Подлинная история елизаветы томмелисе

Предисловие (Анонс) к новому переводу
ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ЕЛИЗАВЕТЫ (ТОММЕЛИСЕ)
Перед вами — не просто детская сказка о «Дюймовочке», к образу которой нас приучили приглаженные переводы прошлого века. Это возвращение к первоначальному тексту Ханса Кристиана Андерсена (1835 г.), очищенному от позднейших литературных наслоений и неоправданных упрощений.
Цель настоящего издания: Восстановить смысловую вертикаль произведения. Мы возвращаем героине её человеческое имя — Лизе (Елизавета), скрытое в датском «Томмелисе». Мы отказываемся от «цветочных эльфов» в пользу андерсеновских «Ангелов цветов» и возвращаем тексту его подлинную социальную остроту, где мир животных — это жесткая сатира на мещанское общество, его предрассудки и слепоту.
Этот перевод фиксирует детали, которые раньше считались «незначительными»: от точной цены ведьминого зерна до аутентичных песен, раскрывающих внутренний мир героини. Читатель увидит не пассивную куклу, а живую душу, проходящую через экзистенциальные испытания — от илистой тьмы инстинктов до ослепительного света самопознания.
Примечание: Подробный сравнительный анализ и разбор критических недостатков классического перевода семьи Ганзен приведены в отдельном приложении к настоящему изданию.
Томмелисе
(литературная редакция на основе оригинального текста Х. К. Андерсена)
«Однажды жила-была  женщина, которая всем сердцем желала иметь маленькое-премаленькое дитя, но совсем не знала, где его взять. И тогда пошла она к старой ведьме и спросила: — Я бы так искренне хотела ребеночка, не скажешь ли ты, где мне его взять?
— Ну, с этим мы разберемся! — сказала ведьма.
 — Вот тебе ячменное зерно. Оно не из тех, что растут на поле у крестьянина или идут на корм курам. Посади его в цветочный горшок, и увидишь, что будет!
Женщина поблагодарила, отдала ведьме двенадцать скиллингов и пошла домой. Она посадила  ячменное зерно, и тотчас из земли поднялся дивный большой цветок, точь-в-точь тюльпан, но лепестки его были плотно сомкнуты, будто у нераскрывшегося бутона.
— Какой прелестный цветок! — сказала женщина и поцеловала красивые красные и желтые лепестки. Едва она коснулась их губами, как внутри что-то громко щелкнуло, и цветок раскрылся.
Это был настоящий тюльпан, теперь это можно было видеть, но прямо внутри цветка, на зеленом стульчике, сидела  одетая в платье маленькая-премаленькая девочка, такая тонкая и прелестная; она была не больше дюйма в длину, и потому женщина ее назвала Томмелисе  и стала о ней заботится.
Так, прекрасная лакированная скорлупка грецкого ореха досталась ей в качестве колыбели, лепестки голубых фиалок были ее матрасами, а лепесток розы — одеялом; там спала она ночью, а днем играла на столе, где женщина поставила тарелку, которую она обложила целым венком из цветов, чьи стебли стояли в воде; здесь плавал большой лепесток тюльпана, и на нем Томмелисе могла сидеть и плавать от одного края тарелки до другого. У нее было два белых конских волоса, чтобы грести.
Это выглядело поистине чудесно. Она также умела петь, о, так тонко и прелестно, как здесь в доме женщины никогда и не слышали.
Похищение Томмелисе
Однажды ночью, когда она спала в своей постельке, через разбитое стекло в окно впрыгнула гадкая жаба — большая, мокрая и безобразная. Она прыгнула прямо на стол, где под лепестком розы покоилась Томмелисе.
— Вот и славная жена для моего сына! — проквакала жаба. Она схватила ореховую скорлупку и выпрыгнула обратно в сад.
Там протекала широкая река с илистыми, топкими берегами. Именно здесь, в самой тине, жила жаба со своим сыном.
У! Он был такой же гадкий и уродливый, как и его мать. — Коакс, коакс, брекке-ке-кекс! — только и смог он вымолвить, увидев прелестную крошку.
— Не ори, а то проснется и сбежит! — прикрикнула старая жаба. 
Мы посадим ее в реке на один из широких листков кувшинки; это для нее, такой легкой и маленькой, будет как остров; оттуда она не сможет убежать, пока мы будем приводить в порядок парадную комнату внизу под тиной, где вы будете жить и строить гнездо!»
В реке росло так много кувшинок с широкими зелеными листьями, которые кажутся плавающими на поверхности воды; тот лист, что был дальше всех, был также и самым большим; туда поплыла старая жаба и поставила ореховую скорлупку с Томмелисе.
Маленькая бедняжка проснулась совсем рано утром, и когда она увидела, где находится, она начала так горько плакать, потому что со всех сторон большого зеленого листа была вода, и она совсем не могла выбраться на сушу.
Старая жаба сидела внизу в тине и украшала свою комнату камышом и желтыми кубышками — там должно было быть очень нарядно для новой невестки — затем поплыла со своим гадким сыном к листу, где стояла Томмелисе; они хотели забрать ее красивую кровать, ее нужно было поставить в спальню невесты прежде, чем она сама туда придет.
Старая жаба глубоко присела в воде перед ней и сказала: «Вот, посмотри на моего сына, он будет твоим мужем, и вы будете так чудесно жить внизу в тине!»
«Коакс, коакс! брекке-ке-кекс!» — это всё, что вновь смог сказать сын.
Затем они взяли прелестную маленькую кроватку и уплыли с ней, а Томмелисе сидела совсем одна и плакала на зеленом листе, потому что она не хотела жить у гадкой жабы или иметь ее уродливого сына своим мужем.
Маленькие рыбки, которые плавали внизу в воде, наверняка видели жабу и слышали, что она сказала, поэтому они выставили головы, они ведь хотели посмотреть на маленькую девочку. Как только они увидели ее, они нашли ее такой прелестной, и им стало так жаль, что она должна попасть вниз к уродливой жабе. Нет, этого никогда не должно случиться!
Сбившись в стайку, рыбки перегрызли зубами стебель кувшинки, и лист поплыл по течению. Томмелисе уносило всё дальше и дальше — туда, где жаба не могла добраться.
Томмелисе проплывала мимо стольких мест, и маленькие птички сидели в кустах, видели ее и пели: «Какая прелестная маленькая барышня!» Лист с ней уплывал всё дальше и дальше; так Томмелисе отправилась за границу.
Встреча с Бабочкой
Прелестная маленькая белая бабочка всё летала вокруг нее и наконец уселась на лист, потому что Томмелисе ей очень понравилась; а девочка была так рада, ведь теперь жаба не могла ее догнать, и было так чудесно там, где она плыла; солнце сияло на воде, это было похоже на прекраснейшее золото.
Тогда она взяла свой пояс, привязала один конец к бабочке, а другой конец ленты закрепила на листе; тогда он заскользил гораздо быстрее, и она вместе с ним, ведь она стояла на листе.
Встреча с Майским жуком
В этот момент прилетел большой Майский жук; он увидел ее и в то же мгновение обхватил своими когтями ее тонкую талию и полетел с ней на дерево, а зеленый лист поплыл вниз по реке, и бабочка полетела за ним, потому что она была привязана к листу и не могла освободиться.
Боже, как бедная Томмелисе испугалась, когда Майский жук полетел с ней на дерево!
 Но больше всего ей было грустно из-за красивой белой бабочки, которую она привязала к листу; если она теперь не сможет освободиться, она ведь умрет с голоду.
Но майскому жуку до этого не было дела. Он уселся с ней на самый большой зеленый лист дерева, дал ей поесть сладкого из цветов и сказал, что она прелестна, хотя совсем не похожа на майского жука.
Потом пришли все остальные майские жуки, которые жили на дереве, и нанесли визит; они смотрели на Томмелисе, а барышни-майские жуки шевелили усиками и говорили: «У нее ведь всего две ноги, это выглядит жалко».
 «У нее нет усиков!» — сказала другая.
 «Она такая тонкая в талии, фу! она выглядит прямо как человек!
Как она уродлива!» — сказали все самки майских жуков.
 А ведь Томмелисе была такой прелестной; так считал и тот жук, который ее схватил, но когда все остальные сказали, что она безобразна, он в конце концов тоже в это поверил и совсем не захотел ее; она могла идти куда угодно.
Они слетели с дерева вместе с ней и посадили ее на маргаритку; там она плакала, потому, что думала, что была такой уродливой, что майские жуки не захотели ее, — а она ведь была самой прекрасной, какую можно себе представить, такой нежной и ясной, как самый красивый лепесток розы.
Встреча с Мышью
Целое лето напролет прожила бедная Томмелисе совсем одна в большом лесу.
 Она сплела себе кровать из травинок и повесила ее под большим листом лопуха, так на нее не мог капать дождь; она собирала сладкое из цветов и ела, и пила росу, которая каждое утро была на листьях; так прошли лето и осень, но вот пришла зима, холодная, долгая зима.
Все птицы, которые так красиво пели для нее, улетели; деревья и цветы завяли, большой лист лопуха, под которым она жила, свернулся и стал лишь желтым засохшим стеблем; и она так ужасно мерзла, потому что ее одежда была порвана, а сама она была такая нежная и маленькая, бедная Томмелисе, она могла замерзнуть до смерти.
Начал падать снег, и каждая снежинка, которая падала на нее, была как если бы на нас бросили целую лопату снега, ведь мы большие, а она была всего дюйм в длину. Тогда она завернулась в сухой лист, но он не грел, она дрожала от холода.
Прямо за лесом, куда она теперь пришла, лежало большое хлебное поле, но зерно уже давно было убрано, только голые сухие стебли (стерня) торчали из мерзлой земли. Они были для нее как целый лес, через который надо идти, о, она так дрожала от холода.
И вот пришла она к двери Полевой мыши. Это была маленькая дырочка под стеблями.
Там жила полевая мышь в тепле и уюте, у нее была полная комната зерна, чудесная кухня и кладовая.
Бедная Томмелисе встала у двери, как маленькая нищенка, и попросила кусочек ячменного зерна, потому что она уже два дня не ела ни крошки.
«Ах ты, бедняжка!» — сказала Полевая мышь, ведь в глубине души это была добрая старая мышь, — «заходи в мою теплую комнату и поешь со мной!»
Так как Томмелисе ей понравилась, она сказала: «Ты можешь остаться у меня на зиму, но ты должна содержать мою комнату в чистоте и рассказывать мне истории, их я очень люблю».
И Томмелисе делала то, что требовала добрая старая мышь, и жилось ей тогда очень хорошо..
Знакомство с Кротом
«Скоро к нам, пожалуй, придет гость!» — сказала полевая мышь. «Мой сосед обычно навещает меня раз в неделю.
Он живет в стенах еще лучше, чем я; у него большие залы, и он ходит в такой чудесной черной бархатной шубе! Если бы только ты могла заполучить его в мужья, ты была бы хорошо обеспечена; но он не видит. Ты должна рассказывать ему самые прелестные истории, какие знаешь!»
Но Томмелисе до этого не было дела, она совсем не хотела соседа, потому что он был Крот.
Он пришел и нанес визит в своей черной бархатной шубе; он был таким богатым и ученым, говорила мышь; его жилье было более чем в двадцать раз больше, чем у полевой мыши, и ученость у него была, но солнце и красивые цветы он совсем не любил, о них он говорил плохо, потому что никогда их не видел.
Томмелисе должна была петь, и она спела -Майский жук, лети, лети! Завтра снова будет [хорошая] погода. Твой отец на войне, Твоя мать в Царстве Небесном (в раю). Лети, лети, лети! и «Монах идет по лугам»- Монах идет по лугам В туфлях с серебряными пряжками. Он ищет девушек, Он ищет сразу двоих. Одну он хочет взять себе, А другой — позволит уйти.»
 Тогда крот влюбился в нее из-за ее красивого голоса, но он ничего не сказал, он был таким рассудительным мужчиной.
Он недавно прорыл длинный ход сквозь землю от своего дома до их; там полевой мыши и Томмелисе было позволено гулять, когда они захотят.
Но он просил их не пугаться мертвой птицы, которая лежала в проходе; это была целая птица с перьями и клювом, которая, должно быть, умерла совсем недавно, когда началась зима, и теперь была зарыта как раз там, где он проложил свой ход.
Крот взял в рот кусок гнилушки (светящегося дерева), ведь оно светится как огонь в темноте, и пошел вперед, светя им в длинном темном проходе.  Когда они дошли до того места, где лежала мертвая птица, крот уперся своим широким носом в потолок и пробил землю вверх, так что получилось большое отверстие, через которое мог проникать свет.
Посреди пола лежала мертвая ласточка, ее красивые крылья были плотно прижаты к бокам, ноги и голова втянуты под перья; бедная птица определенно умерла от холода.
Томмелисе стало так жаль ее, она очень любила всех маленьких птичек, они ведь всё лето так красиво пели и щебетали для нее; но крот толкнул ее своими короткими ногами и сказал: «Теперь она больше не пищит!
Должно быть, это жалко — родиться маленькой птичкой! Слава Богу, что никто из моих детей не станет таким; у такой птицы ведь нет ничего, кроме своего „кви-вит“, и она должна умирать с голоду зимой!»
«Да, вы, как разумный человек, верно, говорите», — сказала полевая мышь.
«Что толку птице от ее „кви-вит“, когда приходит зима? Она должна голодать и мерзнуть; но это, верно, считается чем-то великим!»
Томмелисе  и Ласточка
Томмелисе ничего не сказала, но когда двое других повернулись спиной к птице, она наклонилась, отодвинула перья, что лежали на ее голове, и поцеловала ее в закрытые глаза. «Может быть, это та самая, что так красиво пела для меня летом», — подумала она, — «сколько радости она мне доставила, дорогая, красивая птица!»
Крот теперь заделал отверстие, через которое светил день, и проводил дам домой. Но ночью Томмелисе совсем не могла спать, тогда она встала с кровати и сплела из сена большой красивый ковер, отнесла его вниз и расстелила вокруг мертвой птицы, обложила бока птицы мягкой ватой, которую нашла в комнате полевой мыши, чтобы та могла лежать в тепле в холодной земле.
«Прощай, ты, красивая маленькая птица!» — сказала она.
«Прощай и спасибо за твое чудесное пение летом, когда все деревья были зелеными и солнце так тепло светило на нас!» Затем она приложила голову к груди птицы, но в то же мгновение испугалась, потому что внутри как будто что-то застучало. Это было сердце птицы.
Птица не была мертва, она была в оцепенении, а теперь согрелась и снова ожила.
Осенью все ласточки улетают в теплые страны, но если одна замешкается, она так замерзает, что падает совсем как мертвая, остается лежать там, где упала, и холодный снег ложится сверху.
Томмелисе прямо задрожала, так она испугалась, ведь птица была огромной, огромной по сравнению с ней, которая была всего дюйм в длину; но она все же набралась храбрости, уложила вату плотнее вокруг бедной ласточки, и принесла листок мяты, который служил ей одеялом, и положила его на голову птице.
На следующую ночь она снова прокралась к ней, и тогда та была уже совсем живая, но такая слабая, что могла лишь на мгновение открыть глаза и увидеть Томмелисе, которая стояла с кусочком гнилушки в руке, ведь другого фонаря у нее не было.
«Спасибо тебе, прелестное маленькое дитя!» — сказала ей больная ласточка.
«Я так чудесно согрелась! Скоро ко мне вернутся силы, и я смогу снова летать, там, в теплом солнечном свете!»
«О!» — сказала девочка. «На улице так холодно, идет снег и мороз! Оставайся в своей теплой постели, я буду за тобой ухаживать!»
Она принесла ласточке воды в лепестке цветка, и та выпила и рассказала ей, как она поранила одно крыло о терновый куст и поэтому не смогла лететь так быстро, как другие ласточки, которые улетели далеко-далеко в теплые страны.
 Наконец она упала на землю, но больше она ничего не помнила и совсем не знала, как она сюда попала.
Всю зиму она оставалась здесь внизу, и Томмелисе была добра к ней и очень ее любила; ни крот, ни полевая мышь не узнали об этом ни капельки, ведь они не выносили бедную несчастную ласточку.
Как только пришла весна и солнце прогрело землю, ласточка сказала «прощай» Томмелисе, которая открыла отверстие, что крот проделал сверху.
 Солнце так красиво светило к ним, и ласточка спросила, не хочет ли девочка полететь с ней, она могла бы сесть к ней на спину, и они улетели бы далеко в зеленый лес.
Но Томмелисе знала, что старой полевой мыши будет грустно, если она вот так покинет ее.
«Нет, я не могу!» — сказала Томмелисе.
«Прощай, прощай, ты, добрая, прелестная девочка!» — сказала ласточка и вылетела в солнечный свет. Томмелисе смотрела ей вслед, и слезы наворачивались на глаза, потому что она очень любила бедную ласточку.
«Кви-вит! кви-вит!» — запела птица и улетела в зеленый лес.
Бегство от Крота
Томмелисе была так печальна. Ей совсем не разрешали выходить в теплый солнечный свет; зерно, посеянное на поле над домом мыши, выросло высоко вверх, это был целый густой лес для бедной маленькой девочки, которая ведь была всего дюйм в длину.
«Теперь летом ты должна шить свое приданое!» — сказала ей полевая мышь, потому что теперь сосед, скучный крот в черной бархатной шубе, посватался к ней.
«У тебя должно быть и шерстяное, и льняное!
У тебя должно быть на чем сидеть и на чем лежать, когда ты станешь женой крота!»
Томмелисе должна была прясть на веретене, а полевая мышь наняла четырех пауков, чтобы те пряли и ткали день и ночь.
 Каждый вечер крот наносил визит и всегда говорил о том, что когда лету придет конец, солнце будет светить уже не так жарко, а то оно сейчас выжгло землю до твердости камня; да, когда лето кончится, тогда должна состояться свадьба с Томмелисе; но она была совсем не рада, потому что ничуть не любила скучного крота.
Каждое утро, когда солнце вставало, и каждый вечер, когда оно заходило, она прокрадывалась к дверям, и когда ветер раздвигал верхушки колосьев, так что она могла видеть голубое небо, она думала о том, как светло и красиво здесь, снаружи.
 И так сильно желала снова увидеть дорогую ласточку; но та больше не возвращалась, она наверняка летала далеко в красивом зеленом лесу.
Когда настала осень, у Томмелисе было готово всё приданое.
«Через четыре недели у тебя будет свадьба!» — сказала ей полевая мышь. Но Томмелисе заплакала и сказала, что не хочет скучного крота.
«Пустяки!» — сказала мышь.
 «Не будь упрямой, а то я укушу тебя своим белым зубом!
У тебя будет чудесный муж! Сама королева не имеет такой черной бархатной шубы!
У него есть и в кухне, и в погребе. Благодари Бога за него!»
И вот должна была состояться свадьба.
Крот уже пришел, чтобы забрать Томмелисе; она должна была жить с ним глубоко под землей, никогда не выходить на теплое солнце, потому что он его не любил.
Бедное дитя было так печально, она должна была теперь сказать «прощай» красивому солнцу, на которое ей у мыши всё же позволяли смотреть в дверях.
«Прощай, ты, ясное солнце!» — сказала она и протянула руки высоко вверх, и отошла на маленькое расстояние от дома мыши; ведь зерно уже было сжато, и здесь стояла лишь сухая стерня.
«Прощай, прощай!» — сказала она и обвила своими маленькими ручками маленький красный цветок, что там рос.
«Поклонись от меня маленькой ласточке, если увидишь ее!»
«Кви-вит, кви-вит!» — раздалось в то же мгновение над ее головой; она посмотрела вверх — это была маленькая ласточка, которая как раз пролетала мимо.
Как только она увидела Томмелисе, она очень обрадовалась; девочка рассказала ей, как не хочется ей иметь уродливого крота мужем и как она должна будет жить глубоко под землей, где никогда не светит солнце.
Она не могла удержаться от слез при этом.
«Теперь наступает холодная зима», — сказала маленькая ласточка, — «я улетаю далеко в теплые страны, хочешь полететь со мной?
Ты можешь сесть ко мне на спину! Только привяжи себя крепко своим поясом, и мы улетим от уродливого крота и его темной комнаты, далеко за горы в теплые страны, где солнце светит красивее, чем здесь, где всегда лето и чудесные цветы.
Полети со мной, милая маленькая Томмелисе, ты, которая спасла мне жизнь, когда я лежала замерзшая в темном погребе!»
«Да, я полечу с тобой!» — сказала Томмелисе и села на спину птице, поставив ноги на ее расправленные крылья, привязала свой пояс к одному из самых крепких перьев, и ласточка взлетела высоко в воздух, над лесом и над озером, высоко над большими горами, где всегда лежит снег;
Томмелисе мерзла в холодном воздухе, но тогда она зарылась под теплые перья птицы и только высунула маленькую головку, чтобы видеть всю ту прелесть под собой.
Встреча с Королем Цветов
Так прилетели они в теплые страны. Там солнце светило гораздо яснее, чем здесь, небо было в два раза выше, а в канавах и на изгородях росли чудеснейшие зеленые и синие гроздья винограда. В лесах висели лимоны и апельсины, здесь пахло миртами и мятой, а по дорогам бегали прелестнейшие дети и играли с большими пестрыми бабочками.
Но ласточка летела еще дальше, и становилось всё красивее и красивее.
Под чудесными зелеными деревьями у синего озера стоял сияющий белый мраморный замок старых времен, виноградные лозы обвивали высокие колонны; там, наверху, было много ласточкиных гнезд, и в одном из них жила ласточка, которая несла Томмелисе.
«Вот мой дом!» — сказала ласточка.
«Но выбери-ка ты сама себе один из тех великолепных цветов, что растут внизу, я посажу тебя туда, и тебе будет так чудесно, как ты только пожелаешь!»
«Это было бы чудесно!» — сказала она и захлопала в маленькие ладоши.
Там лежала большая белая мраморная колонна, которая упала на землю и разломилась на три куска, но между ними росли красивейшие большие белые цветы.
Ласточка спустилась с Томмелисе и посадила ее на один из широких лепестков; но как же она удивилась!
Там сидел маленький человечек посреди цветка, такой белый и прозрачный, словно он был из стекла; красивейшая золотая корона была у него на голове и прелестные ясные крылья на плечах; сам он был не больше Томмелисе.
Он был Ангелом цветка. В каждом цветке жил такой маленький человечек или женщина, но этот был Королем над ними всеми.
«Боже, как он красив!» — прошептала Томмелисе ласточке.
Король  очень испугался ласточки, ведь она была прямо-таки птицей-великаном по сравнению с ним, таким маленьким и нежным; но когда он увидел Томмелисе, он так обрадовался — она была самой красивой девочкой, какую он до сих пор видел.
Поэтому он снял свою золотую корону с головы и надел на нее, спросил, как ее зовут и хочет ли она быть его женой, тогда она станет Королевой над всеми цветами!
 Да, подумала Томмелисе! Это был муж совсем другого рода, чем сын жабы и крот в черной бархатной шубе.
И тогда она сказала «Да» прекрасному Королю и тут из каждого цветка вышли дама или кавалер, такие прелестные, что любо-дорого смотреть;
 Каждый принес Томмелисе подарок, но лучшим из всех была пара красивых крыльев от большой белой мухи; их прикрепили к спине Томмелисе, и тогда она тоже смогла летать с цветка на цветок.
Настала такая радость, и маленькая ласточка сидела наверху в своем гнезде и пела для них, как только могла, но в сердце ей было грустно, потому что она очень любила Томмелисе и никогда не хотела бы с ней расставаться.
«Тебя не будут звать Томмелисе!» — сказал ей Король.
 «Это некрасивое имя, а ты такая красивая.
 Мы будем звать тебя Майя!»
«Прощай! прощай!» — сказала маленькая ласточка и снова улетела из теплых стран, далеко-далеко назад в Данию, а там у нее было маленькое гнездо над окном, где живет человек, который умеет рассказывать сказки, для него она пела «кви-вит, кви-вит!»; оттуда мы и знаем всю эту историю.»
Толкование образов и философских смыслов в сказен о Томелиссе
Чтобы подкрепить ваши размышления, я структурировал философско-мистическое поле сказки. Это может послужить «скелетом» для вашего будущего справочника по героям.
ЕЛИЗАВЕТА-ЛИИС: КАРТА СОЦИАЛЬНОЙ И МОРАЛЬНОЙ ЭВОЛЮЦИИ
1. Мать: Источник и первая потеря
• Миссия: Точка входа в мир материи.
• Анализ: Женщина покупает «чудо» за 12 скиллингов. Это создает ситуацию, где Лиис с рождения является «приобретенным сокровищем». Она — объект обожания, но у неё нет корней в человеческом роде. Её «потеря» матерью — это необходимый акт инициации: чтобы стать субъектом, Лиис должна выпасть из уютной колыбельки в грязь реальности.
2. Старая Жаба и Сын: Биологический плен
• Миссия: Испытание плотью и инстинктом размножения.
• Анализ: Жабы видят в Лиис только «женку». Для них она — функция воспроизводства в тине. Здесь Лиис впервые проявляет пассивное сопротивление — плач, который привлекает «союзников» (рыб). Это её первый урок: красота вызывает сочувствие, которое можно превратить в ресурс для спасения.
3. Мотылек: Эксплуатация эмоции
• Миссия: Первый опыт управления чужой волей.
• Анализ: Как вы верно заметили, Лиис буквально «запрягает» влюбленность. Она привязывает мотылька поясом. Это акт жесткого прагматизма. Она понимает, что её личное очарование — это двигатель, способный нести её по жизни, пока она сама не может летать.
4. Майский Жук: Столкновение с «High Society»
• Миссия: Социальное зеркало и осознание «инаковости».
• Анализ: Жук — это аристократ, живущий мгновением. Испытание жуками — это важнейший этап. Лиис понимает: быть «красивой для одного» — опасно, нужно быть «признанной средой». Когда её выбрасывают из «клуба», она не ломается, а уходит в глубокое подполье (лес), чтобы переждать зиму и накопить силы. Она учится аскезе.
5. Полевая Мышь: Экономическое рабство и «Gaslighting»
• Миссия: Школа мещанского выживания и долговых обязательств.
• Анализ: Мышь — это «добрая старушка», которая взимает плату за каждый кусочек зерна историями и уборкой. Это модель токсичного попечительства. Мышь готовит Лиис к «выгодной партии», внушая ей, что без Крота она — ничто. Лиис здесь играет роль идеальной сиротки, ведя тонкую игру: она соглашается на всё, пока земля скована льдом.
6. Крот: Слепая технократия и материальный тупик
• Миссия: Великое искушение комфортом без света.
• Анализ: Крот — самый опасный противник. Он богат, учен, его «шуба» — венец материального успеха. Но он слеп. Брак с Кротом — это смерть души при сохранении тела в тепле. Лиис использует его залы как транзитную зону, а его самого — как повод для прогулок к Ласточке. Она анализирует его богатство, но делает выбор в пользу свободы, потому что понимает: в норе Крота её «козырь» (красота) обнулится, ведь он её не видит.
7. Ласточка: Стратегическая инвестиция и «Лифт»
• Миссия: Духовный союз и техническое средство спасения.
• Анализ: Спасение ласточки — это не просто доброта. Это выбор союзника из своего мира (мира неба). Лиис интуитивно понимает, что Крот и Мышь — это тупик. Ласточка становится её «крыльями» в обмен на тепло. Это высшая форма социального бартера: милосердие, которое окупается сторицей.
8. Король Цветов: Финальный гамбит и ребрендинг
• Миссия: Захват власти в подходящей экосистеме.
• Анализ: Финал сказки — это «взятие трона». Лиис видит нервного Короля и понимает, что в этом мире её воля, закаленная Жабой, Жуком и Кротом, сделает её истинным правителем. Она соглашается на смену имени на Майю — это окончательный разрыв с прошлым Лиис-сиротки. Она больше не «дюйм», она — Идея.
________________________________________
Резюме для вашего комментария:
Елизавета-Лиис прошла путь от растения (объекта) до монарха (субъекта). Она использовала всех встречных как ступени своей карьеры. Её «хрупкость» оказалась самой прочной броней.
ЭПИЛОГ: К ЧИТАТЕЛЮ, ОБРЕТШЕМУ ЗРЕНИЕ
Завершая это погружение в подлинную историю Елизаветы-Лиис, мы надеемся, что отныне образ «беспомощной крошки» навсегда уступит место фигуре несгибаемого Духа. Перед вами развернулась не сентиментальная фантазия, а суровая и величественная драма индивидуации. Мы увидели, как существо, лишенное корней и защиты, проходит сквозь искушения плоти, тщеславия и материального комфорта, ни на миг не изменяя своей истинной природе. Эта история учит нас тому, что подлинная свобода начинается там, где заканчивается покорность обстоятельствам и начинается тонкая, порой холодная, но спасительная игра разума.
Пусть вас не смущает прагматизм и «макиавеллизм» финального триумфа нашей героини. В мире, где каждый стремится поглотить слабого или превратить его в функцию, выживание и сохранение своей идентичности — это высшая форма добродетели. Путь от Томмелисе к Майе — это манифест «self-made» души, которая сумела превратить свои недостатки в эксклюзивность, а своих врагов — в ступени пьедестала. Это напоминание о том, что даже когда весь мир кажется огромным и враждебным, у нас всегда остается право привязать мотылька к своему плоту и двигаться дальше, к свету своего собственного «Теплого края».
Мы оставляем вас с этим новым знанием, призывая перечитать Андерсена еще раз — уже без розовых очков и упрощенных смыслов. Сказка, очищенная от наслоений, становится зеркалом, в котором отражаются наши собственные битвы с «жабами» инстинктов и «кротами» приземленного быта. Помните: спасая свою «ласточку» — свою мечту, свою интуицию, свое высшее «Я», — вы в конечном итоге обретаете крылья, способные вынести вас из любой тьмы. И пусть имя ваше, как и имя нашей героини, в финале этого пути звучит полно, гордо и свободно.
Литературно-критическая часть
Tommeliseaf Hans Christian Andersen (оригинальный датский текст для переводчиков задумавших выполнить свой перевод)
«Der var engang en Kone, som saa gjerne vilde have sig et lille bitte Barn, men hun vidste slet ikke, hvor hun skulde faae et fra; saa gik hun hen til en gammel Hex og sagde til hende: “Jeg vilde saa inderlig gjerne have et lille Barn, vil Du ikke sige mig, hvor jeg dog skal faae et fra?”
“Jo, det skal vi nok komme ud af!” sagde Hexen. “Der har Du et Bygkorn, det er slet ikke af den Slags, som groer paa Bondemandens Mark, eller som H;nsene faae at spise, l;g det i en Urtepotte, saa skal Du faae noget at see!”
“Tak skal Du have!” sagde Konen og gav Hexen tolv Skilling, gik saa hjem, plantede Bygkornet, og strax voxte der en deilig stor Blomst op, den saae ganske ud, som en Tulipan, men Bladene lukkede sig t;t sammen, ligesom om den endnu var i Knop.
“Det er en nydelig Blomst!” sagde Konen, og kyssede den paa de smukke r;de og gule Blade, men lige i det hun kyssede, gav Blomsten et stort Knald, og aabnede sig. Det var en virkelig Tulipan, kunde man nu see, men midt inde i Blomsten, paa den gr;nne Stol, sad der en lille bitte Pige, saa fiin og nydelig, hun var ikke uden en Tomme lang, og derfor kaldtes hun Tommelise.
En nydelig lakeret Valdn;dskal fik hun til Vugge, blaa Violblade vare hendes Matrasser og et Rosenblad hendes Overdyne; der sov hun om Natten, men om Dagen legede hun paa Bordet, hvor Konen havde sat en Tallerken, som hun havde lagt en heel Krands om med Blomster, der stak deres Stilke ned i Vandet; her fl;d et stort Tulipanblad, og paa dette maatte Tommelise sidde og seile fra den ene Side af Tallerkenen til den anden; hun havde to hvide Hestehaar at roe med. Det saae just deiligt ud. Hun kunde ogsaa synge, o saa fiint og nydeligt, som man aldrig her havde h;rt. —
E n Nat, som hun laae i sin smukke Seng, kom der en h;slig Skruptudse hoppende ind af Vinduet; der var en Rude itu. Skruptudsen var saa styg, stor og vaad, den hoppede lige ned paa Bordet, hvor Tommelise laae og sov under det r;de Rosenblad.
“Det var en deilig Kone til min S;n!” sagde Skruptudsen, og saa tog hun fat i Valdn;dskallen, hvor Tommelise sov, og hoppede bort med hende gjennem Ruden, ned i Haven.
Der l;b en stor, bred Aa; men lige ved Bredden var det sumpet og muddret; her boede Skruptudsen med sin S;n. Uh! han var ogsaa styg og f;l, lignede ganske sin Moder: “koax, koax, brekke-ke-kex!” det var alt hvad han kunde sige, da han saae den nydelige lille Pige i Valdn;dskallen.
“Snak ikke saa h;it, for ellers vaagner hun!” sagde den gamle Skruptudse, “hun kunde endnu l;be fra os, for hun er saa let, som et Svaneduun! vi ville s;tte hende ud i Aaen paa et af de brede Aakandeblade, det er for hende, der er saa let og lille, ligesom en ;! der kan hun ikke l;be bort, mens vi gj;re Stadsestuen istand nede under Mudderet, hvor I skulle boe og bygge!”
Ude i Aaen voxte der saa mange Aakander med de brede gr;nne Blade, der see ud som de flyde oven paa Vandet; det Blad, som var l;ngst ude, var ogsaa det allerst;rste; der sv;mmede den gamle Skruptudse ud og satte Valdn;dskallen med Tommelise.
Den lillebitte Stakkel vaagnede ganske tidlig om Morgenen, og da hun saae, hvor hun var, begyndte hun saa bitterligt at gr;de, for der var Vand paa alle Sider af det store gr;nne Blad, hun kunde slet ikke komme i Land.
Den gamle Skruptudse sad nede i Mudderet og pyntede sin Stue op med Siv og gule Aaknappe, — der skulde v;re rigtigt net for den nye Svigerdatter, — sv;mmede saa med den stygge S;n ud til Bladet, hvor Tommelise stod, de vilde hente hendes p;ne Seng, den skulde s;ttes op i Brudekammeret, f;r hun selv kom der. Den gamle Skruptudse neiede saa dybt i Vandet for hende og sagde: “her skal Du see min S;n, han skal v;re Din Mand, og I skal boe saa deiligt nede i Mudderet!”
“Koax, koax! brekkekekex!” det var Alt, hvad S;nnen kunde sige.
Saa toge de den nydelige lille Seng og sv;mmede bort med den, men Tommelise sad ganske alene og gr;d paa det gr;nne Blad, for hun vilde ikke boe hos den f;le Skruptudse eller have hendes h;slige S;n til sin Mand. De smaa Fiske, som sv;mmede nede i Vandet, havde nok seet Skruptudsen og h;rt hvad hun sagde, derfor stak de Hovederne op, de vilde dog see den lille Pige. Saa snart de fik hende at see, fandt de hende saa nydelig, og det gjorde dem saa ondt, at hun skulde ned til den stygge Skruptudse. Nei, det skulde aldrig skee. De flokkede sig nede i Vandet rundt om den gr;nne Stilk, der holdt Bladet, hun stod paa, gnavede med T;nderne Stilken over, og saa fl;d Bladet ned af Aaen, bort med Tommelise, langtbort, hvor Skruptudsen ikke kunde komme.
Tommelise seilede forbi saa mange St;der, og de smaa Fugle sad i Buskene, saae hende og sang “hvilken nydelig lille Jomfrue!” Bladet med hende sv;mmede l;nger og l;nger bort; saaledes reiste Tommelise udenlands.
En nydelig lille hvid Sommerfugl blev ved at flyve rundt omkring hende, og satte sig tilsidst ned paa Bladet, for den kunde saa godt lide Tommelise, og hun var saa forn;iet, for nu kunde Skruptudsen ikke naae hende og der var saa deiligt, hvor hun seilede; Solen skinnede paa Vandet, det var ligesom det deiligste Guld. Saa tog hun sit Livbaand, bandt den ene Ende om Sommerfuglen, den anden Ende af Baandet satte hun fast i Bladet; det gled da meget hurtigere afsted og hun med, for hun stod jo paa Bladet.
I det samme kom der en stor Oldenborre flyvende, den fik hende at see og i ;ieblikket slog den sin Klo om hendes sm;kkre Liv og fl;i op i Tr;et med hende, men det gr;nne Blad sv;mmede ned af Aaen og Sommerfuglen fl;i med, for han var bundet til Bladet og kunde ikke komme l;s.
Gud, hvor den stakkels Tommelise blev forskr;kket, da Oldenborren fl;i op i Tr;et med hende, men hun var dog allermeest bedr;vet for den smukke, hvide Sommerfugl, hun havde bundet fast til Bladet; dersom han nu ikke kunde komme l;s, maatte han jo sulte ihjel. Men det br;d Oldenborren sig ikke noget om. Den satte sig med hende paa det st;rste, gr;nne Blad i Tr;et, gav hende det S;de af Blomsterne at spise og sagde, at hun var saa nydelig, skj;ndt hun slet ikke lignede en Oldenborre.
Siden kom alle de andre Oldenborrer, der boede i Tr;et, og gjorde Visit; de saae paa Tommelise, og Fr;ken-Oldenborrerne trak paa F;lehornene og sagde: “hun har dog ikke mere end to Been, det seer ynkeligt ud. Hun har ingen F;lehorn!” sagde den anden. “Hun er saa sm;kker i Livet, fy! hun seer ud ligesom et Menneske! Hvor hun er styg!” sagde alle Hun-Oldenborrerne, og saa var Tommelise dog saa nydelig; det syntes ogsaa den Oldenborre, som havde taget hende, men da alle de andre sagde, hun var h;slig, saa troede han det tilsidst ogsaa og ville slet ikke have hende; hun kunde gaae, hvor hun vilde. De fl;i ned af Tr;et med hende og satte hende paa en Gaaseurt; der gr;d hun, fordi hun var saa styg, at Oldenborrerne ikke vilde have hende, og saa var hun dog den deiligste, man kunde t;nke sig, saa fiin og klar som det skj;nneste Rosenblad.
Hele Sommeren igjennem levede den stakkels Tommelise ganske alene i den store Skov. Hun flettede sig en Seng af Gr;sstraa og hang den under et stort Skr;ppeblad, saa kunde det ikke regne paa hende; hun pillede det S;de af Blomsterne og spiste, og drak af Duggen, der hver Morgen stod paa Bladene; saaledes gik Sommer og Efteraar, men nu kom Vinteren, den kolde, lange Vinter. Alle Fuglene, der havde sjunget saa smukt for hende, fl;i deres Vei, Tr;erne og Blomsterne visnede, det store Skr;ppeblad, hun havde boet under, rullede sammen og blev kun en guul, vissen Stilk, og hun fr;s saa forskr;kkeligt, for hendes Kl;der vare itu og hun var selv saa fiin og lille, den stakkels Tommelise, hun maatte fryse ihjel. Det begyndte at snee og hver Sneefnug, der faldt paa hende, var, som naar man kaster en heel Skuffe fuld paa os, thi vi ere store og hun var kun en Tomme lang. Saa sv;bte hun sig ind i et vissent Blad, men det vilde ikke varme, hun rystede af Kulde.
T;t udenfor Skoven, hvor hun nu var kommet, laae en stor Kornmark, men Kornet var forl;nge siden borte, kun de n;gne, t;rre Stubbe stode op af den frosne Jord. De vare ligesom en heel Skov for hende at gaae imellem, o, hun rystede saadan af Kulde. Saa kom hun til Markmusens D;r. Den var et lille Hul inde under Korn-Stubbene. Der boede Markmusen luunt og godt, havde hele Stuen fuld af Korn, et deiligt Kj;kken og Spiiskammer. Den stakkels Tommelise stillede sig indenfor D;ren, ligesom en anden fattig Tiggerpige og bad om et lille Stykke af et Bygkorn, for hun havde i to Dage ikke faaet det mindste at spise.
“Din lille Stakkel!” sagde Markmusen, for det var igrunden en god gammel Markmuus, “kom Du ind i min varme Stue og spiis med mig!”
Da hun nu syntes godt om Tommelise, sagde hun: “Du kan gjerne blive hos mig i Vinter, men Du skal holde min Stue p;n reen og fort;lle mig Historier, for dem holder jeg meget af,” og Tommelise gjorde, hvad den gode, gamle Markmuus forlangte og havde det da grumme godt.
“Nu faae vi nok snart Bes;g!” sagde Markmusen, “min Naboe pleier hver Ugesdag at bes;ge mig. Han sidder bedre endnu inden V;gge, end jeg; har store Sale og gaaer med saadan en deilig, sort Fl;ielspels! bare Du kunde faae ham til Mand, saa var Du godt fors;rget; men han kan ikke see. Du maa fort;lle ham de nydeligste Historier, Du veed!”
Men det br;d Tommelise sig ikke om, hun vilde slet ikke have Naboen, for han var en Muldvarp. Han kom og gjorde Visit i sin sorte Fl;ielspels, han var saa riig og saa l;rd, sagde Markmusen, hans Huusleilighed var ogsaa over tyve Gange st;rre, end Markmusens, og L;rdom havde han, men Solen og de smukke Blomster kunde han slet ikke lide, dem snakkede han ondt om, for han havde aldrig seet dem. Tommelise maatte synge og hun sang baade “Oldenborre flyv, flyv!” og “Munken gaaer i Enge,” saa blev Muldvarpen forliebt i hende, for den smukke Stemmes Skyld, men han sagde ikke noget, han var saadan en sindig Mand. —
Han havde nylig gravet sig en lang Gang gjennem Jorden fra sit til deres Huus, i den fik Markmusen og Tommelise Lov til at spadsere, naar de vilde. Men han bad dem ikke blive bange for den d;de Fugl, som laae i Gangen; det var en heel Fugl med Fj;r og N;b, der vist var d;d for ganske nylig, da Vinteren begyndte, og nu gravet ned, just hvor han havde gjort sin Gang.
Muldvarpen tog et Stykke Tr;ske i Munden, for det skinner jo ligesom Ild i M;rke, og gik saa foran og lyste for dem i den lange, m;rke Gang; da de saa kom, hvor den d;de Fugl laae, satte Muldvarpen sin brede N;se mod Loftet og st;dte Jorden op, saa der blev et stort Hul, som Lyset kunde skinne ned igjennem. Midt paa Gulvet laae en d;d Svale, med de smukke Vinger trykkede fast ind om Siderne, Benene og Hovedet trukne ind under Fjedrene; den stakkels Fugl var bestemt d;d af Kulde. Det gjorde Tommelise saa ondt for den, hun holdt saa meget af alle de smaa Fugle, de havde jo hele Sommeren sjunget og qviddret saa smukt for hende, men Muldvarpen st;dte til den med sine korte Been og sagde: “Nu piber den ikke meer! det maa v;re ynkeligt at blive f;dt til en lille Fugl! Gud skee Lov, at ingen af mine B;rn blive det; saadan en Fugl har jo ingen Ting uden sit Quivit og maa sulte ihjel til Vinteren!”
“Ja, det maa I, som en fornuftig Mand, nok sige,” sagde Markmusen. “Hvad har Fuglen for al sit Quivit, naar Vinteren kommer? Den maa sulte og fryse; men det skal vel ogsaa v;re saa stort!”
Tommelise sagde ikke noget, men da de to andre vendte Ryggen til Fuglen, b;iede hun sig ned, skj;d Fjedrene tilside, der laae over dens Hoved, og kyssede den paa de lukkede ;ine. “Maaskee var det den, som sang saa smukt for mig i Sommer,” t;nkte hun, “hvor den skaffede mig megen Gl;de, den kj;re, smukke Fugl!”
Muldvarpen stoppede nu Hullet til, som Dagen skinnede igjennem, og fulgte saa Damerne hjem. Men om Natten kunde Tommelise slet ikke sove, saa stod hun op af sin Seng og flettede af H; et stort smukt Teppe, og det bar hun ned og bredte rundt om den d;de Fugl, lagde bl;d Bomuld, hun havde fundet i Markmusens Stue, paa Siderne af Fuglen, for at den kunde ligge varmt i den kolde Jord.
“Farvel Du smukke lille Fugl!” sagde hun, “Farvel og Tak for din deilige Sang i Sommer, da alle Tr;erne vare gr;nne og Solen skinnede saa varmt paa os!” Saa lagde hun sit Hoved op til Fuglens Bryst, men blev i det samme ganske forskr;kket, thi det var ligesom noget bankede der indenfor. Det var Fuglens Hjerte. Fuglen var ikke d;d, den laae i Dvale, og var nu bleven opvarmet og fik Liv igjen.
Om Efteraaret saa flyve alle Svalerne bort til de varme Lande, men er der een der forsinker sig, saa fryser den saaledes, at den falder ganske d;d ned, bliver liggende, hvor den falder, og den kolde Snee l;gger sig ovenover.
Tommelise rystede ordentligt, saa forskr;kket var hun blevet, for Fuglen var jo en stor, stor en imod hende, der kun var en Tomme lang, men hun tog dog Mod til sig, lagde Bomulden t;ttere om den stakkels Svale, og hentede et Krusemynteblad, hun selv havde havt til Overdyne, og lagde det over Fuglens Hoved.
N;ste Nat listede hun sig igjen ned til den, og da var den ganske levende, men saa mat, den kunde kun et lille ;ieblik lukke sine ;ine op og see Tommelise, der stod med et Stykke Tr;ske i Haanden, for anden Lygte havde hun ikke.
“Tak skal Du have, Du nydelige lille Barn!” sagde den syge Svale til hende, “jeg er blevet saa deilig opvarmet! snart faaer jeg mine Kr;fter og kan flyve igjen, ude i det varme Solskin!”
“O!” sagde hun, “det er saa koldt udenfor, det sneer og fryser! bliv Du i din varme Seng, jeg skal nok pleie Dig!”
Hun bragte da Svalen Vand i et Blomsterblad, og den drak og fortalte hende, hvorledes den havde revet sin ene Vinge paa en Tornebusk og kunde derfor ikke flyve saa st;rkt, som de andre Svaler, som da fl;i bort, langt bort til de varme Lande. Den var da tilsidst faldet ned paa Jorden, men mere kunde den ikke huske, og vidste slet ikke, hvorledes den var kommet her.
Hele Vinteren blev den nu hernede og Tommelise var god imod den og holdt saa meget af den; hverken Muldvarpen eller Markmusen fik det mindste at vide derom, for de kunde jo ikke lide den stakkels fattige Svale.
Saasnart Foraaret kom og Solen varmede ind i Jorden, sagde Svalen Farvel til Tommelise, der aabnede Hullet, som Muldvarpen havde gjort ovenover. Solen skinnede saa deiligt ind til dem, og Svalen spurgte, om hun ikke vilde f;lge med, hun kunde sidde paa dens Ryg, de vilde flyve langt ud i den gr;nne Skov. Men Tommelise vidste, det vilde bedr;ve den gamle Markmuus, om hun saaledes forlod hende.
“Nei, jeg kan ikke!” sagde Tommelise. “Farvel, farvel! Du gode, nydelige Pige!” sagde Svalen og fl;i ud i Solskinnet. Tommelise saae efter den, og Vandet kom i hendes ;ine, for hun holdt saa meget af den stakkels Svale.
“Qvivit! qvivit!” sang Fuglen og fl;i ind i den gr;nne Skov. —
Tommelise var saa bedr;vet. Hun fik slet ikke Lov at komme ud i det varme Solskin; Kornet, der var saaet paa Ageren, henover Markmusens Huus, voxte ogsaa h;it op i Veiret, det var en heel tyk Skov for den stakkels lille Pige, som jo kun var en Tomme lang.
“Nu skal Du i Sommer sye paa dit Udstyr!” sagde Markmusen til hende, for nu havde Naboen, den kjedelige Muldvarp i den sorte Fl;ielspels, friet til hende. “Du skal have baade Uldent og Linned! Du skal have at sidde og ligge paa, naar Du bliver Muldvarpens Kone!”
Tommelise maatte spinde paa Haandteen, og Markmusen leiede fire ;dderkoppe til at spinde og v;ve Nat og Dag. Hver Aften gjorde Muldvarpen Visit og snakkede da altid om, at naar Sommeren fik Ende, saa skinnede Solen ikke n;r saa varmt, den br;ndte jo nu Jorden fast, som en Steen; ja naar Sommeren var ude, saa skulde Brylluppet staae med Tommelise; men hun var slet ikke forn;iet, for hun holdt ikke noget af den kjedelige Muldvarp. Hver Morgen, naar Solen stod op, og hver Aften, naar den gik ned, listede hun sig ud i D;ren og naar saa Vinden skilte Toppene af Kornet ad, saa at hun kunde see den blaa Himmel, t;nkte hun paa, hvor lyst og smukt der var herude, og ;nskede saameget, at hun igjen maatte faae den kj;re Svale at see; men den kom aldrig mere, den fl;i vist langt borte i den smukke gr;nne Skov.
Da det nu blev Efteraar, havde Tommelise hele sit Udstyr f;rdigt.
“Om fire Uger skal Du have Bryllup!” sagde Markmusen til hende. Men Tommelise gr;d og sagde, hun vilde ikke have den kjedelige Muldvarp.
“Snik snak!” sagde Markmusen, “gj;r Dig ikke obsternasig, for ellers skal jeg bide Dig med min hvide Tand! Det er jo en deilig Mand, Du faaer! hans sorte Fl;ielspels har Dronningen selv ikke Mage til! Han har baade i Kj;kken og Kj;lder. Tak Du Gud for ham!”
Saa skulde de have Bryllup. Muldvarpen var allerede kommet, for at hente Tommelise; hun skulde boe med ham, dybt nede under Jorden, aldrig komme ud i den varme Sol, for den kunde han ikke lide. Det stakkels Barn var saa bedr;vet, hun skulde nu sige den smukke Sol farvel, som hun dog hos Markmusen havde faaet Lov at see paa i D;ren.
“Farvel, Du klare Sol!” sagde hun og rakte Armene h;it op i Veiret, gik ogsaa en lille Smule udenfor Markmusens Huus; thi nu var Kornet h;stet, og her stod kun de t;rre Stubbe. “Farvel, farvel!” sagde hun og slog sine smaa Arme om en lille r;d Blomst, der stod. “Hils den lille Svale fra mig, dersom Du faaer den at see!”
“Qvivit, qvivit!” sagde det i det samme over hendes Hoved; hun saae op, det var den lille Svale, der just kom forbi. Saasnart den saae Tommelise, blev den saa forn;iet; hun fortalte den, hvor n;dig hun vilde have den stygge Muldvarp til Mand, og at hun saa skulde boe dybt under Jorden, hvor aldrig Solen skinnede. Hun kunde ikke lade v;re at gr;de derved.
“Nu kommer den kolde Vinter,” sagde den lille Svale, “jeg flyver langt bort til de varme Lande, vil Du f;lge med mig? Du kan sidde paa min Ryg! bind Dig kun fast med dit Livbaand, saa flyve vi bort fra den stygge Muldvarp og hans m;rke Stue, langt bort over Bjergene til de varme Lande, hvor Solen skinner smukkere end her, hvor der altid er Sommer og deilige Blomster. Flyv kun med mig, Du s;de lille Tommelise, som har reddet mit Liv, da jeg laae forfrossen i den m;rke Jordkjelder!”
“Ja, jeg vil f;lge med Dig!” sagde Tommelise, og satte sig op paa Fuglens Ryg, med F;dderne paa dens udbredte Vinge, bandt sit Belte fast i een af de st;rkeste Fj;r og saa fl;i Svalen h;it op i Luften, over Skov og over S;, h;it op over de store Bjerge, hvor der altid ligger Snee, og Tommelise fr;s i den kolde Luft, men saa kr;b hun ind under Fuglens varme Fj;r og stak kun det lille Hoved frem for at see al den Deilighed under sig.
Saa kom de til de varme Lande. Der skinnede Solen meget klarere end her, Himlen var to Gange saa h;i og paa Gr;fter og Gj;rder voxte de deiligste gr;nne og blaa Viindruer. I Skovene hang Citroner og Appelsiner, her duftede af Myrther og Krusemynter, og paa Landeveien l;b de nydeligste B;rn og legede med store brogede Sommerfugle. Men Svalen fl;i endnu l;nger bort, og det blev smukkere og smukkere. Under de deiligste gr;nne Tr;er ved den blaa S;e, stod et skinnende hvidt Marmorslot, fra de gamle Tider, Viinrankerne snoede sig op om de h;ie Piller; der ;verst oppe vare mange Svalereder, og i en af disse boede Svalen, som bar Tommelise. —
“Her er mit Huus!” sagde Svalen; “men vil Du nu selv s;ge Dig een af de pr;gtige Blomster ud, som groe dernede, saa skal jeg s;tte Dig der og Du skal faae det saa nydeligt, Du vil ;nske det!”
“Det var deiligt!” sagde hun, og klappede med de smaa H;nder.
Der laae en stor hvid Marmors;ile, som var faldet om paa Jorden og kn;kket i tre Stykker, men mellem disse voxte de smukkeste store hvide Blomster. Svalen fl;i ned med Tommelise og satte hende paa et af de brede Blade; men hvor forundret blev hun ikke! der sad en lille Mand midt i Blomsten, saa hvid og gjennemsigtig, som han var af Glas; den nydeligste Guldkrone havde han paa Hovedet og de deiligste klare Vinger paa Skuldrene, selv var han ikke st;rre end Tommelise. Han var Blomstens Engel. I hver Blomst boede der saadan en lille Mand eller Kone, men denne var Konge over dem allesammen.
“Gud, hvor han er smuk!” hvidskede Tommelise til Svalen. Den lille Prinds blev saa forskr;kket for Svalen, thi den var jo en heel Kj;mpefugl imod ham, der var saa lille og fiin, men da han saae Tommelise, blev han saa glad, hun var den allersmukkeste Pige, han endnu havde seet. Derfor tog han sin Guldkrone af sit Hoved og satte paa hendes, spurgte, hvad hun hed og om hun vilde v;re hans Kone, saa skulde hun blive Dronning over alle Blomsterne! Ja det var rigtignok en Mand, anderledes, end Skruptudsens S;n og Muldvarpen med den sorte Fl;ielspels. Hun sagde derfor ja til den deilige Prinds og fra hver Blomst kom en Dame eller Herre, saa nydelig, det var en Lyst, hver bragte Tommelise en Present, men den bedste af alle var et Par smukke Vinger af en stor hvid Flue; de bleve h;ftede paa Tommelises Ryg og saa kunde hun ogsaa flyve fra Blomst til Blomst; der var saadan en Gl;de og den lille Svale sad oppe i sin Rede og sang for dem, saa godt den kunde, men i Hjertet var den dog bedr;vet, for den holdt saa meget af Tommelise og vilde aldrig have v;ret skilt fra hende.
“Du skal ikke hedde Tommelise!” sagde Blomstens Engel til hende, “det er et stygt Navn, og Du er saa smuk. Vi ville kalde Dig Maja!”
“Farvel! farvel!” sagde den lille Svale, og fl;i igjen bort fra de varme Lande, langt bort tilbage til Danmark; der havde den en lille Rede over Vinduet, hvor Manden boer, som kan fort;lle Eventyr, for ham sang den “quivit, quivit!” derfra have vi hele Historien
Сравнение дословного перевода с классическим текстом Г.Х.Андерсена (выше приведенном) и переводом  Анны и Петра Ганзен (1894 г.), который в настоящее время распостранен в странах СНГ показал, что  семья Ганзен проделала колоссальную работу, создав эталонный художественный текст.
Но, как и все переводчики той эпохи, они стремились сделать сказку более «гладкой», поэтичной и понятной русскому уху, принося в жертву точность
.Кроме того в переводческую деятельность Ганзенов после 1917 г. Активно вмешалась политика, что отразиловь не только на их семье(а она распась в виду емиграции в 1930 г. П.Ганзена в Данию) в то время как его жена и 5 ее детей остались в СССР) и в итоге наша Томелиссе (Маленкая Лиза) стала называться Дюймовочкой…
Вот основные моменты, которые были изменены или упущены в классическом русском переводе:
1. Потеря имени героя: Томмелисе vs Дюймовочка
Это самая заметная разница.
В оригинале: Имя героини — Tommelise. Это комбинация слова Tomme (дюйм) и имени Lise (Лиза). То есть это «Дюймовая Лиза» или «Лизок-с-вершок».
В переводе: Ганзены придумали неологизм «Дюймовочка». Это гениальная находка, ставшая именем нарицательным, но она стерла личное имя «Лиза», которое Андерсен дал героине, чтобы сделать её более одушевленной.
2. Обытовление магии: Колдунья vs Ведьма
В оригинале: Женщина идет к Hex (Ведьме). В датской традиции это звучит грубее и опаснее.
В переводе: В русском тексте мы видим «старую колдунью». Это смягчает образ, делает его более сказочно-нейтральным, убирая мрачный оттенок обращения к темным силам.
3. Биологическая точность: Сын Жабы и Майский Жук
Андерсен часто наделял животных человеческими титулами, подчеркивая социальную иерархию.
В оригинале: Томмелисе встречает Oldenborre (Майского жука).
Андерсен называет самок жуков Fr;ken-Oldenborrerne (барышни или незамужние дамы-жуки).
В переводе: Ганзены переводят это просто как «жуки женского пола» или «жучки-барышни», теряя ироничный социальный подтекст датского общества XIX века.
Сын жабы: В оригинале он говорит «Koax, koax, brekke-ke-kex!».  Ганзены сохранили это, но упустили акцент на том, что он «строил гнездо» (boe og bygge) в тине — Андерсен иронизирует над мещанским стремлением к «семейному гнездышку».
4. Социальный статус: «Барышня» или «Девочка»?
В оригинале: Птички поют: «Hvilken nydelig lille Jomfrue!» (Какая прелестная маленькая барышня/дева!).
В переводе: В русском тексте они поют просто: «Какая хорошенькая девочка!». Слово «Jomfrue» подчеркивает благородство и хрупкость героини, её готовность к браку (что важно для сюжета о невесте), тогда как «девочка» — более детское понятие.
5. Смягчение жестокости: Угроза мыши
Андерсен был мастером скрытой угрозы.
В оригинале: Полевая мышь говорит: «Jeg bide Dig med min hvide Tand!» (Я укушу тебя своим белым зубом!). Этот конкретный «белый зуб» звучит пугающе реалистично.
В переводе: «А то я укушу тебя — видишь, какой у меня белый зуб?». Переводчики сохранили смысл, но в оригинале эта фраза звучит более резко, подчеркивая деспотизм мыши-благодетельницы.
6. Религиозный и философский подтекст
В оригинале: Крот говорит, что птица — это «ничто» (ingen Ting), кроме своего голоса. Андерсен противопоставляет материальный мир Крота (бархат, зерно) и духовный мир Ласточки (песня).
В переводе: Ганзены усилили это морализаторством («умные слова приятно слышать»), но немного сгладили противопоставление «духа» и «материи», которое у Андерсена выражено жестче.
7. Принц и Эльфы
В оригинале: Существо в цветке — Blomstens Engel (Ангел цветка).
В переводе: В русском тексте он превратился в эльфа. В 1835 году для Андерсена «Ангел» был образом красоты и чистоты, а «Эльф» в русском языке прочно ассоциировался с западной мифологией, что Ганзены и решили использовать для понятности.
Резюме:
Перевод Ганзен — это советская  адаптация текста для детей дошкольного возраста. Они убрали излишнюю натуралистичность (например, описание «пустой головы» птицы или резкие социальные обращения) и добавили русской наивности.
Наш  же литературный  перевод возвращает сказке её первоначальное назначение ее «колючесть» и авторскую иронию Г.Х. Андерсена над тогдашним датском обществом и своем месте в нем. Эту тему мы уже разобрали в первом приложении к сказке где было изложено филосовско-мистическое толкование как образа Томелисе так и всехьглавных героев сказки.