Процесс. Глава 27. Падение карлика

Осень 1938 года пришла не с листопадом, а с шёпотом. Он полз по коридорам Лубянки, как сырой, ядовитый туман.

Сначала взяли Смирновского. Утром, из кабинета. Он вышел сам, бледный, но с прямой спиной. Мы все видели. Никто не встретился с ним взглядом.

Потом — Лену Павловскую. На улице, у метро. Аккуратный «воронок», двое в штатском, быстрая, отточенная процедура. Она даже не успела вскрикнуть.

Варейкис — дома, на глазах у жены и детей. Говорили, жена упала в обморок.

Шёпот в курилке: «Забрали Громова…», «Зинченко ночью вывезли…».

Я наблюдал за этим, сохраняя каменное лицо. Но понимал: конвейер развернулся. Машина, которую мы все обслуживали, начала перемалывать своих создателей, своих операторов. Сначала — тех, кто был ближе всего к Ежову. Потом — тех, кто знал слишком много. Потом — всех.

И я видел пустые столы в общей комнате следователей. С каждым днём их становилось больше. Нарастающее молчание было громче любого крика.

Потом пришло официальное известие. Голос Левитана по радио, бодрый и беспристрастный: «…Н.И. Ежов освобождён от обязанностей наркома внутренних дел по собственному желанию в связи с переходом на другую работу…»

Газетные заголовки: «Тов. Л.П. Берия назначен наркомом внутренних дел СССР».

А в кулуарах, шёпотом, уже передавали: «Перевели в Наркомат водного транспорта… Синекура… Конец…»

Я стоял у окна в своём кабинете, курил. Слушал эти шёпоты, смотрел на осенний дождь, стекавший по грязному стеклу.

На лице не было ни радости, ни облегчения. Только глубокая, ледяная усталость. И понимание простой, железной истины: машина, которой я служил, только что выплюнула своего создателя. Того самого карлика, на которого я оскалился.

А значит, следующими на очереди — винтики. Те, кто слишком хорошо знал, как машина работает. Те, кто мог что-то рассказать. Те, кто позволял себе дерзости в пьяном кабинете наркома.

Я знал, что мой разговор с Ежовым не забыт. Что в новых папках, которые теперь будет читать Берия, обязательно найдётся место для доноса. На строптивого старшего лейтенанта, который «проявлял неуважение к прежнему руководству». Или, что ещё хуже, «выражал сомнения в методах работы».

Или просто — как на лишнего свидетеля. Как на человека, который сделал своё дело и теперь стал не нужен. Как на гильзу после выстрела.

Тушил папиросу о подоконник. Поворачивался к своему столу, где лежала новая стопка дел. Конвейер остановился лишь на мгновение, чтобы сменить приводные ремни. Теперь он будет работать под новым начальством. Более умным, более расчётливым, более опасным.

Но для меня это уже не имело значения. Я видел конец дороги. И она вела в ту же пропасть, куда я отправил сотни других. Туда, куда только что отправили Ежова. Туда, откуда нет возврата.

Вопрос был только во времени.