Глава 6. Дом меняет сторону

Вкус во рту внезапно стал тяжёлым и неприятным, сколько бы Марго ни сглатывала; язык казался чужим, чуть распухшим, как после случайного прикусывания, слюна стала густой, тянущейся. У этого ощущения не было логичного источника — она не билась, не падала, не кусала себя. В какой-то момент дом просто сделал глубокий вдох, и во всём её теле одновременно что-то дрогнуло, словно по нему прошёл ток.
Это дрожание не ушло сразу — оно осело в мелочах: в том, как пальцы тянутся ко рту и не доходят, в том, как хочется прокашляться и не получается, в том, как кожа на губах вдруг кажется тоньше.
Она остановилась между пролётами лестницы, держась за холодные металлические перила, чувствуя под пальцами шероховатую ржавчину, и прислушалась: наверху — тишина, внизу — тишина, где-то в глубине дома — редкий, скупой скрип. Но не было главного: ни крика, ни срывающегося мужского голоса, ни одного хрипа, ни того звука, который всегда в какой-то момент ритуала прорезал пространство, как рваная трещина.
Отсутствие звука не оставляло пустоты — оно оставляло дыру, аккуратно вырезанную в привычном порядке.
Она знала эти моменты наизусть: сначала смех, потом игра, потом ступор, затем реальный страх, и в определённой точке — первый настоящий крик, в котором ломается не горло, а понимание. Дом всегда отвечал на них: тянул тени, сгущал воздух, отзывался в балках.
Сейчас было ровно.
Слишком ровно.
Ровность была чужой, как стерильная поверхность: на ней не держатся следы.
Мужчины — трое — были в доме, дом уже давно закрылся, Адам двигался внутри, но ни один из трёх не закричал. Дом принимал, но не отзывался — и именно это было не «странно», а опасно. Странность она привыкла приручать; опасность — нет.
«Он делает это по-другому», — подумала Марго, и мысль легла в спину лёгкой дрожью: не от холода, а от того, что знакомый сценарий сдвинулся на миллиметр, а миллиметры здесь важнее метров.
Тягучий привкус на языке стал явственнее, словно кто-то приложил к нёбу тонкий холодный кружок, и он никак не хотел исчезать. Она сглотнула ещё раз — и почувствовала, как слюна тянется вязкой ниткой, будто пытается удержать что-то внутри, не дать сорваться.
Эта попытка «удержать» была странно человеческой.
Своей тьмы ей всегда хватало.
Своей — исконной, старше слов и памяти. Она никогда не думала о ней как о ресурсе; она была как кожа: просто есть. Но сейчас впервые закралось сомнение, хватит ли этой тьмы, чтобы закрыться. Не победить — хотя бы закрыться, не дать себя разомкнуть.
Потому что он, возможно, был тем, кто родился в ещё более глубоком слое. В той тьме, которая не прячет — а поглощает. И голод в его словах, вспоминаясь сейчас, становился не метафорой, а чертой, прорезанной внутри: ровной, уверенной, как разметка на бетоне.
Эта разметка сразу вытолкнула другую мысль — практическую, неприятную, без украшений.
Разделяться было нельзя. Эта мысль пришла резко, без логики — прямым сигналом, как судорога, когда руку тянет от горячего.
Почти так же бесшумно, как минуту назад двигался Адам, Марго скользнула в противоположный коридор — не к нему, а прочь от его траектории. Не бежать и не прятаться — найти своих. Проверить, что их ещё можно собрать в одну линию.
Надо было найти Лину.
Найти Ивана.
Не потому что вместе они становились сильнее. А потому что поодиночке никто из них не был готов к нему.

Эта готовность — или её отсутствие — проявилась сразу: где-то в глубине дома слабо дрогнула доска — будто под чужой ступнёй. Воздух чуть сгустился, в горле появилось сухое першение, и следом — короткая судорога, как перед тем, как хочешь окликнуть кого-то, но голос ещё не выходит. Дом слушал. И, похоже, отвечал не им. А ему.
И это «не им» заставило её подняться быстрее, чем она бы призналась себе.
Она поднялась ещё на один пролёт, потом ещё, двигаясь уже не как участник игры, а как человек, который идёт искать единственного, с кем можно сверить реальность. Не «как правильно», а «что вообще сейчас происходит».
Лина должна была быть наверху.
Лину она нашла в одной из комнат, которые раньше они использовали редко: бывший будуар или гостиная с остатками лепнины на потолке, с зеркалом во всю стену, треснувшим в десятках мест, так что отражение распадалось на осколки, и с тяжёлыми, подгнившими портьерами, которые никто давно не пытался сдвинуть.
Комната пахла не сыростью, как полагалось бы дому, а сухой пылью и старой тканью — так пахнут вещи, которые слишком долго лежали без движения, но всё ещё помнят руки.
Лина стояла спиной к двери, лицом к зеркалу, слегка наклонив голову, разглядывая в расколотом отражении не себя, а сам дом; её тёмные волосы в этом свете казались почти чёрными, тень от плеч ложилась на стену дополнительной фигурой. Вся её поза была тем, чем она и была всегда: устойчивостью. Никаких лишних движений. Никаких «проверок». Будто она уже приняла решение и теперь просто доводит процесс до конца.
Марго постучала костяшками пальцев по косяку просто для обозначения присутствия, хотя дверь была распахнута, а её шаги наверняка слышались ещё в коридоре.
Лина даже не вздрогнула. Это спокойствие обычно успокаивало других. Сейчас оно раздражало — как невовремя выключенный звук в кино.
— Они молчат, — сказала Марго сразу, не выбирая слов. — Ни один не кричит.
Лина кивнула, не отрывая взгляда от зеркала.
— Значит, он снял их иначе.
Сказано было не как догадка и не как дрожь — как сухая фиксация: «вот такой механизм». У Лины всё всегда становилось механизмом, когда дело касалось дома. Это и спасало её: в механизме можно командовать, в хаосе — только реагировать.
Марго подошла ближе и на секунду увидела себя в зеркале — вернее, десятки своих лиц, нарезанных трещинами, каждое чуть сдвинуто, каждое с чужим углом. На одном из отражений её губы были темнее, на другом — глаза слишком светлые, на третьем — кожа на щеке будто посерела. Зеркало не врало, оно просто не собирало её в единое.
И в этом было что-то унизительное: её, которая всегда умела держать себя цельной, дом сейчас дробил на куски так же легко, как это зеркало дробило свет.
— Дом… — начала Марго и запнулась, потому что слово «дом» в этот момент звучало не как место и не как инструмент, а как чужая воля, которая вдруг повернулась боком, выставив другой профиль.
Лина, наконец, повернулась. Движение было мягким, но в мягкости ощущалась железная привычка управлять.
— Ты хочешь сбежать, — констатировала она.
Марго не стала отрицать.
— Да.
— Куда? — вопрос прозвучал без насмешки. Даже без давления. Сухо, как «в какую дверь».
— Вон, — она кивнула в сторону двери, коридора, ночного города, который маячил где-то далеко за мутными стёклами. — Подальше от того, что тут сейчас происходит.
Лина не моргнула.
— И что дальше? Мы выйдем. Пойдём по улице. Ты правда думаешь, дом останется здесь, как коробка с закрытой крышкой?
Марго молчала.
Молчание тут было не паузой — признанием: да, она знает ответ, просто не хочет его произносить.
Вопрос не был риторическим: они обе знали, что дом — не стены, не кирпич и не лестницы; дом — сеть связей, которую они когда-то помогли натянуть между собой, городом и чем-то, что гораздо старше их.
— Мы связаны, — сказала Лина мягче. — Ты это знаешь. Мы не «приходим» в дом. Мы — его продолжение. Если мы остановим ритуал сейчас, он заберёт своё с нас.
Слова «с нас» попали Марго в грудь не смыслом — весом, как чужая рука на ключице.
— Пусть, — выдохнула Марго и сама удивилась, как легко это сорвалось.
Легко — потому что внутри уже поселилось другое: не обида и не ревность, а голый инстинкт выживания. Такой, который не украшает мысль, не ищет оправданий, а просто говорит: если сейчас не уйдёшь — тебя выключат.
— Нет, — впервые за разговор Лина жёстко отрезала, и в голосе проступил тот самый командный металл, от которого Ивана и Артёма всегда подстёгивало, а Данила автоматически выравнивался. — Нет. Так ты не решаешь.
Марго ощутила, как в груди поднимается волна — не гнева, а тяжёлого, старого сопротивления, о котором она давно забыла. Оно не было красивым. Оно было телесным: как желание отдёрнуть руку, когда тебя держат.
— Я не хочу быть частью ритуала, в котором дом принимает его, — сказала она. — Ты видишь? Он принимает от него. Ему всё равно.
Лина сузила глаза.
— Дом не человек, чтобы выбирать. У него другие категории. Он не предаёт.
— Он предаёт нас, — тихо сказала Марго.
И, сказав это, она вдруг поняла, что имеет в виду не «он ушёл к другому» — как говорят обиженные. Она имела в виду простое: если дом меняет сторону, он перестаёт быть щитом. А без щита они не богини и не хозяйки. Они — просто тела, которые слишком долго жили на чужой плате.
От этой мысли во рту снова вспух металлический привкус, как подпись на языке: да, ты тоже платишь.
Марго помнила. Помнила ночи, когда объясняла Лине принципы не человеческой морали, а старой геометрии: нельзя выходить из обрядового круга до закрытия, нельзя оставлять дом на полуслове, нельзя бросать ритуал недоведённым, иначе энергия возвращается через тебя.
Теперь эти же слова Лина разворачивала против неё — спокойно, уверенно, почти нежно, как учитель, который повторяет ученику его же правила, чтобы ученик сам услышал свою ошибку.
— Ритуал надо закончить, — сказала Лина. — Довести до конца по нашим правилам. Иначе дом заберёт не только его, — она кивнула куда-то вглубь, где сейчас двигался Адам, — но и нас. И не факт, что оставит нам то, что дал.
«То, что дал» звучало просто, но за этим стояли десятилетия — не годы — прожитых ими без старения, без болезней, с телами, которые оставались в одном возрастном диапазоне, пока вокруг сменялись поколения.
Марго прекрасно понимала, о чём речь: их условное бессмертие держалось на балансе — дом давал им время, а они давали дому тех, у кого времени больше не будет.
— Может, он уже решил, — сказала она. — Раз принимает от него.
— Если решил — тем более нельзя бежать, — Лина подошла ближе, почти вплотную, и впервые за весь разговор коснулась её — кончиками пальцев к ладони, легко, но с весом старой привычки. — Ты сама учила меня: когда структура сдвигается, нельзя дёргать её, нужно досмотреть до точки.
Марго уже хотела ответить — резко, не своим тихим голосом, — но дом ощутимо дёрнулся, как живое существо, которому наступили на хвост. В глубине, под полом, прошёл глухой, еле слышный толчок; по стене у самого плинтуса побежала тонкая трещина, расползаясь вверх.
Марго ощутила это всем телом, будто у неё под кожей тоже пошла белая линия.
— Он уже слышит нас, — прошептала она.
Лина кивнула.
— Тем более поздно менять условия.
— Не для него, — возразила Марго. — Для нас.
Они стояли так близко, что могли бы обняться, если бы здесь было место утешению, но в этом пространстве его не осталось; был только выбор: оставаться рядом и идти вглубь ритуала или рвануть в сторону, куда дом, возможно, уже не отпускает.
— Я ухожу, — сказала Марго, и тяжёлый привкус тут же вернулся, словно дом услышал слово и поставил отметку. — Что бы ты ни решила.
Глаза Лины в полумраке чуть блеснули — не от слёз, их там не было, — скорее от отражения того, что она увидела в этой фразе: не угрозу и не бунт, а своевольный, личный выбор.
— Ты не уйдёшь, — тихо сказала Лина. — Ты попробуешь.
Она развернулась к зеркалу, словно разговор был закончен. И в этот момент Марго впервые за долгое время ощутила к ней не только привязанность и благодарность, вперемешку со старой зависимостью, но и раздражение — не за слова, а за то, как легко та оставляет её наедине с этим решением.
В коридоре послышались шаги.
Не лёгкие, не тяжёлые, просто точные — так ходит человек, который давно составил внутреннюю карту дома.
Марго, не глядя в отражение, поймала Лину взглядом в зеркале.
— Он идёт, — сказала она.
— Я знаю, — кивнула та. — Ритуал надо завершить.
— Заверши сама, — прошептала Марго и почти бегом выскочила в коридор.
Первый шаг по доскам ударил в ступни сразу: не ударом и не криком — сигналом. Подушечки пальцев, тонкая кожа, в которую весь вечер набивались песчинки, щепки, крошка штукатурки, — теперь будто проснулись одновременно и потребовали внимания. Она не смотрела вниз; смотреть вниз — значит признать, что ты уже платишь телом. А если признаешь — начинаешь считать, сколько ещё выдержишь.
Ей хватило одного поворота, чтобы увидеть его: фигура в тёмном — Адам — появляется на изломе коридора; его лицо на секунду задел тусклый свет из боковой комнатки, и этот свет сделал черты ещё спокойнее, чем прежде. Ни капли напряжения, ни капли спешки.
Они встретились взглядами — на долю секунды.
Этой секунды хватило, чтобы почувствовать: он уже знает, что здесь произошло, кто с кем говорил, кто что выбрал. И ещё — что ему не нужно прибавлять шаг, чтобы догнать. Он и так внутри траектории.
Марго резко отвернула голову и рванула в другую сторону, вглубь коридора, не давая себе шанса задержаться и сказать хоть слово — ни ему, ни Лине.
В соседней комнате она услышала, как дверь, скрипнув, закрывается — Адам вошёл.
Дом на это отозвался — почти радостно: где-то над головой тонко дрогнула балка, скрипнула, как струна, и этот скрип на секунду превратился в нечто похожее на обращение. Будто дом пытался сказать: «сюда», «вот», «я могу», «я готов». Из одной двери потянуло холодом, из другой — сухим пыльным тёплым, как из шкафа с давно не тронутым бельём. Где-то щёлкнул замок сам по себе, как предложение: возьми.
Адам не остановился.
Не повернул головы. Не приложил ладонь, не ответил — вообще никак не подтвердил, что услышал. Он просто прошёл дальше, и вся эта мелкая активность дома — скрипы, щелчки, проседание воздуха — стала выглядеть жалко: как назойливое жужжание у уха человека, который привык не отвлекаться на мух. Не сейчас. Не по дороге к настоящему.
Марго бежала, и дом, словно почувствовав, что она вырывается из сценария, начал делать то, что делал всегда, когда его пытались обмануть: вращать пространство так, чтобы любой выбор вёл не к выходу, а обратно к центру.
Сначала ей показалось, что он действительно выпускает.
Лестница, по которой она летела вниз, была знакомой: тут справа пятно старой плесени, которое они когда-то пытались вывести — бесполезно; тут ступень чуть прогибается под весом; тут на периле скол, о который однажды Данила содрал кожу на ладони. Всё совпадало — и от этого возникло почти человеческое облегчение, глупое, стыдное: значит, можно.
Она даже успела подумать: «Неужели действительно выпускает?»
На втором пролёте что-то сместилось.
Не как удар — как аккуратная подмена декораций, пока ты моргнул.
Вместо холла, который должен был открыться внизу, лестница неожиданно вывела её в узкий, плохо освещённый коридор, которого она не помнила: стены подошли ближе, потолок опустился, воздух стал тяжелее, дверь в конце — закрыта.
Марго остановилась, развернулась — лестницы за спиной уже не было, только такой же коридор, уходящий в обратную сторону.
Первая, чисто человеческая реакция — короткий мат, внутренний, без звука.
Первая — не человеческая — оценка: дом закольцевал траекторию.
Она пошла вперёд уже не бегом, а быстрым шагом, касаясь руками стен, проверяя, не сон ли это. Под пальцами — реальная, шершаво-сыроватая штукатурка, местами отваливающаяся пластами; тут и там попадались знакомые царапины — их оставляли они сами, много лет, ориентируясь в доме как по карте.
И именно поэтому было хуже: карта, которую они рисовали когтями, теперь переставлялась у них на глазах.
Ступни тем временем начали говорить громче, чем стены.
Одна щепка — тонкая, как игла — вошла в кожу под большим пальцем. Она почувствовала это не сразу: сначала просто горячее, тупое, как если бы наступила на зерно. Потом — резь, и вместе с ней — влажность. Доски под ногами здесь были суше, чем выше, и кровь не растекалась лужей — она собиралась на подушечке, густела, тянулась, оставляла за Марго короткие, рваные отметины, которые тут же начинали темнеть на дереве.
Она не смотрела вниз, но знала.
Знала по липкости. По тому, как кожа на подошве чуть «прилипает» к доске на долю секунды, а потом отрывается с неприятным, почти интимным ощущением, будто дом держит её пальцами.
На одной из стен она узнала собственный знак: маленький, почти незаметный ногтевой зацеп, который сделала в первую зиму здесь, чтобы отличать «живой» коридор от тупика.
Знак стоял там, где ему быть не полагалось.
— Ты меняешь карту, — сказала она вслух, обращаясь к дому.
Тот ответил глухим стоном под потолком, как старый человек, который переворачивается на другой бок. Ответ был ленивым, почти бытовым: да, меняю. И что?
Марго сделала ещё шаг, и под пяткой хрустнуло.
Не громко — тонко, сухо, как ломается сахар на языке. Осколок стекла, оставшийся здесь, возможно, десятилетиями, наконец нашёл своё применение. Он вошёл в кожу неглубоко, но так, как стекло умеет входить: без сопротивления, с холодной точностью. Отклик пришёл через секунду — и пришёл не криком, а ясной командой: замедлись.
Она невольно перенесла вес на другую ногу — и почувствовала, как вторая ступня тоже уже не «чистая»: там, ближе к подушечке, было саднящее, рваное место, которое весь вечер молчало, а сейчас, в тишине, стало центром мира.
В этой тишине любое телесное — слишком громкое. И дом это любил.
— Выпусти, — тихо, почти ласково попросила Марго. — Не трогай. Я отхожу. Я выхожу из сделки.
Слова прозвучали честно, но в них не было прежней твёрдости: она знала, что любая сделка с такими структурами — не трудовой контракт, который можно расторгнуть по соглашению сторон.
Ответа не последовало.
И отсутствие ответа было ответом.
Она дошла до двери в конце коридора, ухватилась за ручку. Металл был холодным, влажным, как кожа мертвеца.
Она дёрнула на себя.
Дверь поддалась резко, почти болезненно, и за ней открылся… такой же коридор. Только с другой стороны.
Тот же знак ногтем.
Те же трещины в штукатурке.
Тот же слабый, затхлый запах, по которому она уже несколько лет могла отличить этот дом от любого другого.
И — то же ощущение под ногами: липкая, тёплая плёнка на коже, которая с каждым шагом становилась толще. Кровь шла не фонтаном — она шла по мелочи, как всегда, когда тебя режет дом: экономно, методично. В одном месте кровь смешалась с пылью и превратилась в грязную, тёмную пасту, и Марго почувствовала, как эта паста забивается в надрез, как мелкая крошка штукатурки ищет себе место внутри.
Она стиснула зубы и не позволила себе остановиться и вытащить стекло: остановишься — дом успеет переставить ещё одну дверь.
Марго медленно закрыла дверь, чувствуя, как по спине от шеи к пояснице стекает холодный пот. Пот был чужой по ощущению — как будто тело выделяет его само, без её согласия.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Я поняла.
Дом не собирался её выпускать.
Он не кричал, не швырял под ноги мебель, не ломал лестницы; просто вращал пространство так, чтобы любой её выбор вёл не к выходу, а обратно к центру.
И центр вдруг перестал быть метафорой. Он стал конкретной точкой, к которой сводятся все коридоры, все двери, все её шаги, как сводятся линии на плане, который рисуют не люди.
Где-то над ней, за несколькими перекрытиями, сейчас находилась та самая комната с зеркалом, где они только что стояли с Линой, и туда же, вероятно, уже вошёл Адам.
Марго стояла в закольцованном коридоре, с тяжёлым привкусом во рту, с чуть дрожащими пальцами, чувствуя, как дом перестраивает под её телом свой внутренний план: лестницы, повороты, двери.
И впервые за многие десятилетия отчётливо понимала, что не контролирует не только чужие судьбы, но и собственную траекторию.
Дом держал её, как одну из своих старых вещей.