Шаманка КукуйЧай

Мой дар — видеть мёртвых во снах — пришёл ко мне не случайно. Он достался по наследству: как печать, как родовая метка. Такие вещи не выбирают. Их либо несут, либо ломаются под тяжестью.
В нашей семье о магии говорили вполголоса. Словно громкое слово могло разбудить то, что давно должно было спать.
Две мои бабушки занимались колдовством. Одна — белым, другая — чёрным. О них знали в округе. К ним приходили, когда медицина разводила руками. Их боялись, но всё равно шли — потому что отчаяние всегда сильнее страха.
Я помню, как в детстве подслушал разговор взрослых. Тогда я впервые понял: в нашей семье не всё «как у людей».
— Не дай бог ему это достанется, — прошептала тётка и торопливо перекрестилась, будто отгоняла невидимую тень.— А кому ещё? — устало ответила мать, не поднимая глаз. — Оно по крови идёт.— Так пусть откажется! Пусть не лезет! — тётка почти зашипела. — Живут же люди… как люди.— Живут, — мать усмехнулась без радости. — А у нас в роду обычной жизни не бывает. Мы как в реке: хочешь не хочешь, а течение несёт.
Я тогда стоял за дверью и дрожал, не понимая до конца, что слышу. Но слова будто прожгли память.
С возрастом я понял главное: за силу платят не только те, кто её носит. Платит весь род.
У нас почти не рождались дети. Словно кто-то перекрыл продолжение — будто на нашей фамилии стояла печать молчания. И только у родной сестры, когда ей было уже далеко за тридцать, родился мальчик. Один ребёнок — как чудо. Как искра в промёрзшей темноте.
Старики у нас говорили не торопясь — как будто каждое слово нужно взвесить, прежде чем выпустить изо рта:
— Род держится на волоске…— Значит, кто-то должен удержать силу.— Иначе она сама возьмёт плату.
Я не хотел быть тем, кто удержит.
Я сопротивлялся. Отталкивал. Отрекался. Повторял себе, будто молитву: «Я не буду. Я не приму. Это не моё».
Но дар не уходит. Он только ждёт.

Иногда во сне ко мне приходят души умерших. Одних я знал при жизни, других никогда не видел. Но всех узнаю одинаково: они приходят не телом — тишиной. Холодом. Тенью, которая ложится на грудь.
И каждый раз сон начинается одинаково — будто кто-то открывает дверь, которую я не запирал.
Первой пришла бабушка.
Она стояла у порога сна, в платке, как при жизни. И только глаза были другими — не человеческими, а глубокими, как тёмная вода в омуте.
— Не смотри на них, — сказала она.— На кого? — спросил я.
Она не ответила. Только прошептала, словно боялась, что её услышит не я один:
— Ты слышишь?.. Они уже идут.
Я проснулся в холодном поту. В комнате было темно, но мне казалось, что в углу кто-то стоит. Я включил свет — никого. Но воздух был густым, будто в нём растворили золу и пепел.
После этого началось.
Души приходили часто. Они не всегда были страшными. Скорее — несчастными. Похожими на людей, которых забыли при жизни, а после смерти забыли окончательно.
Они просили простого: чтобы их помнили.
Одна женщина плакала и повторяла:
— Сын не приходит… не приходит…— Кто ты? — спросил я.— Я мать… — всхлипнула она. — Я просто мать. Передай ему… скажи… пусть хоть свечу поставит. Хоть одну. Пусть имя скажет.
Другой мужчина сидел молча, как камень. Потом поднял голову и сказал:
— Меня забыли.— Как забыли?— Имя моё не произносят. Фотографию выкинули. Будто я и не жил. Я стал пустотой.
И каждый раз, когда я просыпался, я чувствовал: они не уходят сразу. Они стоят за спиной — терпеливо, упрямо — пока я не открою глаза полностью.
В народе говорят: тот, кто видит будущее, платит здоровьем. И я видел это на себе. После таких снов у меня дрожали руки, болела голова, ломило кости — будто я всю ночь ходил по снегу босиком.
Я пытался закрыться. Прятался за работой, людьми, шумом. Но ночью всё возвращалось.

Однажды мне приснился родственник. Он был жив. Он улыбался — но в улыбке не было радости. Словно улыбался не человек, а маска.
Он подошёл и сказал:
— Похороните меня в моём любимом костюме.
Я отшатнулся:
— Ты чего говоришь? Ты живой!
Он наклонился ближе, и голос стал низким, будто говорил не он — будто через него кто-то дышал:
— Не спорь со сном. Сон — это дорога.
Я проснулся и долго сидел в темноте. Сердце стучало глухо, как по дереву.
Через пару дней он попал в больницу. А вскоре умер.
Когда я пришёл к родным и сказал, что он просил похоронить его в любимом костюме, меня встретили недоверчиво.
— Ты что, выдумываешь? — брат нахмурился.— Я не выдумываю, — ответил я. — Он просил.— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?— Он… — я сглотнул. — Он сказал мне во сне.
Тишина навалилась тяжёлая, как мокрая шерсть. Такая, в которой слышно, как трещит свеча.
— Господи… — прошептала тётка. — Опять это. Мать подняла глаза и сказала очень тихо — без удивления, будто давно знала:
— Значит… началось.
Я думал, что после этого всё закончится. Но это было только начало.

А потом пришла она.
Сон был другим. Он не начинался дверью. Он начинался зовом — будто меня выдернули из тела, как нить из ткани.
Я оказался в тайге. Но тайга была не земная: деревья стояли слишком высоко, как колонны, и вершины терялись в тумане. Воздух пах сырой хвоей и холодной водой.
Где-то далеко, между стволами, слышалась река — низко, глухо, будто бормотала на своём языке. Мне показалось, что это Катунь: так же тяжело и властно она звучит весной, когда несёт ледяную силу с гор.
Вдалеке горел огонь. Не красный — зелёный, как северное сияние.
Я пошёл туда, не чувствуя ног.
У огня стояла девушка. На ней было платье из грубой ткани, будто сотканной из коры и сухих трав. На поясе висели маленькие металлические подвески: монетки, бляшки, кости. Они звенели, хотя ветра не было.
Она повернулась.
И я увидел её глаза — светло-зелёные, как аквамарин. Не просто красивые: в них было знание. В них были горы, река, звериные тропы. В них была тайга.
— Ты пришёл, — сказала она.— Кто ты? — спросил я.— Меня называли КукуйЧай, — ответила она. — Шаманка.— Я сплю?
Она усмехнулась, и от этой усмешки у меня похолодели пальцы.
— Спишь ты там. А здесь ты — живой.
Холод пробежал по позвоночнику.
— Зачем ты меня звала?
Она подошла ближе. И каждый её шаг звучал, как удар бубна — не громко, но так, что отзывалось в груди.
— Ты долго закрывал глаза, — сказала она. — Но твои глаза уже открыты.— Я не хочу.— Не хотят дети, — отрезала она. — А ты не ребёнок.
Она подняла руку и коснулась моего лба.
В этот момент я увидел то, чего не видел никогда: тени вокруг деревьев, лица в тумане, силуэты, которые смотрели из-за огня. Их было много. Они стояли кругом — как на обряде. Как будто ждали меня.
Я хотел закричать, но голос исчез.
— Ты видишь их, — сказала КукуйЧай. — Значит, ты свой.
Я прошептал:
— Почему я?— Потому что ты слышишь мёртвых. Потому что они идут к тебе. Потому что твой род открыл дверь и не закрыл её.
Она наклонилась к моему уху, и её дыхание пахло дымом и горькими травами.
— Ты знаешь, как называют таких?— Нет…
Она произнесла слово — и оно разрезало пространство, как ножом:
— Коспокчи.
Я вздрогнул:
— Что это значит?— «Видящий духов», — сказала она. — Тот, кто смотрит туда, куда другим смотреть нельзя.
Огонь вспыхнул выше. Тени зашевелились.
— Ты умерла? — спросил я.— Моё тело умерло, — ответила она. — Но сила не умерла.— Почему?
Её глаза потемнели, как глубокая вода.
— Потому что я не успела передать дар. И дар остался без хозяина. Без рук. Без голоса. Он стал голодным.
Она протянула ладонь. В ней лежал предмет — маленький, но тяжёлый даже на вид: пластина из тёмной кости, гладкая, будто отполированная временем. На ней были вырезаны тонкие знаки — похожие на трещины льда. В центре темнело отверстие, а по краю шла обмотка из сухожилия.
От пластины исходило тепло — как от угля под золой.
— Возьми, — сказала она.
Я отступил на шаг.
— Я не могу…
И тогда за её спиной кто-то прошептал — десятки голосов, как шелест сухих листьев, как хриплое дыхание ночной тайги:
Возьми…
Я понял: это не просьба. Это приказ.
Я протянул руку.
Как только мои пальцы коснулись кости, меня пронзило, будто молнией. В голове вспыхнули чужие сны, чужие смерти, чужие имена. Я услышал шёпот на языке, которого не знал, — но понимал каждое слово.
КукуйЧай сказала:
— Теперь слушай. Сила не любит трусов.— Я не трус…— Ты трус, — спокойно ответила она. — Но это не главное. Главное — ты живой.
Она подняла бубен, которого секунду назад не было. Кожа на нём была натянута туго, а по краю висели железные кольца. Она ударила один раз.
БУМ.
И мир дрогнул.
— Теперь ты Коспокчи, — произнесла она.
Я попытался сказать «нет», но вместо этого изо рта вышел только хрип.
КукуйЧай наклонилась ближе и прошептала так, будто запечатывала слово в моей крови:
— Не беги. Иначе дар заберёт не только тебя. Он заберёт весь род.

Я проснулся резко, как будто меня выдернули из воды.
Тело горело. Потом накрыл ледяной холод. Меня трясло так, будто я лежал на снегу. Сердце билось тяжело и глухо — как барабан в ночи.
Я сел на кровати и понял: это был не сон.
В комнате было тихо. Но в этой тишине я услышал другое — далёкое, едва заметное, словно изнутри стен:
тук… тук… тук…
Как будто где-то рядом бил бубен.
И тогда я осознал: то, от чего я всю жизнь бежал, не просто догнало меня.
Оно вошло.
И теперь мне некуда идти — кроме как вглубь собственной судьбы.