Глава 8. Цена связи

В тот момент, когда внутри Лины что-то оборвалось — не звук, не крик, не последняя фраза, а именно связь, сухая рабочая сцепка, на которой годами держался дом, — Марго почувствовала это не как драму, а как мгновенную, неприлично бытовую поломку: будто под кожей щёлкнуло реле, и свет погас не в комнате, а в ней самой. Погас ровно, без мерцания — и от этого стало яснее, чем от любого объяснения: где-то исчез провод.
До этого Лина была второй точкой входа — той, через кого дом смотрел, отвечал, отдавал команды, перераспределял голод. Он привык считать её привычной кнопкой: нажал — и получаешь нужный режим. Теперь в этом месте образовалась дыра, и дом сразу повернул к ней внимание так же, как язык сам ищет трещину в зубе.
Дом не любил дыр.
Сначала он отреагировал раздражением — смещением веса, коротким сухим треском где-то в перекрытиях, как если бы старые балки одновременно попытались сжаться и разъехаться. Потом — секунды, очень короткие, но ощутимые всем телом, — он занялся тем, что умел лучше всего: перестройкой. Не «подумал», не «решил» — просто начал перекладывать нагрузку, как кладут мешки на одну сторону, когда другая внезапно пустая.
Марго стояла в закольцованном коридоре, пальцами касаясь стены, и чувствовала под подушечками пальцев знакомую шероховатость штукатурки. Эта шероховатость была её якорем: факт поверхности, который ещё не изменился. Но под ногами доски начали вести себя иначе.
Ноги липли к ним: не сразу, не театрально — просто в какой-то момент ступня стала поднимать себя с пола чуть труднее, как будто между кожей и деревом появилось тонкое, тягучее «ещё». Кровь была. Она всегда была в этом доме, если ходить по нему босиком достаточно долго. Сейчас она просто напоминала: ты — здесь, ты — тело, и у тела есть цена. И цена, похоже, пересчиталась.
Оно пришло не снаружи.
Оно пришло изнутри — из костей.
Между её рёбрами и стеной словно натянули провода, и по ним пошёл ток. В висках свело так, как сводит от слишком резкого света, только света не было; было давление — внутреннее, сдавливающее, как тугой бинт, который кто-то наматывает прямо на мозг. От этого хотелось открыть рот, чтобы «выпустить», но выпускать было нечего — всё работало внутри, на сухом контакте.
Я здесь, — сказала она телом, не ртом. Дыхание на секунду сбилось, потом выровнялось, будто она сама заставила его вернуться в ритм, который ещё принадлежал ей.
Ответ пришёл сразу — не словами, а ударом смысла, который сам собрался в человеческие короткие звуки:
Осталась.
Не «одна», не «вместо неё» — просто факт, без оттенка. Как отметка в журнале: из двух проводников остался один. И вслед за этой отметкой пошло перераспределение — молча, по закону, которому не нужен язык.
И поток — весь — пошёл туда, куда было проще: в неё.
По позвоночнику вверх поползло чужое тепло — тяжёлое, навалившееся, как масса тел в давке. Раньше дом делил нагрузку: часть шла через Лину, часть через Марго. Теперь он перестал делить. Он не умел делить, когда ему тесно. Он умел брать — и брать сразу.
Вместе с этим проступило другое: в глубине плотного, слоистого дома обозначилась тёмная точка, которая двигалась по его плану не в такт, не в ритм, не «как положено». Не крошилась о повороты, не вязла в дверях, не возвращалась на круг. Точка не слушалась геометрию, и от этого дом, кажется, раздражался ещё сильнее.
Адам.
Дом чувствовал его — и это чувство было новым, неприятным. Раньше он мог считать его источником, который можно подключить, обмануть, втянуть в сценарий, заставить работать на себя. Теперь он ощущал его как то, что забирает, не оставляя. Как голод, который не торгуется и не принимает условий.
И дом, и Марго одновременно уловили: там, где «она» — Лина — должна была быть связью, знакомой струной, привычной направляющей, теперь пусто. Пустое место стало холодным. И в этот холод вошло другое: плотное, прямое, тяжёлое — не проводник.
Хищник.
Для нас, — ударило в суставы пальцев, в старую пломбу во рту, в ноющую тяжесть где-то под лопатками.
Марго едва удержалась, чтобы не простонать: это пришло грубо, без привычной мягкости их старого союза. До этого дом считал их конструкцией: он — голод; они — руки, язык, плоть, с помощью которой голод становится ритуалом. А сейчас дом впервые ощутил рядом голод, который не спрашивает его разрешения. И от этого он начал давить на то, что ещё мог двигать.
Останови, — обрубком прозвучало в затылке.
Она судорожно вдохнула, обеими ладонями упёршись в стену, как в борт корабля, который повело на бок. Штукатурка под пальцами была всё той же, но давление в голове делало её ненадёжной, как слово, которое ещё секунду назад значило одно, а теперь — другое.
— И как, по-твоему, — сухо сказала она вслух, потому что молчание стало ещё опаснее, — я должна остановить того, кто только что забрал у тебя Лину?
Дом не стал отвечать «логикой». Дом отвечал тем, что показывал, чем располагает — как показывают инструменты, а не доводы.
Ведьма.
Слово прошипело в костях — не барное «травки и карты», а старое, родовое: предки, которые слышали стены; женщины, которые вытягивали из места не просто дрожь, а форму; те, через кого удобно управлять. Слово не ласкало — ставило на место.
Моё.
Пусто.
Теперь — ты.
Она на секунду закрыла глаза, и в этой темноте перед внутренним взглядом мелькнула схема: «моё» — это не принадлежность, а функция. Пусто — это не отсутствие, а дырка, которую надо закрыть. «Теперь ты» — это не выбор, а назначение.
— То есть ты предлагаешь… — Марго скользнула лопатками по стене вниз, — чтобы я стала приманкой? Или ножом?
Ловушка.
И образ был грубый, ясный: коридор, проём, момент, когда нужный человек входит в нужную точку — и всё сходится: стены, потолок, пол, как челюсти. Дом схлопывается. Дом «закрывает». Дом снова становится тем, чем ему удобно быть.
Она увидела это — и сразу поняла, почему это не сработает. Не потому, что план «плохой», а потому, что объект плана не влезает в его старые размеры.
— Он не просто плоть, — сказала она. — И не просто демон, и не просто ангел. Ты это уже понял.
Дом ответил раздражением: где-то хлопнула дверь, по стене побежала новая трещина, лампа дёрнулась, бросив на потолок рваную тень. Тень прыгнула — и остановилась, как отметка.
Я — дом.
Ел.
Держал.
Мясо.
Слова были не речью — ударами в железо.
— Для тебя — да, — выдохнула Марго. — Для тех, кто над тобой, — нет.
Тишина стала плотнее. Дом словно на секунду задумался не человечески, а конструкционно: как перераспределить нагрузку, где поставить подпорку, что можно отрезать, чтобы остальное не рухнуло. В этой паузе Марго отчётливо почувствовала: он выбирает не «правильно», а «выгодно».
Шанс, — пришло наконец.
Цена.
— Говори.
Через тебя.
Не беги.
Стой.
Дай.
Дай мне действовать через тебя. Тогда, возможно, оставлю часть.
Часть чего — он не уточнил. Дом никогда не уточнял лишнее: он не торговец, он бухгалтер, который просто ставит цифры в нужные графы. И от этого предложение звучало чище: не обещание — расчёт.
Она увидела это сразу: даже если согласится, её не сохранят — её оставят дослужить. Используют тело, имя, навык, привычку держаться прямо, пока внутри всё ломается. Потом — часть меня, — прозвучало уже без попытки замаскировать.
Вот это было честно.
— То есть я — плата в любом случае, — сказала Марго. — Вопрос только, в каком виде.
Дом не возразил. Он и не умел возражать — он умел фиксировать согласие и двигаться дальше.
И в этой холодной ясности Марго вдруг увидела себя не в графе «актив», не «союз», не «проводник», а там, куда они обычно отправляли мужчин: «расход». Это слово не появилось в воздухе — оно просто встало в голове на своё место, как ярлык на коробке.
— Ладно, — тихо сказала она. — Если я всё равно стану частью, я хотя бы попробую поторговаться за форму.
Она выпрямилась, оттолкнулась от стены, привычно отряхнула ладони, хотя пыль не отряхивалась — она уже была внутри, в горле, на языке. И этот привычный жест был последним, что ещё выглядело как «я сама». После него дом мягко, уверенно толкнул её туда, куда хотел: к комнате с зеркалом. К месту, где он считал возможным финал.
Коридоры, ещё недавно путающиеся и закольцованные, вдруг послушно выстроились в понятную линию. Поворот. Ещё поворот. Двери больше не прикидывались выходом. Доски под ногами будто заранее втягивали в себя эхо её шагов — чтобы звук не делал лишних выводов. Она чувствовала, как дом стягивается к центру: стены ближе, воздух гуще, скрип реже — и каждый скрип отдельный, как струна, настроенная на один аккорд.
На пути она миновала приоткрытую дверь — там могли быть Артём, Иван, Данила. Но сейчас это были для неё уже не люди, а единицы баланса. Дом считал их иначе. И Марго, против воли, тоже: мысль сама пересчитала, как пересчитывают мелочь в кармане, не глядя на монеты.
У двери в комнату с трюмо она остановилась.
Дверь была распахнута.
Внутри первое, что ударило, был воздух: тяжёлый, неподвижный, с металлическим привкусом, как в морге. Этот привкус сразу связался с тем самым щелчком-реле — как будто дом хотел, чтобы она поняла: да, это здесь, это то же самое, просто ближе. Зеркала больше не было. Рама зияла пустотой; вместо стекла — рваный прямоугольник, утыканный осколками, и по стене вниз стекала пыль, смешанная с чем-то тёмным.
На полу лежала мелкая стеклянная крошка; она не сияла красиво — она лежала как опасность, как неизбежность: наступи — и врежется в ступни сотней иголок. Марго наступила. Не потому, что не знала. Потому что выбора ей не оставили. И этот первый хруст под стопой был похож на подпись: «вошла».
Лина лежала у трюмо.
«Сломанная кукла» — так бы сказал тот, кто не хотел видеть человека в этой позе. Руки и ноги выкручены неестественно, как будто кто-то взял её тело и попробовал «подогнать» под новую форму. Глаза открыты. Рот приоткрыт. В этом пустом, мёртвом направлении взгляда было что-то особенно мерзкое: не дрожь, не сопротивление — отсутствие всего, что могло бы стать сопротивлением.
Крови почти не было — дом забрал всё до последней капли, не желая портить пол. Или — наоборот — не желая тратить на это то, что можно удержать себе. И от этой аккуратности по спине у Марго прошёл короткий, сухой озноб: как от мысли, что уборка здесь важнее тела.
У стены, чуть в стороне от неё, стоял Адам.
Спиной к двери, лицом к зияющей раме. На его пальто ещё виднелись следы стекла — не как ранения, как отметки попытки. И он стоял ровно, как стоял в начале вечера, будто всё, что произошло, было не неожиданностью, а пунктом работы. В этой ровности было что-то такое, от чего комнаты обычно становятся меньше.
Марго сделала шаг внутрь. Доска под ногой скрипнула — звук раскатился по комнате круговой волной и тут же упёрся в стены, как в мягкую губку. Дом глотнул этот звук и оставил себе.
Адам повернулся.
Они посмотрели друг на друга — без ролей «добыча» и «охотники», без привычной игры. И Марго почувствовала, как дом вокруг, не имея больше Лины, сжал её сильнее: будто подкинул под ноги ещё один невидимый этаж и сказал — держи.
Внутри у неё щёлкнуло: подача выросла. Воздух стал плотнее. Кожа вспотела. И вдруг — мелко, гадко — она ощутила: дом не просто давит. Он пытается двигать ею, как рычагом. Как рукой. Не «вдохновляет», не «подталкивает» — перехватывает суставы изнутри.
Сейчас, — приказал он.
Держи, — приказал он.
Подведи, — приказал он, и смысл был такой же прямой, как удар кулака.
Она сделала ещё шаг — и не была уверена, чья это нога. Пятка поднялась, опустилась, и стекло под ней ответило хрустом, как маленьким подтверждением: да, движение состоялось.
— Мы можем договориться, — сказала Марго. Фраза вышла ровно, почти спокойно, но внутри она звучала как просьба, которую она никогда не произносила: не «помоги», а «не добивай».
— С кем? — так же спокойно спросил Адам. — Со мной или с ним?
Дом взвился в ней, как раненое животное: давление ударило в виски, в зубы, в суставы, и где-то над головой потолок тонко щёлкнул. По стене пробежала свежая трещина, на пол посыпалась пыль. Дом отвечал на «или» так, будто слово само было вызовом.
— Я… — она сглотнула вязкую слюну. — Я не хочу кончиться.
Это прозвучало мелко. Не потому, что она мелкая. Потому что здесь, в этом доме, любое «хочу» было не аргументом, а материалом, который можно перемолоть и пустить в дело.
— Ты давно выбрала цену, — сказал Адам. — Остальное — бухгалтерия.
И именно на слове «бухгалтерия» дом ударил.
Не сценой. Не «эффектом». Он ударил механикой.
Пространство вокруг Марго сжалось. Пол под ногами на долю секунды накренился, будто весь дом — корабль, которому дали крен, чтобы сбросить лишнее. И она почувствовала это не глазами, а мышцами: как если бы по телу прошла команда «сжаться» — не одной группе мышц, а всем сразу. Команда была короткой, без вариантов.
Свод пришёл снизу.
Ступни, пальцы, свод, икры — всё стянуло одновременно, и она почти с удивлением подумала, сквозь эту сухую ломоту: в теле столько мышц… столько… и их можно свести все сразу, разом, как стянутый мешок. Мысль была нелепо ясной — как ясны бывают технические детали в момент, когда ты не просил их знать.
Потом — выше. Колени. Бёдра. Живот. Межрёберные — так, что дыхание стало не «трудным», а отсутствующим: грудная клетка словно перестала быть её. Руки дёрнулись, пальцы скрючились — ногти сами нашли кожу ладони и впились, потому что хоть что-то должно было оставаться «её» выбором, хотя бы этот маленький след на коже.
Она попыталась вдохнуть — и не смогла.
Не потому, что воздух кончился.
Потому что тело перестало выполнять команду, которую обычно выполняет само.
Мир сузился до тонкого писка, как будто ей в ухо вложили живую точку-звон и та застряла там навсегда. И тут же — тёплое, липкое — из левого уха потекло. Не струёй. Тихо. Настойчиво. Как предательский маленький ручей, который невозможно остановить волей. Кровь скользнула по шее, впиталась в воротник, оставила на коже горячую дорожку.
Марго моргнула — и увидела, как комната на секунду «плывёт»: не как обморок, а как смещение плана, когда дом, пользуясь её телом, пытается дёрнуть пространство так, чтобы Адам оказался в нужной точке. Схлопнуть. Прижать. Закрыть. Делать из неё не человека, а инструмент, который держат двумя пальцами и не спрашивают, удобно ли ему.
Адам не двинулся.
Он не бросался вытаскивать её из этого. Не пытался разорвать контакт. Он стоял и смотрел — не на Марго даже, а на сам механизм, как на чужую работу. Как на дом, который пытается действовать через неё, как через интерфейс, и проверяет пределы. В этом взгляде не было сочувствия и не было злорадства — была оценка качества конструкции.
Давление росло.
В какой-то момент звук исчез совсем. Не стало ни писка, ни скрипа, ни собственного дыхания — только белая, узкая линия перед глазами, как трещина в старом стекле. Рот приоткрылся, но крик не вышел: нечем было кричать. Всё, что могло превращать переживание в звук, дом вывернул и вытянул.
Её свод стал тотальным — и вдруг оборвался.
Резко, как если бы рубанули тугой канат.
Снаружи она почти не изменилась: стояла, чуть наклонив голову, руки вниз, волосы спадают на плечи. Будто дом специально сохранил оболочку аккуратной — как сохраняют упаковку, если она ещё пригодится.
Только глаза.
В глазах не осталось ничего.
Прежняя глубина — старая, нелюдская, усталая — исчезла. Не вспыхнул и человеческий огонёк. Там стало ровно, плоско, как в пустом стекле.
Дом забрал её полностью.
Не поделился, не направил дальше, не отдал ни вверх, ни вниз. Втянул в себя — не как «победу», как материал. Растворил, растащил по слоям. Теперь в трещинах стен, в промёрзших балках, в мрачных углах подвала и на сырых перекрытиях чердака жило то, что раньше называлось «Марго» — не как личность, а как часть его памяти, его голода, его силы.
Тело ещё мгновение стояло, чуть покачиваясь, потом мягко сложилось на пол, на бок, без сопротивления, как кукла, у которой перерезали ниточки. Пальцы остались полусогнутыми, словно она всё ещё пыталась за что-то ухватиться — за воздух, за стену, за старую роль.
Дом замолчал.
Не от сытости — его голод был бездонным, — а от того, что лишился последней человеческой языковой кнопки. Теперь ему некем было говорить «коридор», «проём», «нужно». Некем было убеждать и прикрывать свои движения словами.
Теперь у него не было ведьм.
Не было проводников.
Был только он — огромная, слоистая, пропитанная дрожью и смертью конструкция — и тот, кто стоял в комнате с расколотым зеркалом, дыша так же ровно, как в начале вечера.
Адам перевёл взгляд с Лины, лежащей у трюмо в странном изломе, на Марго, распластавшуюся в стеклянной крошке. И стекло под телом тихо звякнуло — почти стеснительно, как будто предметы здесь тоже понимали, что теперь в комнате стало меньше людей и больше дома.
Дом, пытаясь сохранить себя, уже отрезал собственные щупальца.
Теперь предстояло разобраться с туловищем.