Глава 7. Расколотое зеркало

Когда Адам вошёл в комнату с зеркалом, дом чуть заметно провалился вниз, словно под его весом просела одна из несущих балок. На самом деле просто сместился центр — не архитектурный, а тот, который много лет держали на себе двое: Лина и Марго. И это смещение сразу стало слышно — не ушами, а тем, как в помещении вдруг иначе распределился воздух.
Лина стояла у трюмо всё в той же позе, что и несколько минут назад, когда Марго ещё была здесь: ладони на краю столешницы, плечи чуть разведены, голова повернута так, что она смотрела не прямо на себя, а в точку между собственным отражением и трещиной в стекле. Лампа под потолком давала тусклый жёлтый свет, от которого её кожа казалась светлее, чем обычно, а тени под глазами — глубже; раздробленное зеркало множило её лицо, разрезая на полосы: в одном осколке — лоб, в другом — губы, в третьем — только глаз. Полосы не складывались обратно, как бы ни хотелось взгляду — они держали её на месте, разбрасывая по стеклу, как по чужой витрине.
Она увидела его не по шагам — дом сглаживал звук его движения, — а по тому, как изменилось отражение. В одном из осколков, там, где до этого был только кусок стены, возник силуэт в тёмном: плечо, линия шеи, фигура, которая выглядела так, будто всегда должна была стоять здесь, просто до сегодняшней ночи не доходила до нужной точки. Зеркало, как плохой свидетель, показало его раньше, чем сама комната признала.
— Ты не торопился, — сказала Лина, не оборачиваясь сразу, и чуть наклонилась к зеркалу, словно поправляла несуществующую помаду. — Я уже думала, ты выберешь себе кого-нибудь попроще.
— Попроще уже нет, — ответил Адам.
Его голос лёг на тусклый свет ровно, без лишнего. Он остановился на таком расстоянии, чтобы видеть её целиком и одновременно держать в поле зрения коридор за спиной; телу не нужно было напоминать о привычках. Дом где-то над головой тихо скрипнул — так, будто пробовал его имя на языке, хотя имени ещё не прозвучало. Скрип был слишком точным, не случайным: не «дом старый», а «дом слушает», и проверяет, что именно он сейчас услышал.
Лина всё-таки развернулась, опершись бедром о трюмо, и несколько секунд изучала его так, как изучают не мужчину, вошедшего ночью в комнату, а существо, привыкшее оценивать. В этом взгляде было больше бухгалтерии, чем любопытства.
— Значит, трое уже… — она сделала характерное движение плечом, будто стряхивала с них невидимую пыль. — И ни одного звука.
— Дом не жаловался, — спокойно сказал Адам, и в этом спокойствии было что-то намеренно не предлагающее оправданий.
— Дом никогда не жалуется. Дом требует, — поправила Лина. — И обычно любит, когда громко.
Она произнесла это почти ласково, как говорят о капризном ребёнке, который знает свои права и привычки. И вместе с её фразой воздух в комнате будто на секунду стал гуще: дом, кажется, услышал «любит».
— В этот раз он решил по-другому, — Адам чуть склонил голову. — Для меня.
— Для тебя? — Лина улыбнулась, но в этой улыбке не было настоящего веселья. — Смешно. Ты говоришь так, как будто дом уже поставил напротив твоего имени галочку.
Слово «галочка» прозвучало слишком бытово, и от этого — особенно язвительно. Она оттолкнулась от трюмо и медленно прошлась по комнате, не поднимая голоса — просто меняя углы, как меняют углы света, чтобы увидеть трещину. Её шаги были чуть тяжелей, чем обычно; дом под ними отвечал слишком внятно, будто каждый её шаг фиксировал, а не сопровождал. И чем ближе она подходила к нему, тем отчётливей становилось: это не прогулка — это расстановка.
— Знаешь, что меня всегда забавляло? — начала она тем самым лёгким тоном, которым обычно заводят разговор о погоде, — люди всё время ищут в себе уникальность. Думают, что раз они ощущают иначе, значит, они особенные. А в итоге оказывается, что особенность — это не их чувства, а именно они. Просто потому что он чувствует себя другим.
— Возможно, потому что иногда он действительно другой, — ответил Адам, и не дал этой мысли ни оправдаться, ни развернуться.
Лина на секунду прищурилась, словно проверяя, не прячется ли в этой фразе привычное «я выше». В голосе её мелькнули усталость и что-то почти человеческое — но только мелькнули, как слабый сбой в механизме.
— Ты не первый, кто так думает. Были и раньше. Сильнее. Громче. Красивее. И все очень быстро поняли, что дом не терпит конкуренции.
Она остановилась напротив него, оставляя между ними расстояние, которое ещё можно назвать «разговорным», но уже слишком плотное для игры. Воздух там, между ними, стоял как тонкая перегородка.
— И что с ними стало? — уточнил он.
— Дом их съел, — просто сказала Лина. — Мы только помогли.
Пауза вышла ровной. Она держала её, как держат нож: не для удара, а чтобы собеседник видел лезвие и сам сделал шаг в его сторону.
— Ты чем-то лучше? — в каждом слове было не сомнение, а проверка.
— Я не лучше, — спокойно ответил Адам. — Я другой. Для дома — из тех, кого он боится переварить.
На секунду в её лице что-то дрогнуло, подминая привычный контроль — не слабость, а микросбой, как если бы кто-то аккуратно нажал на спрятанную кнопку.
— Комплимент мне или себе? — усмехнулась она. — Ход так себе: заявить, что тебя нельзя трогать. Некоторые ангелочки тоже пытались.
Он не ответил на насмешку. Вместо этого сделал шаг внутрь комнаты — медленный, открытый, без демонстрации силы. Дом отозвался едва слышным щелчком где-то в глубине, словно замок провернули на пол-оборота и тут же отпустили. Не «закрыл», а «проверил»: реагирует ли он. И эта проверка коснулась кожи — не как слово и не как «магия», а как назойливое, лишённое достоинства касание воздуха.
Дом будто предлагал: посмотри сюда. коснись. возьми. Он не взял — и этим ответил точнее любого отказа.
Лина уловила это по-своему: по тому, как пространство на секунду сдвинулось вокруг них, как будто дом хотел поставить их на нужные места, как фигурки на доске.
— Ты не любишь, когда тебя зовут? — спросила она.
— Я не люблю, когда меня отвлекают, — ответил Адам.
Её короткий фырк был единственной уступкой эмоции — и то как раздражение, что разговор идёт не по её маршруту.
— Про сделки, — поправил Адам, не меняя тона. — Ты любишь сделки.
Слово ткнуло её, как тонкая игла. Лина на мгновение замерла — и тут же снова стала гладкой.
— Да, — коротко согласилась она. — Мы заключаем. И держим свою часть. Дом — свою. Думаешь, мы здесь по великой любви?
— Вы здесь по расчёту, — ровно ответил он. — Вы хотели времени. Силы. Права смотреть на чужие жизни сверху. Дом хотел мяса, сущности и того, что обычно уходит в темноту. Десятилетиями вы приносили ему то, что он просил, и чуть больше.
— Нам предложили — мы приняли, — Лина чуть усмехнулась. — Ты хочешь сказать, на нашем месте ты бы героически отказался?
— На вашем месте — не знаю, — ответил Адам. — Но вы выбрали сторону, где все вокруг становятся расходным материалом.
Эта фраза не «обличала» — она ставила отметку. И Лина, как человек, привыкший к отметкам, тут же ответила тем же.
— А ты? — в голосе её появилась колючесть. — Ты сегодня кого сюда принёс с цветами? Данилу? Артёма? Ивана? Ты с ними очень нежно обращался.
— Я забрал то, что вы в них кормили, — сказал он. — То, что вы с домом привыкли сливать вниз.
— Это как называется по твоей должности? — Лина чуть склонила голову. — Санитар? Спасатель?
— Пожиратель, — спокойно ответил он.
Слово повисло в воздухе тяжёлое и знакомое. Оно не требовало пояснений — оно было меткой, которой дом когда-то уже касался стен и щелей.
Лина замолчала на секунду, прислушиваясь не к нему — к дому. В самых дальних швах под потолком что-то отозвалось сухим, едва слышным скрипом: это слово дом уже слышал, и не раз. И услышал сейчас как команду, как вызов, как напоминание о том, что у этой истории есть ещё один слой — ниже их привычного.
— Значит, это ты, — тихо сказала она. — Тот, чьё имя шепчут в щелях, когда думают, что мы не слышим.
Он не подтвердил и не отрицал. Не отвёл взгляд — просто оставил его на ней, как оставляют на вещи руку: не чтобы удержать, а чтобы напомнить, что вещь не исчезает.
— И что же, Пожиратель, — Лина легко, почти игриво обыграла слово, — пришёл навести порядок?
— Пришёл забрать мусор, который вы раскидали, — ответил он.
Лина улыбнулась шире, как человек, который слышит наконец честный вызов. Улыбка стала чуть теплей — и от этого неприятней.
— Дом не любит, когда у него отнимают, — сказала она.
— Дом — не судья, — ответил Адам. — Дом — желудок. Вы просто привыкли думать, что вы — голова.
Её взгляд стал тоньше, опаснее. И почти сразу дом снова попытался заговорить: в дверной ручке за его спиной что-то тихо брякнуло, как дрожь металла; в воздухе прошла слабая волна, будто кто-то рядом резко вдохнул. Адам отметил это краем внимания, как отмечают жужжание мухи: есть, раздражает, будет раздавлена, если не отстанет. Он не повернул головы — и это было демонстративней любого поворота.
Лина это заметила.
— Ты правда думаешь, что можешь стоять в центре и не отвечать? — спросила она.
— Я отвечаю, — сказал он. — Тем, что беру.
И сделал шаг ещё ближе — так, чтобы их «разговорное» расстояние окончательно стало тесным.
Тут её лицо — впервые за эту сцену — изменилось не как маска, а как ткань: в зрачках мелькнула не истерика и не слабость, а раздражение хозяина, у которого забирают своё. На долю секунды Лина выглядела почти живой — именно потому, что у живого есть чувство собственности.
— Ты не имеешь права… — выдохнула она; слово «право» в этом доме звучало особенно пусто, как печать на бумаге без текста.
— Твои сделки были с домом, — ответил он тихо. — Не со мной. Всё, что вы тянули через него, никогда не принадлежало вам.
Она хотела спросить «кому», но губы уже плохо слушались. В этот момент зрение у неё стало болезненно чётким: она увидела каждую пылинку между собой и зеркалом, каждую трещину на стекле, каждую ниточку света. И отражение вдруг собралось в цельное — без осколков, словно зеркало на секунду стало целым, как будто кому-то было важно показать ей именно это.
Там была она. Не нынешняя — отшлифованная домом, — а та, прежняя: с усталым лицом и плечами, уже готовыми опуститься под тяжестью времени. Не «до сделки», а «до привычки».
Кадр растянулся и оборвался.
Глаза её потемнели — не от тьмы, а от исчезновения любого внутреннего света. Тело ещё пару секунд держалось по инерции; бессмертие цеплялось за механизмы, как цепляется за зубцы плохо смазанная шестерня. Потом мышцы начали сдавать, и она бы рухнула, если бы он не придержал её левой рукой — без заботы, просто чтобы падение не стало лишней сценой.
Адам разжал пальцы и мягко отпустил.
Лина упала не «аккуратно» и не «как человек» — а как ломают куклу и бросают: суставы вдруг стали слишком свободными, слишком чужими для живого тела, и руки подвернулись под странным углом, кисть выкрутилась ладонью наружу, нога подломилась так, как подламывается у манекена, когда у него выдернули стержень. Спина скользнула по трюмо, голова чуть откинулась назад, волосы рассыпались по плечам. Глаза остались открытыми, но в них не было ни голода, ни злости, ни привычной усталости — ничего. Пустое стекло.
И вместе с этим стеклом в комнате стало холоднее — не температурой, а смыслом: будто вынули из пространства привычный вес, и всё вокруг на секунду потеряло, что именно держало его на местах.
Дом отреагировал не так, как обычно, когда получал свою порцию. Он не довольно заскрипел, не расслабился, не выпустил воздух. Он словно опоздал на долю секунды — и в этой задержке было не удивление даже, а ярость: он потерял не корм и не «материал», а одну из своих связок с миром. Не рот, а провод.
То, что раньше уходило в дом, теперь лежало в Адаме: тяжёлым, тёплым, плотным грузом — не как трофей, а как чужая температура в твоих костях. Голод внутри был сыт и собран, но его собственное ощущение от этого было не удовлетворением, а настороженной тяжестью: всё, что должно было уйти вниз, оставалось с ним, и дом, похоже, это понимал. Слишком быстро понял.
Где-то на другом конце дома Марго в этот момент остановилась посреди коридора, и у неё во рту снова появился металлический привкус — как будто кто-то вынул вилку из розетки, к которой она была подключена десятилетиями. Крика не было. Только короткий внутренний щелчок, после которого тело некоторое время не понимает, что именно изменилось.
Дом задержал дыхание.
На этом задержанном вдохе Адам наклонился, поднял с пола нож, повертел его в пальцах, словно проверял баланс. Бытовое движение среди всего этого было почти оскорбительным — и тем точнее попадало в нерв. Не глядя в оставшиеся осколки, он положил клинок на столешницу трюмо.
Именно тогда дом дёрнулся.
Зеркало не просто треснуло — оно взорвалось. Стекло разлетелось сотнями осколков: длинных, острых, рваных. Они поднялись в воздух как единый рваный фронт и рванули в его сторону — в лицо, в горло, в глаза, в руки, в грудь. Дом бил не сценой, а на уничтожение — так, как бьют, когда не торгуются.
На долю секунды Адам ясно понял, что сейчас дом пытается сделать с ним то, что они делали с чужими телами годами. И впервые за эту ночь поймал чистое чувство просчёта: он допустил, что дом будет злиться, но не ожидал, что тот сорвётся так прямолинейно, почти без фантазии. Не наказание — реакция желудка, который вдруг встретил кость.
Рефлекс сработал раньше мысли: он поднял левую руку, прикрывая лицо — не театрально, не красиво, а как закрываются от летящего камня.
И именно в этот момент часть осколков успела войти.
Мелкая стеклянная крошка, как острые рыбы в стае, врезалась в ладонь и пальцы: мягкая плоть приняла их слишком легко, без сопротивления. Он ощутил это сразу — не «словом», а фактом: кожа раскрылась, и внутрь вошло чужое. Потом пришло ощущение — тонкое, жгучее, многоточечное, как если бы ладонь одновременно укололи десятками игл и оставили их там. Кровь выступила мгновенно, тёплая, быстрая; она побежала по линии жизни и по сгибам, обволакивая стекло, делая ладонь липкой, тяжёлой.
Почти одновременно длинный, тонкий осколок, вытянутый как шило, ушёл в шею — рядом с сонной артерией, так близко, что это расстояние было уже не «миллиметр», а «выбор без выбора». Он прошёл насквозь, вынырнув с другой стороны под кожей, оставив на воротнике пальто две тёмные точки, которые тут же начали расползаться влажным.
Третий осколок ударил в область сердца — точно, как будто дом целился по анатомическому атласу, — и вместо того, чтобы войти в грудь, с сухим, унизительным стуком упёрся в то, что лежало во внутреннем кармане пальто. Бумага приняла удар, как принимают пулю: тупо, без героики. Карманная Библия смялась, надорвалась, в неё вошёл острый край; ткань кармана разъехалась по шву.
Остальные осколки — те, что должны были довершить — остановились в воздухе.
На уровне рефлекса, глубже мысли, его голод — то самое зло внутри, с которым он жил столько, сколько себя помнил, — дёрнулся, раскрылся и стал стеной. Всё, что летело в него, наткнулось на плотный, невидимый слой и зависло, дрожа, как насекомые в янтаре.
Прозрачный кокон обрисовал его фигуру: клинки висели у глаз, у горла, у запястий, у груди — и пытались пройти дальше, но утыкались в границу, которая начиналась там, где для человеческого тела нет границы. В миллиметре от кожи начинался другой, внутренний дом, куда вход был закрыт даже этому — и дом это почувствовал мгновенно, как чувствуют зубом стекло.
Адам моргнул — и только тогда, уже после, осознал, насколько близко это было: насколько много дом успел до того, как он закрылся.
Он не издал ни звука. Ни один мускул у него не дрогнул — ни угол рта, ни линия челюсти. Но глаза… глаза выдали всё.
Чёрный мрак в них стал гуще, настолько чёрным, что казалось — в этой темноте отражается каждая деталь того, что сейчас происходит с телом: мелкие вспышки в ладони, тонкий холод стекла в шее, тупая тяжесть удара в грудь. Ощущения не ломали его — они просто были в нём, как информация, которую он вынужден принять и переработать.
— Вот это было неожиданно, — тихо сказал он и чуть встряхнул ладонью.
Осколки в ней не вылетели. Они сидели в мякоти, как зазубренные зубы, и это было отвратительно именно своей бытовой конкретикой: стекло в руке — вещь, которую приходится вытаскивать.
Дом, будто почувствовав, что всё ещё может давить, дал ещё один сигнал — слабый щелчок изнутри стены, ещё один скрип под потолком, как попытка сказать: ты слышишь? я здесь. Адам услышал. И понял: дом действительно ищет с ним контакт — не как хозяин с гостем, а как зверь, который впервые встретил другого зверя и не знает, драться ли или признать.
Он не ответил.
Пальцами здоровой руки он взялся за длинный осколок, торчащий из шеи. Взялся не резко, не «выдернул», как делают в кино, а так, как берут тонкий стеклянный штырь, который может сломаться и оставить внутри зазубренный кусок. Сначала он остановил движение — будто проверил, как глубоко сидит.
Кровь из двух проколов стекала тонко, почти красиво, но красота здесь была не художественная — хирургическая. Он ощущал, как внутри шеи, где мягкие ткани держат жизнь на нитях, стекло цепляет, сопротивляется. И понял, что если дёрнуть, осколок треснет — и тогда уже не будет «рядом с артерией», будет «в артерии».
Он вдохнул неглубоко, осторожно, чтобы не дать шее лишнего движения. Лицо осталось неподвижным, но в глазах ещё сильнее сгустилась тьма: клубы чёрного мрака там закрутились, как дым в узком стекле. Это не была поза — просто его способ не отдавать телесным реакциям право командовать телом.
Он потянул осколок медленно. По миллиметру.
Стекло выходило с липким сопротивлением, как выходит из плоти то, что не должно было туда входить. На краях осколка выступала кровь, густея, темнея. Он держал угол строго — чтобы не расширить рану. На секунду мышцы шеи всё же отозвались — не движением, а напряжением, тонким, скрытым: тело хотело дернуться. Он не позволил.
И когда осколок наконец вышел полностью — длинный, тонкий, как игла, блестящий красными нитями, — Адам на секунду задержал его в воздухе, как доказательство: дом промахнулся. Потом бросил в сторону, и стекло со звоном ударилось о пол. Звон прошёл по комнате коротко — и тут же утонул в тишине, которая не отпускала.
Только после этого он поднял руку к груди и вытащил из внутреннего кармана смятую книжицу.
Библия была пробита: в бумаге зиял острый прорез, страницы склеились от крови — не «сердечной», а той, что вытекла из ладони и шеи, пока он стоял. Он посмотрел на книгу ровно одну секунду — без уважения и без насмешки, просто отмечая факт, как отмечают дырку в ткани: есть, мешает, надо решать.
Потом выдернул её из кармана сильнее, чем надо, и ткань пальто разъехалась окончательно. Нитки повисли, как белые жилки.
Адам выругался — не громко, почти буднично, на выдохе, как на кухне, когда что-то рвётся в руках.
— Вот гад, — сказал он в пустоту, глядя на распоротый карман, — такое пальто испортил.
Библию он не глядя бросил на пол. Книга упала мягко, как тряпка, и это было ещё одним маленьким, мрачным свидетельством: важнее ткани — не святыня и не символ, а привычная вещь, которую жалко портить. Чёрный юмор здесь не разряжал — он подчеркивал нечеловеческое: смерть рядом, а его раздражает шов.
Как будто услышав его мысль, стеклянный кокон разом рассыпался. Осколки, зависшие в воздухе, с сухим дождём вонзились в стены, в пол, в дерево почти по рукоять, оставив в нём глубокие, рваные раны. Комната звякнула и стихла, как стихает орган после удара по клавишам — не «успокаиваясь», а просто вырабатывая остаток звука.
Он выдохнул и на несколько ударов сердца прикрыл глаза, позволяя зрению переключиться внутрь. Ладонь пульсировала густо; крошечные осколки шевелились при каждом микродвижении, и кровь снова собиралась в складках. Он не стал вытаскивать их все сразу — не из слабости, из расчёта: сначала надо понять дом.
Когда он открыл глаза, он увидел, как кожа на шее уже начинает стягиваться. Не мгновенно, не «чудом» — а странно, неправильно для человека: края прокола будто вспоминали, как им быть вместе. Кровь замедлилась, стала гуще, затем тонкой линией втянулась под кожу, оставив на воротнике тёмный след. На ладони вокруг крупных осколков плоть слегка побелела, как будто под ней поднялась холодная тень; затем она потемнела — и мелкие ранки начали затягиваться, выталкивая стеклянную крошку наружу по миллиметру, как зерно, которое тело больше не принимает. Осколки выпадали на пол, звенели еле слышно, и каждый этот звук был как подпись: не человек.
В груди, там, где осколок упёрся в Библию, ощущение было тупым — не рана, а удар. Он пошевелил плечом, проверяя. Сердце билось ровно.
— Спасибо тебе, — сказал он тихо, без адресата, и это прозвучало почти как насмешка — не над книгой, а над тем, что в мире всё ещё случаются такие мелкие, случайные заслоны.
Теперь, когда тело заняло своё, взгляд снова вернулся к комнате. Зеркала больше не существовало. На его месте — голая стена, утыканная стеклом, и Лина у его ног: с пустыми глазами и выкрученными, неестественными конечностями, как у сломанной куклы, которую бросили в угол. И от этого угол стал выглядеть как место, куда вещи складывают навсегда.
Адам заглянул в дом глубже — не шагами, а тем самым внутренним зрением, которым он в детстве пугался сам себя. Там, внизу, под привычной «сценой», под коридорами, под лестницами, под их ритуалами, ворочалось то, к чему дом был прицеплен всеми своими щелчками, скрипами, попытками «позвать». Ворочалось не как «тайна», а как тяжёлая масса, которая давно лежала и вдруг решила подняться.
То, что он увидел, ему не понравилось.
Там шевелилось что-то огромное, многослойное, старое, чужое даже для него — не «дом», а то, что использовало дом как оболочку, как орган, как рот. И это старое не было пассивным. Оно отвечало. Оно поднимало волны недовольства вверх, билось в перекрытия, искало трещины. Не искало выхода — искало хват.
И самое неприятное: оно заметило его.
Никакой истерики внутри не поднялось. Наоборот — где-то в глубине, под привычной настороженностью, шевельнулся интерес. Тот самый, который приходит, когда понимаешь: ты больше не охотник в чужом лесу. Ты — добыча, которую пока ещё оценивают, прикидывают по весу и по тому, сколько в ней костей.
Он открыл глаза.
Дом стоял тихо, но эта тишина уже не была «старой». Это была тишина после разговора, который только начался. И если раньше союз дом — Лина — Марго держал равновесие, то теперь он окончательно перестал существовать: Лина лежала у его ног, Марго где-то билась в закольцованных коридорах, а дом, потеряв привычных проводников, пытался нащупать нового — и одновременно проверял, можно ли его проглотить.
Адам посмотрел на стену, утыканную стеклом, на смятый карман пальто, на брошенную Библию на полу — и на секунду ощутил странную, сухую злость не на дом даже, а на масштаб игры. Как будто до этого он всё ещё держал в голове, что это — площадка, сцена, удобный механизм. А теперь механизм дышал и выбирал.
Дом оказался не площадкой.
Дом оказался игроком.
И Адам впервые за эту ночь ясно понял: уровень глубже существует, и он уже вышел к поверхности.