытался поймать тот момент, когда ты смеялась в Лягушачьих лапках, — признался он, потирая затылок. — Но пока не уверен, что получилось.
- Получилось, — я коснулась кончиками пальцев шероховатой поверхности. — Ты поймал не лицо, а ощущение. Это сложнее.

Максим подошёл ближе, встал рядом. Я чувствовала тепло его тела, запах льняного масла и чего то неуловимо мужского — не парфюма, а просто его запаха, который почему то заставлял сердце биться чаще.

-Ты всегда так тонко чувствуешь, — тихо сказал он.
- А ты всегда так неловко краснеешь, когда тебя хвалят, — поддела я, повернувшись к нему. — Это мило.
- Я не краснею. Это просто… солнечный свет.-Он фыркнул, но взгляд стал ещё более смущённым.
-Конечно, — я рассмеялась, откидывая волосы назад. — Солнечный свет, творческий беспорядок, женская интуиция… Всё это просто оправдания, чтобы не признавать, что ты талантливый художник.
-Или чтобы не признавать, что ты умеешь выводить людей на чистую воду, — парировал он, но в голосе звучало больше нежности, чем иронии.

Я сделала шаг в сторону, намеренно задев его плечо своим.

-Может, покажешь мне что нибудь ещё? — спросила я, глядя через плечо. — Что нибудь, что ты прячешь от чужих глаз?

Максим замер, будто решая, стоит ли открывать мне ещё больше своих тайн. Потом кивнул, подошёл к шкафу с раздвижными дверцами и достал папку с эскизами.

-Вот, — протянул он мне лист, не глядя в глаза. — Это было… спонтанно.

На бумаге — мой силуэт в движении, набросок углём. Я на утренней пробежке: волосы растрепаны ветром, футболка слегка прилипает к спине, а лицо полно решимости. Особенно удачно получился момент, когда я на секунду отпустила его руку и сделала рывок вперёд — тело наклонено, одна нога уже оторвалась от земли, пальцы левой руки чуть согнуты, будто ловят воздух. В линиях — не просто движение, а порыв, тот самый миг, когда ты чувствуешь, что можешь обогнать собственный страх. Я замерла, разглядывая рисунок.

-Ты поймал… не позу, а ощущение, — прошептала я, проводя пальцем по контуру моего прыжка. — Как ты это делаешь?
- Это не я. Это ты. Просто зафиксировал момент, который не смог пропустить.-Максим стоял чуть позади, скрестив руки на груди.
- То есть ты внимательно следил за мной во время пробежки?-Я обернулась.
-Скажем так: я был вдохновлён.-Он фыркнул, но взгляд не отвёл.
- Вдохновлён? — я шагнула ближе, нарочито медленно, будто проверяя границы его самообладания. — Значит, я теперь твоя муза?
- Если ты настаиваешь на громких словах — да, — он слегка наклонил голову, но в голосе звучала лёгкая ирония. — Только муза обычно сидит на пьедестале, а ты… бежишь. И это куда интереснее.

Я рассмеялась, коснувшись краем пальца угольного следа на бумаге.

- А если я не хочу быть музой? Что, если я хочу быть… соавтором?

Я медленно повернулась к нему, позволяя солнечным бликам играть в распущенных волосах. В воздухе витало что то электрическое — незримое, но ощутимое, как натянутая струна перед первым аккордом.

-Знаешь, Максим, — протянула я, делая шаг ближе, — ты слишком серьёзно относишься к своему творчеству. Словно боишься нарушить хрупкую грань между художником и… человеком.
-Я… просто стараюсь быть честным в работе, — пробормотал он, и я уловила лёгкую дрожь в голосе. Он слегка сжал папку с эскизами, взгляд заметался — то на моё лицо, то на приоткрытые губы, то снова в глаза. В этой нерешительности было что то до боли трогательное.
- А в жизни? — я наклонила голову, позволяя волосам скользнуть по плечу. — Ты тоже «стараешься быть честным»?

Он хотел что то ответить, но я не дала. Плавно приблизилась, почти коснулась его груди кончиками пальцев, а потом… прислонилась тёплой щекой к его плечу.

- Ты такой серьёзный, — прошептала я, чувствуя, как он замирает. — А ведь в твоих глазах столько огня. Почему ты его прячешь?

Его дыхание участилось. Я улыбнулась — едва заметно, но достаточно, чтобы он это почувствовал. Медленно подняла руку, провела пальцами по его шее, а потом… наклонилась ближе и тихо, почти невесомо, коснулась губами мочки его уха.

- Потому что ты боишься, — добавила я шёпотом, от которого по его коже пробежали мурашки. — Боишься, что если позволишь себе чувствовать, то потеряешь контроль.

В тот же миг папка с эскизами выскользнула из его рук. Листы с шорохом рассыпались по полированным доскам пола, но ни он, ни я даже не взглянули вниз. Максим наконец то посмотрел на меня — по настоящему, без защитных барьеров. В его глазах читалось всё: удивление, растерянность, желание и… страх. Тот самый, который делает человека живым.
Я отстранилась на полшага, но не отступила. Наоборот — позволила себе улыбнуться шире, увереннее.

- Видишь? — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты уже потерял контроль. И это… прекрасно.
-Лиза, ты… — начал он, но я мягко приложила палец к его губам.
-Не надо слов. Просто… позволь себе чувствовать. Даже если это пугает.

И тогда он наконец сделал то, чего я ждала: протянул руку и осторожно коснулся моего запястья. Лёгкое прикосновение — но в нём было больше правды, чем во всех его картинах.

-Я не знаю, как это делать, — признался он тихо. — Не знаю, как быть… просто мужчиной рядом с тобой.
-Вот видишь? Ты уже начал. — Я накрыла его ладонь своей, сжимая пальцы. — И знаешь что? Это даже лучше.

Он улыбнулся — впервые за всё время без тени смущения, искренне. А потом медленно наклонился и… Но в этот момент за окном раздался лай соседской собаки, и мы оба вздрогнули, словно очнувшись от сна. Я отступила на шаг, но в глазах ещё горел тот самый огонь — огонь, который только что зажгла в нём.


Я медленно наклонилась, пальцы сами потянулись к одному из рассыпанных по полу листов. Что то в линиях, в очертаниях лица заставило меня замереть ещё до того, как я полностью подняла рисунок. Это был портрет. Женский. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Я выпрямилась, прижимая лист к груди, будто пытаясь одновременно и защитить его, и защититься от него сама. Ноги сами понесли к старинному креслу у окна — я опустилась в него, машинально положила ногу на ногу, но поза вышла не расслабленной, а напряжённой, словно я готовилась к прыжку. Взгляд не отрывался от лица на бумаге. Длинные ресницы, чуть вздёрнутый нос, капризно изогнутые губы… И глаза — тёмные, пронзительные, с тем самым выражением, которое я слишком хорошо знала. Выражение женщины, уверенной в своей власти. «Надя», — пронеслось в голове, и внутри вспыхнуло что то горячее, почти обжигающее.

Я почувствовала, как ногти впиваются в ладонь. Как сжимаются челюсти. Как в груди нарастает тяжёлый, глухой гнев — не вспыльчивый, а холодный, тягучий, отравляющий.
Максим, всё это время молча собирающий остальные эскизы, наконец подошёл ближе. Он не заметил моего состояния — или не хотел замечать..

-Этот набросок я делал в смешанной технике, — начал он ровным, почти лекторским тоном. — Угольный контур, но с элементами акварели для мягкости переходов. Хотел передать не столько портретное сходство, сколько…
-Кто это? — мой голос прозвучал резче, чем я рассчитывала.
- Лиза…
-Ответь. — Я сжала лист так, что края затрещали.

Максим медленно опустился на корточки — не резко, не навязчиво, а так, будто каждое движение выверял, боясь спугнуть. Его ладони мягко легли на мои колени, и от этого простого, почти невесомого прикосновения по телу пробежала волна противоречивых ощущений: с одной стороны — тепло, с другой — колючий страх. Я замерла, не в силах отвести взгляд от портрета в своих руках. Его слова повисли в воздухе, как тяжёлый занавес, отрезая прошлое от настоящего.

- Моя бывшая жена, — тихо произнёс он.

Я почувствовала, как внутри что то дрогнуло. Не боль — нет, это было глубже. Это было осознание: передо мной не просто женщина с рисунка. Это была часть его жизни. Его прошлого. Его истории. Истории, в которой меня не было. Пальцы сжали лист бумаги сильнее, но я не разорвала его. Не сейчас. Вместо этого медленно подняла глаза на Максима — и в этот момент поняла: он не отводит взгляд. Не прячется. Он позволяет мне видеть его уязвимость. Слова «чувствовать себя ничтожной» снова царапнули изнутри, но на этот раз я не дала им вырваться наружу. Максим слегка сжал ладони на моих коленях, будто пытаясь передать через прикосновение то, что не мог выразить словами.

Максим медленно отстранился, поднялся с корточек и, не глядя на меня, опустился на пол спиной ко мне. Он сел, прислонившись к ножке кресла, на котором я сидела, и глубоко, тяжело вздохнул. Его плечи поникли, словно под грузом невидимой ноши, которую он долго нёс в одиночку.

-Мы развелись год назад, — произнёс он тихо, и голос его звучал непривычно ломко, будто каждое слово давалось с усилием. — Не потому что разлюбили. Не потому что устали. А потому что… я понял: держать её рядом — значит портить ей жизнь.-Он замолчал, сжимая кулаки. Я видела, как дрожат его пальцы, как напрягаются мышцы на шее. И вдруг остро почувствовала: он не просто рассказывает — он выпускает боль, которую запирал внутри.-Мы так хотели детей, Лиза, — продолжил он, и в голосе зазвучала такая тоска, что у меня сжалось сердце. — Мечтали о большой семье. О смехе в доме. О маленьких ножках, топающих по полу. О том, как будем вместе выбирать имена, как она будет кормить их по ночам, а я — учить кататься на велосипеде…-Его плечи содрогнулись, но он не обернулся. Не показал лица. Только голос — дрожащий, надломленный — выдавал, насколько ему больно.- Всё перечеркнуло одним днём. Врач сказал: «Вы не можете иметь детей». Просто так. Без предисловий. Без надежды. «Не можете — и всё». Я смотрел на неё, — продолжал Максим, и слова лились, как кровь из незаживающей раны, — и понимал: если останусь, она будет мучиться. Каждый раз, глядя на чужих детей, будет вспоминать, что у неё их никогда не будет. А я… я не смогу дать ей это счастье. Не смогу стать тем мужем, который подарит ей семью.-Он наконец-то выдохнул — долго, судорожно, будто пытался освободиться от груза, который давил на грудь..- Было больно. Чертовски больно. Но я знал: отпустить её — это единственный способ дать ей шанс. Шанс найти того, кто сможет.

Я не выдержала. Медленно, почти робко, опустила ладони на его плечи. Тёплые, напряжённые, они вздрагивали под моими пальцами. И тогда он поплыл. Плечи резко опустились, голова склонилась вперёд, а тело содрогнулось от беззвучного рыдания. Он не плакал — нет, он просто перестал сдерживаться. Перестал прятать боль за маской спокойствия, за словами о «правильном решении». Я наклонилась ниже, прижалась щекой к его спине, обнимая руками. И почувствовала, как его тело дрожит, как каждая мышца кричит от невыплаканной боли, от невысказанных сожалений. Я долго смотрела на Максима — на его поникшие плечи, на дрожащие пальцы, на тень безысходности, застывшую в уголках глаз. Внутри всё сжималось от боли за него, но где то в глубине поднималась другая волна — холодная, острая, почти жестокая. «Он отпустил её. Он пожертвовал своим счастьем, чтобы дать ей шанс. А она?..» Рука сама потянулась к телефону. Пальцы дрожали, но я заставила себя найти ее профиль в сети. Поиск выдал десятки фотографий — яркая, уверенная в себе, с той самой полуулыбкой, которую я видела на портрете. И рядом — Олег. Мой бывший муж. Экран замерцал, отображая снимок: Надя в элегантном платье, рука небрежно лежит на локте Олега. Они смеются. Их взгляды — слишком близкие, слишком интимные. Дата публикации — четыре года назад. Я медленно протянула телефон Максиму.

- Её начал рисовать мой бывший муж… ещё четыре года назад, — голос звучал ровно, почти безжизненно, будто я произносила приговор не им, а себе.

Максим замер. Его пальцы на мгновение застыли на краю кресла, а потом медленно сомкнулись в кулак. Он взял телефон — сначала осторожно, словно боялся обжечься, а затем резко, почти грубо, приблизил к глазам. Секунды тянулись, как вечность. Я видела, как его дыхание стало тяжелее, как напряглись мышцы шеи, как брови сошлись в одну жёсткую линию. И вдруг — словно щелчок. Что то внутри него переменилось. Боль, которая только что терзала его, отступила, сменившись чем то другим — холодным, острым, беспощадным.
Он медленно поднял глаза. В них больше не было ни тоски, ни смирения. Только лёд. Только ярость, тщательно сдерживаемая, но ощутимая, как электрический разряд в воздухе.

-Четыре года… — повторил он глухо, и голос его звучал так, что у меня по спине пробежал холодок. — Ты уверена?
-Да. Я проверяла. Они встречались всё это время. Она приходила к нему в офис, они ездили в командировки… Она даже была на дне рождения его матери — под видом коллеги.

Максим резко встал, телефон выпал из его руки, глухо ударившись о пол. Он отвернулся к окну, сжал кулаки, и я увидела, как вены на его шее вздулись от напряжения.

-Значит, всё это… — он запнулся, словно слова обжигали язык, — всё это было ложью. Мои мучения. Моё решение. Мои страдания. Всё это было… бессмысленно.

Его плечи содрогнулись, но это уже не было рыданием. Это была ярость — тихая, но всепоглощающая. Я осторожно подошла ближе, но не коснулась его. Сейчас он не нуждался в утешении. Ему нужно было осознать. Принять правду.

-Она знала, — прошептал он, и в голосе прозвучала такая горечь, что мне стало больно. — Знала, что я не могу иметь детей. Знала, что отпустил её, чтобы она была счастлива. И всё это время… всё это время она…-Он резко развернулся, глаза горели, но в них больше не было боли. Только холодная, трезвая решимость.-Спасибо, — сказал он, глядя на меня. — Спасибо за правду. За то, что не позволила мне дальше жить в иллюзиях.

Я медленно вздохнула, собираясь с мыслями. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов на стене. Максим всё ещё стоял у окна, не оборачиваясь, словно боялся встретиться со мной взглядом.

-Максим, — начала я тихо, но твёрдо, — прежде чем ты что-то скажешь, я хочу, чтобы ты меня выслушал.

Он медленно повернулся, в его глазах всё ещё читалась эта новая, непривычная твёрдость.

- Я не хочу быть заменой, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Не хочу быть той, кто займёт её место. Я сполна хлебнула её присутствия в своей жизни, и больше не намерена терпеть.- Каждое слово давалось с трудом, но я продолжала, не давая ему возможности вставить хоть слово.-Ты хороший человек, Максим. Ты пожертвовал своим счастьем ради неё, а она… она просто использовала тебя. Но это не делает тебя лучше или хуже. Просто показывает, насколько она…-Я оборвала себя, понимая, что сейчас не время для обвинений.-Я благодарна тебе за откровенность. За то, что показал мне свои раны. Но я не могу оставаться и смотреть, как ты продолжаешь жить с этим грузом.

Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но я подняла руку, останавливая его.

-Пожалуйста, не нужно оправданий. Не нужно объяснений. Просто… позволь мне уйти.

Развернулась к двери, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Но я знала: это необходимо. Для нас обоих. Шаги по деревянному полу казались оглушительно громкими в этой внезапно опустевшей комнате. Я открыла дверь, и только когда прохладная ручка оказалась в моей ладони, позволила себе обернуться. Максим стоял там же, где я его оставила — неподвижный, словно статуя. В его глазах читалось столько невысказанных слов, столько боли и непонимания.

- Прощай, Максим, — произнесла я тихо, но чётко.

Я закрыла дверь, и звук замка, словно последний аккорд печальной симфонии, эхом отразился в пустой прихожей. Пальцы дрожали, когда я нащупала стену позади себя. Медленно, будто ноги вдруг стали ватными, начала сползать вниз, пока не оказалась сидящей на полу, прислонившись спиной к прохладной поверхности двери. Слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец-то прорвались наружу. Они текли по щекам горячими, солёными дорожками, смешиваясь с болью, которая разгоралась в груди всё сильнее. Я пыталась сдержать рвущийся крик, но он вырвался сам — дикий, отчаянный, полный невысказанной боли и обиды.

Руки сами собой поднялись к лицу, но я не стала их прятать. Нет. Пусть боль выйдет наружу. Пусть весь мир услышит, как мне больно. Как больно осознавать, что снова позволила себе поверить, снова позволила себе надеяться. Тело содрогалось от рыданий, плечи вздрагивали, а слёзы текли и текли, будто хотели вымыть всю боль из моего сердца. Я прижала колени к груди, обхватила их руками, пытаясь стать меньше, спрятаться от собственных чувств.

В голове крутились мысли — резкие, болезненные: «Снова ты, Лиза. Снова позволяешь себе влюбиться. Снова надеешься на что-то большее. И снова остаёшься ни с чем». Моё дыхание становилось всё более прерывистым, превращаясь в хриплые всхлипы. Я не пыталась успокоиться. Не сейчас. Сейчас нужно было дать выход этой боли, этой обиде, этому разочарованию. Постепенно крик перешёл в тихие, надрывные рыдания. Я сидела, прислонившись к двери, и позволяла себе быть слабой. Позволяла себе чувствовать всю глубину этой боли. Позволяла себе оплакать не только сегодняшнюю потерю, но и все прошлые разочарования, все несбывшиеся надежды.

Но когда слёзы наконец иссякли, я почувствовала странное опустошение. Будто внутри образовалась пустота, которую уже ничто не заполнит. Только тогда я смогла подняться, отряхнув пыль с одежды. Лицо было мокрым от слёз, волосы растрепались, но внутри появилась странная ясность. Я сделала то, что должна была сделать. Пусть больно, пусть тяжело, но это было необходимо. Я закрыла дверь, и звук замка, словно последний аккорд печальной симфонии, эхом отразился в пустой прихожей. Пальцы дрожали, когда я нащупала стену позади себя. Медленно, будто ноги вдруг стали ватными, начала сползать вниз, пока не оказалась сидящей на полу, прислонившись спиной к прохладной поверхности двери. Слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец-то прорвались наружу. Они текли по щекам горячими, солёными дорожками, смешиваясь с болью, которая разгоралась в груди всё сильнее. Я пыталась сдержать рвущийся крик, но он вырвался сам — дикий, отчаянный, полный невысказанной боли и обиды.

Руки сами собой поднялись к лицу, но я не стала их прятать. Нет. Пусть боль выйдет наружу. Пусть весь мир услышит, как мне больно. Как больно осознавать, что снова позволила себе поверить, снова позволила себе надеяться. Тело содрогалось от рыданий, плечи вздрагивали, а слёзы текли и текли, будто хотели вымыть всю боль из моего сердца. Я прижала колени к груди, обхватила их руками, пытаясь стать меньше, спрятаться от собственных чувств.

В голове крутились мысли — резкие, болезненные: «Снова ты, Лиза. Снова позволяешь себе влюбиться. Снова надеешься на что-то большее. И снова остаёшься ни с чем». Моё дыхание становилось всё более прерывистым, превращаясь в хриплые всхлипы. Я не пыталась успокоиться. Не сейчас. Сейчас нужно было дать выход этой боли, этой обиде, этому разочарованию. Постепенно крик перешёл в тихие, надрывные рыдания. Я сидела, прислонившись к двери, и позволяла себе быть слабой. Позволяла себе чувствовать всю глубину этой боли. Позволяла себе оплакать не только сегодняшнюю потерю, но и все прошлые разочарования, все несбывшиеся надежды.

Но когда слёзы наконец иссякли, я почувствовала странное опустошение. Будто внутри образовалась пустота, которую уже ничто не заполнит. Только тогда я смогла подняться, отряхнув пыль с одежды. Лицо было мокрым от слёз, волосы растрепались, но внутри появилась странная ясность. Я сделала то, что должна была сделать. Пусть больно, пусть тяжело, но это было необходимо.

Возвращаться в «Пандору» не было ни сил, ни желания. Мне нужно было побыть одной, наедине со своими мыслями и болью. Такси довезло меня до дома, и я почти бегом бросилась к подъезду, словно пытаясь убежать от собственных чувств. Ключ в замке повернулся с характерным щелчком, и я оказалась в полумраке прихожей. Не включая свет, сбросила обувь, швырнув туфли в сторону обувной полки — пусть потом разбираются, куда они приземлились. Сумочка полетела на комод, едва не задев рамку с фотографией.

Только у зеркала остановилась. Прислонилась лбом к прохладному стеклу, глядя на своё отражение. Раненая львица… Вот кем я себя сейчас чувствовала. Гордая, независимая, но с глубокой раной в душе. В зеркале отражалась не просто женщина — хищница, которая только что получила удар, но не сдалась.

Мои волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас разметались по плечам спутанными волнами. Красные от слёз глаза горели внутренним огнём, а в глубине зрачков таилась боль — острая, пульсирующая. Но осанка… осанка осталась такой же гордой, как и всегда. Ни капли слабости, ни намёка на поражение.

Почему именно львица? Потому что эти животные — символ женской силы. Они не просто хищники — они матери, защитницы своего прайда. Они не прячутся от боли, они её преодолевают. Львицы охотятся, заботятся о потомстве, защищают территорию — и всё это с непоколебимой уверенностью в себе. Я смотрела на своё отражение и видела в нём ту же силу. Ту же решимость. Даже сейчас, в момент слабости, во мне жила эта дикая, необузданная энергия. Энергия хищницы, которая знает свою ценность.

Мои пальцы невольно сжались в кулаки. Львицы не показывают свою боль всем подряд. Они прячут раны, но не потому что слабы — а потому что знают: слабость — это приглашение к нападению. Они залечивают свои раны в одиночестве, набираясь сил для нового рывка. В моей груди разгорался огонь — не гнев, не обида, а что-то более глубокое. Это было осознание собственной силы. Понимание, что даже после такого удара я могу встать и идти дальше. Что могу быть не просто женщиной, пережившей боль, а львицей, ставшей от этой боли только сильнее. Львицы не ждут, пока их пожалеют. Они сами решают свою судьбу. Они не просят помощи — они берут то, что принадлежит им по праву. И сейчас, глядя в зеркало, я понимала: я такая же. Я могу быть раненной, но я никогда не буду сломленной.

Звонок в дверь раздался неожиданно — резкий, настойчивый. Я замерла, не сразу решившись открыть. Кто мог прийти так поздно?

Медленно подошла к двери, посмотрела в глазок. И замерла от удивления — на пороге стояла Добровольская. Непривычно растрёпанная, без своего фирменного делового костюма, в простых, но дорогих джинсах, подчёркивающих её стройные ноги, и свободной кашемировой футболке, которая, как ни странно, шла ей больше, чем строгие пиджаки. В руках она держала бутылку дорогого красного вина, этикетка которого поблёскивала в свете яркой лампочки коридора. Макияж был чуть размазанным, а в глазах читалась непривычная для неё тревога.

- Поговорим? — её голос звучал непривычно мягко, почти просительно.

Я молча отступила, пропуская её внутрь. В квартире сразу стало как-то теснее от её присутствия — она всегда заполняла собой всё пространство, словно хищница, изучающая новую территорию. Добровольская прошла в гостиную, грациозно, как пантера, двигаясь между мебелью. Её движения, обычно резкие и чёткие, сейчас были более плавными, почти осторожными. Она поставила бутылку на стол и только тогда повернулась ко мне. В этот момент я поймала себя на мысли, что Виктория похожа на другого хищника — на пантеру. Такую же сильную, независимую, способную быть мягкой, но всегда готовую показать коготки. Её уверенность в себе была почти осязаемой, но сейчас в ней проглядывала уязвимость, которая делала её почти человечной.

-Я знаю этот взгляд. Ты думаешь, что поступаешь правильно, но я уверена — ты совершаешь ошибку.

Она говорила так, будто читала мои мысли. Будто знала все мои страхи и сомнения. Её слова, как острые когти, цеплялись за мою решимость.

-Откуда… — начала я, но она перебила.
-Оттуда же, откуда знаю, что ты не пьёшь дешёвое вино, и что твоя любимая чашка стоит на верхней полке. Знаю, потому что я тоже была глупой. И тоже думала, что поступаю правильно, уходя от того, кого любила.

Её слова ударили наотмашь. Я не ожидала такой откровенности от всегда сдержанной и собранной Добровольской. В её голосе звучала боль, которую она обычно так тщательно скрывала за маской безразличия. Я окинула её взглядом. Сегодня она выглядела иначе — не как железная леди, а как женщина, которая тоже знает, что такое боль. Её одежда, хоть и простая, подчёркивала её природную элегантность. На шее поблёскивало тонкое золотое ожерелье, а на запястье — дорогие часы, которые она обычно прятала под манжетами рубашек.

-Ты не представляешь, как я удивилась, увидев тебя на пороге, — призналась я, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее.
- Иногда нужно выходить из зоны комфорта, чтобы помочь другим не совершать тех же ошибок, что и мы.-Она усмехнулась, но как-то устало. Она достала из сумки ещё одну бутылку — ту же марку, что держала в руках.- На случай, если захочешь поговорить ещё раз. Но в этот раз я пришла как женщина, которая хочет уберечь другую женщину от ошибки.

Её взгляд был таким искренним, что я на мгновение растерялась. Эта сильная, властная женщина сейчас стояла передо мной, готовая к откровенности, к пониманию. В её глазах читалась такая глубина чувств, что я невольно залюбовалась.

-Ты не обязана принимать мои советы, — добавила она, разливая вино по бокалам с грацией, присущей только ей. — Но помни: иногда боль — это не признак того, что мы делаем что-то неправильно. Иногда это просто цена, которую мы платим за возможность быть счастливыми.
- Знаешь, — тихо произнесла я, поднимая бокал, — я никогда не думала, что ты можешь быть такой… человечной.
- Мы все можем быть человечными. Просто иногда нужно дать себе разрешение показать это.

Гостиная наполнилась тёплым светом настольной лампы. Виктория расположилась в глубоком кресле, грациозно закинув ногу на ногу. Её поза была расслабленной, но в ней чувствовалась та же внутренняя сила, что и всегда. Я устроилась напротив, на диване, всё ещё не до конца веря в происходящее. Виктория разлила вино по бокалам с той же безупречной элегантностью, которая была ей присуща даже в домашней обстановке. Она поднесла бокал к губам, и этот простой жест вдруг показался мне невероятно красивым. Её пальцы, длинные и ухоженные, едва касались тонкого стекла. Вино, прежде чем коснуться губ, будто замерло в воздухе.

-Ну что ж, — произнесла она, отпив маленький глоток, — теперь твоя очередь. Расскажи мне всё.
- Надя… она снова появилась в моей жизни, хотя я думала, что навсегда от неё избавилась, — начала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Сначала Олег, потом Максим… Она словно тень, которая преследует меня, не давая построить собственное счастье. Ты знаешь, — продолжала я, — я думала, что научилась справляться с её присутствием. Что могу жить дальше. Но каждый раз, когда она появляется, даже просто в виде воспоминаний или намёков, я чувствую, как земля уходит из-под ног. Она разрушила столько жизней, — прошептала я, глядя в свой бокал. — Разрушила мою, теперь ещё и Максима. И самое ужасное — она даже не понимает, что творит. Или… или ей просто всё равно?
-Знаешь, — произнесла она наконец, — иногда самые разрушительные люди даже не осознают, что они делают. Они просто живут так, как умеют.
-Но это не оправдывает того, что она делает, — возразила я. — Она намеренно причиняет боль. Она наслаждается чужими страданиями.
-Возможно. Но это её проблема, не твоя. Твоя задача — научиться защищать себя от её влияния. Научиться не позволять ей управлять твоими эмоциями.
-Но как? — спросила я почти шёпотом. — Как перестать реагировать на её появление?

Тишина в комнате становилась всё более густой, почти осязаемой. Мы сидели, потягивая вино, и я чувствовала, как с каждым глотком внутри меня что-то меняется. Не только от алкоголя — хотя его тепло приятно разливалось по венам, — но от собственных мыслей, от противоречивых чувств, которые разрывали меня на части. Я смотрела в бокал, наблюдая, как переливается в нём рубиновое вино, и вдруг поймала себя на мысли, что хочу позвонить Максиму. Позвонить прямо сейчас, сказать, что была не права, что наговорила лишнего, что не могу без него…«Что со мной происходит?» — пронеслось в голове.

Жар начал подниматься откуда-то из глубины тела, разливаясь по венам огненной лавой. Он охватывал меня целиком, заставляя сердце биться чаще, а мысли путаться. Я чувствовала себя загнанным в клетку зверем — растерянным, испуганным, не понимающим, что происходит. «Мы знакомы всего двое суток», — прозвучал в голове холодный голос разума. Но тело не слушалось. Оно жило своей жизнью, тянулось к нему, жаждало его присутствия, его голоса, его прикосновений. Я ощущала себя предательницей собственных принципов, собственных решений.

 «Остановись, Лиза», — приказала я себе, но внутренний голос звучал слабо, почти неубедительно. Пальцы дрожали, когда я ставила бокал на столик. Комната начала кружиться — то ли от вина, то ли от вихря эмоций, бушевавшего внутри. Я чувствовала себя расколотой надвое: одна часть хотела броситься к телефону, другая — убежать как можно дальше. «Это безумие», — думала я, вцепившись в подлокотники дивана.

Жар становился невыносимым. Он обжигал кожу, заставлял дыхание учащаться, а мысли путаться ещё сильнее. Я чувствовала себя пойманной в ловушку собственных чувств, неспособной разобраться в том, что происходит.«Ты сходишь с ума», — шептал внутренний голос. Но даже понимая это, я не могла остановить поток эмоций, не могла справиться с желанием всё исправить, всё вернуть. Словно кто-то другой управлял моим телом, моими мыслями, моими чувствами.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать себя по кусочкам, но получалось только хуже. Чувства накатывали волнами, каждая следующая сильнее предыдущей, каждая следующая болезненнее. «Это невозможно», — твердила я себе. — «Ты не можешь так быстро привязаться к человеку. Не можешь так сильно желать его присутствия».

-Лиз, мы не будем ему звонить! — голос Виктории прорвался сквозь туман моих мыслей, словно холодный душ.
-Но я хочу, Вик… — прошептала едва слышно, сама удивляясь своей слабости. — Я не могу перестать думать о нём.

Виктория наклонилась вперёд, поставив локти на колени.

-Послушай меня внимательно, — её голос звучал мягко, но уверенно. — То, что ты чувствуешь сейчас — это не любовь. Это смесь алкоголя, одиночества и желания всё исправить.-Я хотела возразить, но она подняла руку, останавливая меня.- Дай мне закончить. Ты сама говорила — вы знакомы двое суток. Два дня, Лиза! За это время невозможно настолько привязаться к человеку. Ты запуталась, — продолжала Виктория, — и это нормально. Но позвони ему сейчас — и ты только всё испортишь. Давай сделаем так. Ты останешься сегодня здесь, со мной. Мы поговорим, выпьем ещё немного вина, и ты поймёшь, что мир не рухнул. А утром, — добавила Виктория, — ты посмотришь на всё другими глазами. Более трезвыми.

Что-то странное происходило с моим телом. Какая-то неведомая сила словно взяла меня в плен, зажала в стальные тиски, не давая пошевелиться. Волна возбуждения накатила внезапно, заставив сердце биться чаще, а дыхание стать прерывистым. Это было не похоже ни на что испытанное прежде. Смесь страха и желания, стыда и вожделения создавала гремучий коктейль, который бурлил внутри, заставляя кровь бежать по венам с удвоенной скоростью.

Жар, который я чувствовала раньше, теперь сконцентрировался внизу живота, превратившись в пульсирующий комок. Он расходился волнами, заставляя колени подгибаться, а пальцы — дрожать мелкой дрожью. Пульсации в висках становились всё отчётливее, словно кто-то бил в барабан прямо у меня в голове. Дрожь пробегала по позвоночнику, заставляя кожу покрываться мурашками.

Это было настолько сильно, что я едва могла сидеть. Казалось, ещё немного — и я просто растекусь по дивану бесформенной лужицей. Возбуждение накатывало волнами, каждая следующая сильнее предыдущей, каждая следующая более невыносимая. Я чувствовала себя обнажённой, уязвимой, открытой всем этим ощущениям, которые разрывали меня на части. Это было одновременно и страшно, и притягательно, и стыдно, и желанно. Это было похоже на наваждение, на какое-то первобытное чувство, которое невозможно контролировать. Оно захватывало меня целиком, не оставляя ни шанса на сопротивление.

-Постой-постой, — Виктория вдруг подалась вперёд, её глаза загорелись каким-то новым, почти торжествующим светом. В этот момент она выглядела как детектив, раскрывший главное дело своей жизни.-Выставка, — медленно произнесла она, словно пробуя слово на вкус, растягивая каждую букву. — Завтра в семь вечера в городском музее открывается благотворительная выставка местных художников. Все средства от продажи картин пойдут в фонд помощи детям.

Я непонимающе нахмурилась, всё ещё не понимая, к чему она ведёт. В моей голове царил полный хаос.

-И что?
-А то, что я сегодня утром получила от Максима приглашение на это мероприятие для «Пандоры», — она выдержала драматическую паузу, наблюдая за моей реакцией. — И знаешь что? Я почти уверена, что он хотел пригласить именно тебя.

В моей голове словно что-то щёлкнуло. Все кусочки пазла начали складываться в единую картину. Я схватилась за голову, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, а мир начал кружиться перед глазами.

- О боже… — простонала я, уронив голову на руки. Горячие слёзы начали катиться по щекам. — Какая же я идиотка! Какая же я непроходимая тупица! Как я могла быть такой слепой, такой глупой?!
-Эй-эй, — Виктория мягко коснулась моего плеча, её голос звучал непривычно нежно. — Не стоит так себя казнить.
-Но ведь всё сходится! — я подняла на неё полные отчаяния глаза, в которых, наверное, читалась вся боль последних часов. — Он хотел пригласить меня, а я… я наговорила ему бог знает чего, убежала, хлопнув дверью, устроила эту нелепую сцену! Как я могла быть такой слепой? — шептала я, сжимая и разжимая кулаки. — Как я могла всё испортить?
-Тише, тише, — она ободряюще сжала моё плечо. — Может, ещё не всё потеряно.
-Как не потеряно?! — воскликнула я, вскакивая с дивана. Комната кружилась перед глазами. — Я вела себя как последняя дура! Набросилась на него с обвинениями, устроила сцену ревности из-за Нади, ушла, хлопнув дверью…
-Успокойся, — Виктория поднялась следом за мной, её голос звучал твёрдо, но с заботой. — Давай рассуждать логически. Если он пригласил «Пандору», значит, твоё присутствие для него важно. И то, что ты сегодня так эмоционально отреагировала… может, это как раз и показывает, насколько он тебе небезразличен.
-Но я вела себя как сумасшедшая! Как истеричка! Как человек, который совершенно потерял контроль над собой, — шептала я, чувствуя, как слёзы катятся по щекам.
- Иногда быть искренней — это нормально, — мягко заметила Виктория, её голос звучал удивительно спокойно в этом урагане моих эмоций. — Главное — не зацикливаться на ошибках и попытаться их исправить.Может, стоит дать ему время? И себе тоже, — она говорила медленно, словно взвешивая каждое слово. — А завтра… завтра будет видно.

Внезапно внутри меня что-то изменилось. Туман отчаяния начал рассеиваться, уступая место твёрдой, почти металлической решимости. Я выпрямилась, чувствуя, как по венам разливается новая, почти животная энергия.

-Нет, — произнесла я твёрдо, глядя Виктории прямо в глаза. Мой голос звучал уверенно, хотя внутри всё трепетало от предвкушения. — Я не позволю этому закончиться вот так. Завтра я всё исправлю, чего бы мне это ни стоило.

В моей груди разгорался огонь уверенности, смешанный с каким-то первобытным желанием доказать, показать, что я способна на большее. Я больше не собиралась прятаться от своих чувств и убегать от проблем.

- Как ты это сделаешь? — в голосе Виктории прозвучало искреннее любопытство, смешанное с уважением.
- Я пойду на эту выставку, — заявила я, чувствуя, как пульс учащается от предвкушения. Каждая клеточка моего тела оживала при мысли о предстоящей встрече. — И найду способ поговорить с ним. Объясню всё, извинюсь за своё поведение. Но не просто так…Я покажу ему, — прошептала я почти про себя, — насколько он мне небезразличен. Покажу, что могу быть не только ранимой, но и собственницей.

В этот момент что-то странное произошло с моим телом. Лёгкая дрожь пробежала по позвоночнику, вызывая волну тепла внизу живота. Но я быстро взяла себя в руки, не позволяя этим ощущениям отвлечь себя от главной цели.

-Но что, если он не захочет тебя слушать? — осторожно спросила Виктория.
- Ему придётся, — произнесла я тихо, но твёрдо, почти угрожающе.-И если потребуется — поставлю весь мир на колени, чтобы он это понял.