Запасной путь

     Их любовь началась с опоздавшего поезда. Вернее, с того, что Анна Георгиевна, обычно железная в своей пунктуальности, в тот вечер всё-таки опоздала.
     Анне было сорок три, и она любила тишину. Тишину своей мастерской, запах масляных красок, скипидара и старого паркета. Она писала пейзажи, которые никто не покупал, но которые приносили ей глубокое, молчаливое удовлетворение. В её жизни был распорядок, сложившийся как удачная композиция: работа, прогулка с собакой, чай под подкаст об искусстве. Бывший муж, шумный и яркий, как неоновая вывеска, остался в прошлом. Она не скучала.
     Илья стоял на платформе, нервно посматривая на часы. Ему было двадцать девять, и его жизнь напоминала переполненную электричку в час пик: университет, подработки репетитором, съёмная комната, вечная спешка и чувство, что всё самое важное происходит где-то в другом вагоне. Он торопился к ученику.

     Их столкнула в дверях толпа. Папка с его конспектами вырвалась из рук, листы, исписанные формулами, взметнулись в воздух и рассыпались по грязному полу. Он ахнул, пытаясь поймать летящие листы, чувствуя, как сгорает от бессилия. И тут спокойный, низкий голос сказал: «Давайте я подержу».
     Она взяла его портфель, а сама, не суетясь, принялась собирать бумаги, аккуратно складывая их стопкой. Он, смущённый, подползал на коленях, ловя последний лист. Поднял голову и увидел её: неяркое, умное лицо, седую прядь в тёмных волосах, взгляд, в котором не было ни досады, ни насмешки, только понимание и лёгкая усталость.
     — Спасибо, — выдавил он. — Вы… тоже на «Сокол»?
     — Да, — кивнула она. — Но, кажется, мы его уже благополучно проводили.
     Они пошли пить кофе в кафе при вокзале. Разговор не клеился, но и не обрывался. Она рассказала про свою выставку в маленькой галерее, он — про диссертацию по квантовой физике, которая никак не пишется. Она улыбалась его шуткам, а он ловил себя на мысли, что её спокойствие действует лучше валерьянки. Она была как тихая станция в конце сумасшедшего маршрута.

     Потом был второй «случайный» поезд, прогулка под дождём, когда он пытался накрыть её своим пиджаком, а она смеялась своим грудным, негромким смехом. Первое свидание в её мастерской. Он смотрел на её картины — неброские, глубокие, полные воздуха и памяти — и чувствовал, как что-то внутри него, долго сжатое, разжимается. Она слушала его страстные монологи о тёмной материи и видела в его глазах не возраст, а тот самый огонь, который в её поколении как-то слишком быстро задули ветром прагматизма.
     Им было легко. Слишком легко. И тогда пришли другие.

     Его друзья спрашивали: «Ну и что, она готовит тебе борщи?» Её подруги, пряча зависть за жалость, шептали: «Он же мальчик, Аня. Он тебя бросит, когда нагуляется». Его мать плакала: «Я так и не дождусь внуков от тебя?» Её взрослая дочь кричала: «Мама, опомнись, он моего возраста! Ты выглядишь смешно!».
     Слово «смешно» ранило больнее всего. Оно висло в воздухе, когда они шли за руку по улице. Анна ловила на себе быстрые, оценивающие взгляды. «Сынок с мамой», — слышалось ей в шелесте листьев. Она стала отдалять руку. Стала меньше улыбаться на людях. Её тихая крепость начала давать трещины.

     Однажды вечером, после особенно тяжёлого разговора с дочерью, она сказала, глядя в окно: «Может, они правы? Ты входишь в самый расцвет. А я… Я уже отцвела. Ты просто заблудился на моём запасном пути. Рано или поздно тебе нужно будет на главный».
     Илья долго молчал. Потом встал, взял со стола её палитру и тюбик самой дорогой, любимой её краски — кадмия красного. Подошёл к чистой стене в гостиной и провёл одну ровную, огненную линию.
     — Что ты делаешь? — ахнула она.
     — Это не запасной путь, — сказал он твёрдо. — Это главная линия. Моя главная. — Он провёл ещё одну, параллельную. — Мы с тобой — как параллельные прямые.
     — В геометрии они не пересекаются, — горько усмехнулась Анна.
     — В моей геометрии — пересекаются, — парировал он. — В бесконечности. Мы встретились не вовремя для всех. Но именно вовремя — для нас. Я не заблудился. Я наконец-то прибыл на нужную станцию.
     Он обнял её, и она почувствовала, как его молодое, сильное тело дрожит. Не от страха, а от накала чувств. И в этой дрожи была вся его правда.

     Они не стали ничего доказывать миру. Просто через год Илья защитил диссертацию, а на банкете его «молодая жена» в платье цвета морской волны разговаривала с его научруком о современных художниках. Её дочь, увидев, как Илья несёт спящую Анну с дивана в спальню, потому что «она устала, не буди», перестала говорить слово «смешно».
     А в их спальне, на тумбочке, лежали два билета. На поезд. В горы. Куда они ехали, не спрашивая, кто старше, а кто моложе. Они ехали просто вместе. Вперёд. Где возраст был не разницей, а просто числом, и где их любовь, как та самая параллельная прямая в его безумной геометрии, уходила в счастливую, общую бесконечность...