Эхо старого маяка

Из проекта пенталогии для слепых детей
волшебный детектив книга 3

«У каждого места есть своё эхо. Оно помнит.
Иногда оно плачет. И чтобы услышать почему —
нужно говорить шёпотом и слушать сердцем.»

Пролог. Голос без света

Третье лето в городе Котов началось с узнавания. 
Лёня, не глядя, сразу нашёл трещину в третьей плитке у вокзала — она отзывалась под ботинком знакомым глухим, сырым звуком. 
Соня с порога бабушкиного дома уловила новый запах в старой смеси пирогов, моря и лаванды — тонкую полоску свежей краски на скамейке у забора. 
Алина теперь не кричала: «Смотрите!», а спокойно говорила: «Слушайте… Чувствуете?» И они слушали. И чувствовали. 
Город снова был их открытой книгой — только написанной не чернилами, а шершавым камнем, солёным ветром и кошачьим мурлыканьем.
Вечером они гуляли по набережной. 
Привычный лёгкий восточный ветер вдруг стих, будто его кто;то выключил. 
В образовавшейся тишине медленно вошёл другой — тяжёлый, влажный западный ветер. Он принёс с собой не только сырой запах, но и звук.
Сначала — глухой, распластанный гул. 
Потом — протяжный, низкий стон. Не сирена и не рожок. Голос. Только без света. 
Он шёл со стороны скалистого мыса, где, как знали дети, стоял заброшенный маяк «Балтийский Страж». 
Алина тут же задрала голову к небу.
— Нет, — тихо сказала она. — Ни одного огонька. Только чёрный силуэт.
Звук повторился. 
Тоскливый, одинокий, как вопрос, брошенный в пустоту.
Рядом раздались знакомые шаги — размеренные, чуть тяжёлые, с привычным скрипом подошвы о песок. 
Воздух наполнился запахом трубочного дыма, смолы и старого бензина;«калоши».
— Кэп, — улыбнулся Лёня, даже не поворачиваясь.
— Чуткие у вас затылки, — хрипловато усмехнулся моряк. — И уши, я смотрю, на месте. Слышите?
— Это что? — спросила Соня, вслушиваясь в замирающее эхо.
— Маяк, — просто сказал Кэп. — Старики в порту шепчут: «тоскует». Будто живой. С тех пор, как Матвей пропал.
Дома, за чаем с малиновым вареньем, бабушка Анна дополнила историю. 
Рассказала о последнем смотрителе, старом Матвее, который жил там один после смерти жены. 
О том, как зрение стало изменять ему, и он жаловался, что свет линзы превратился для него в «тусклое пятно». 
А потом, ровно пятьдесят лет назад, в такую же ветреную ночь, он поднялся проверить огонь — и не вернулся. Тело так и не нашли. 
Маяк вскоре автоматизировали, а потом и вовсе забросили: свет погас, а башня осталась.
— Значит, он больше не подаёт сигналы, — задумчиво произнёс Лёня, водя пальцем круги по столешнице, будто очерчивая невидимый световой луч. — Он… зовёт?
— Или просто грустит, — тихо добавила Соня, положив ладони на тёплую чашку, словно пытаясь услышать её тепло.
— Наше дело, — решительно сказала Алина.
— Только теперь мы будем искать не просто «что случилось», — заключил Лёня, и в его голосе прозвучала новая, девятилетняя уверенность. — Мы должны понять, почему он тоскует. Если у маяка есть голос, значит, у этой тоски есть причина.
За окном снова завыл ветер. 
И в его свисте им почудился новый отзвук — уже не чистый стон, а долгий, усталый вздох, будто кто;то там, на мысе, наконец дождался, что его услышали.

Глава 1. Карта ветра

На следующий день Кэп пришёл на рассвете. 
Его шаги по влажной от росы траве звучали глухо и чётко — идеальный звуковой маячок для команды.
— Сегодня, — сказал он, — вы будете слушать не кошек и не колокола, а пустоту. То, чего не видно, но что всё двигает. Ветер. Он ваш первый проводник к маяку.
Урок первый. Безопасность пустоты
Они подошли к старому, полуразрушенному сараю у края порта — учебному полигону. 
Кэп поднял руку, заставляя их остановиться в двух шагах.
— Заброшка хитра, — хрипловато произнёс он. — Она не кричит «опасно», она молчит. Слушайте тишину. Слышите?
Дети замерли.
— Тишина разная, — через мгновение сказал Лёня. — Там, где дверь, — пустая и гулкая. А там, где стена, — плотная. Значит, за дверью пустота, можно провалиться.
— А сверху пахнет сыростью и крошится, — добавила Соня, подняв лицо. — Камень плачет.
— Вот и весь урок, — одобрительно хмыкнул Кэп. — Пустота пахнет иначе, звучит иначе. Запомнили. Теперь — код. 
Если что — мой свист, три коротких, как вспышки. В ответ — удар палкой о камень, чтоб я услышал, откуда эхо идёт. Ваш ответный свет.
Урок второй. Язык воздушных рек
Они вышли на открытый мыс. 
Кэп дал им в руки «карту ветра» — не бумажную, а набор образов.
— Северный ветер — резкий, пахнет хвоей и холодной водой. Бьёт прямо в лицо, звук сминает, тянет от леса. 
Западный — тот, вчерашний. Тяжёлый, солью и далью пахнет. Он не бьёт, а обтекает. И звук тянет за собой, растягивает, как жвачку. 
У восточного в голосе песок, он шуршит. Южный пахнет полем и теплом, он ласковый, звук смягчает.
Они встали цепочкой: Алина — на краю пляжа, Соня — в узком переулке между домами, Лёня — у высокой каменной стены маячного городка.
— Слушайте на троих! — скомандовал Кэп.
Порыв западного ветра налетел на них.
У Алины он выл широко и свободно, гнал перед собой волны шелестящего песка. 
У Сони в переулке ветер завыл тонко и жалобно, закрутился в воронке, застучал ставнями — стал громче, но суетливее. 
У Лёни у стены ветер превратился в низкий, непрерывный гул, будто огромная струна. Он почти не нёс других звуков — только свой собственный, усиленный каменным экраном.
— Ветер рисует, — сказала Соня, возвращаясь. — На пляже — широкой кистью. В переулке — острым карандашом. У стены — одним толстым мелом.
— Значит, у маяка, — заключил Лёня, — он рисует на целой горе. Его картина должна быть… огромной и одинокой.
Голос в нужный миг
Они уже собирались возвращаться, когда ветер снова сменился. 
Северный отступил, и опять потянуло влажной, густой западной тягой. Команда по привычке замерла, слушая новую «карту».
И тогда это случилось.
Стон пришёл не сразу. 
Сначала ветер нашёл свою щель, свою ноту. Звук родился где;то вдали, набрал силу, скользнул по скалам мыса и донёсся до них уже не абстрактным гулом, а посланием. 
Он был длиннее, чем вчера. Глубже. В нём слышался не просто вопрос, а печаль, растянутая во времени, как тень от высокой башни на закате.
Он длился почти вечность. 
А когда оборвался, наступила тишина, более громкая, чем любой звук.
Крош тихо заскулил, прижавшись к ноге Лёни. 
Янтарик спрятал нос в лапах.
— Он не просто стонет, — прошептала Соня, и в её голосе была не боязнь, а сосредоточенная ясность. — Он тянет одну ноту. Нарочно. Как будто… хочет, чтобы её запомнили.
Лёня кивнул, лицо у него было серьёзным.
— Завтра, — тихо, но твёрдо сказал он, — мы идём рисовать карту этой ноты. До самого её начала.

Глава 2. Дом, который помнит шаги

Эпиграф книги висел в воздухе, но теперь ему нужна была опора. Вернее — камень. 
Кэп вёл их к мысу не прямой тропой, а «по ветру» — так, чтобы запахи и звуки набегали с правильной стороны.
Путь к маяку стал первым уроком тишины. 
Сначала под ногами хрустел ракушечник — знакомый, домашний звук. 
Потом он сменился глухим, влажным поскрипыванием крупной гальки, каждый камешек которой можно было ощутить даже через подошву. 
А потом начался скальник. Ноги сами искали выемки и уступы в неровных плитах, похожих на спины спящих каменных животных. 
Звук шагов почти пропал — его поглотил ветер и далёкий рокот прибоя где;то внизу.
— Запахи сменились, — сказала Соня, на мгновение остановившись. — Сначала был крепкий чай и пироги с балкона. Потом — чистая соль и мокрый песок. А теперь… теперь пахнет ржавчиной. Острой. И пустотой.
Они подошли к домику. Невысокому, приземистому, как и описывала бабушка Анна. 
Дверь была сорвана с петель, и от чёрного проёма тянуло холодом — не морским, а сухим, каменным, холодом забвения.
— Помните правило, — напомнил Кэп, останавливаясь на пороге. — Пустота хитра. Она молчит. Слушайте не звуки, а их отсутствие.
Лёня первым переступил порог. Его трость мягко упёрлась не в пол, а во что;то сыпучее.
— Щебень. И обломки, — сказал он. — Осторожно.
Но Соня уже стояла на коленях, проводя ладонью по косяку.
— Здесь… дверь касались тысячи раз, — шепнула она. — Дерево не трухлявое, а гладкое, почти как стекло. Как будто его не толкали, а ласкали.
Они вошли внутрь. И дом начал говорить.
Он говорил не словами, а разностью. 
Лёня, методично простукивая пол, нашёл эту разность сразу.
— Пол… он разный, — произнёс он. — От двери к центру — доски, они продавлены, вогнуты, как ложка. Здесь ходили. Много. 
А здесь, у стены, — камень. Холодный, ровный. 
А здесь… — он присел, провёл пальцами по шершавой, зернистой поверхности. — Пепел. И застывшие капли. Воска?
Соня, принюхиваясь, медленно обошла комнату.
— Да, воск, — кивнула она. — Но не церковный, нет той сладкой густоты. Простой, хозяйственный. Горьковатый. 
И ещё… — она замерла у пустого угла, противоположного печке. — Маслом. Машинным. Чуть;чуть. Как… в коробке с инструментами у Кэпа.
Янтарик, кружась по комнате, добавил своё:
— Пахнет одиночеством, — серьёзно сообщил он. — Пылью, которая легла ровно и спала долго. И… железом. Человеком. Старым. Здесь его запах в камне вписан.
Их исследование стало ритуалом. 
Алина описывала то, что видела: обвалившуюся штукатурку, пустые квадраты на стенах от снятых полок, груду кирпича на месте печи. 
Но главную карту рисовали Лёня и Соня — карту привычек невидимого хозяина.
— Вот здесь он сидел, — уверенно сказал Лёня, нащупав у стены с окном неглубокую выемку в каменной плите и два симметричных стёртых пятна на полу по бокам. — Стул стоял. Он сидел лицом к окну. Долго.
— И курил трубку, — добавила Соня, уловив въевшийся запах табака, совсем не похожий на крепкий, резкий запах трубки Кэпа. — Другой табак. Сладковатый.
Именно там, у «его» стула, Соня заметила неладное. 
Каменная плита под ногой едва заметно качнулась, издав глухое, сухое поскрипывание — не такое, как у цельного камня.
— Лёнь! Здесь!
Они вдвоём опустились на колени. 
Плита была не просто треснувшей — она была подвижной. 
С трудом, поддевая её края тростью и пальцами, они сдвинули тяжёлую глыбу. 
Из темноты пахнуло холодной землёй и… металлом.
Соня осторожно запустила руку в нишу. 
Её пальцы наткнулись на что;то длинное, холодное, покрытое грубой коррозией. Она вытащила находку.
Лёня взял её и начал читать пальцами, как книгу.
— Стержень. Металл. Длинный, с палец толщиной, — бормотал он. — Один конец… острый, очень. Другой — плоский, расширенный, как маленькая лопаточка. Им не писали чернилами. 
— Он провёл плоским концом по своей ладони, потом слегка укололся острым. — Им давили. Или царапали. По чему;то плотному. По воску? По… металлу? 
Это стилос. Инструмент для рельефного письма.
В этот момент через пустое окно ворвался новый порыв ветра. 
Не резкий, а тягучий, влажный, набирающий силу. 
Он пролетел над крышами, ударился о каменный цилиндр маяка, нашёл свою щель — и тогда явился Голос.
Стон вошёл в дом не сверху, а словно вполз через дверь. 
В маленькой каменной коробке он преобразился: это был уже не протяжный крик в пустоте, а низкий, густой, грудной звук, наполнивший всё пространство. 
Он вибрировал в стенах, заставлял дребезжать последний осколок стекла на подоконнике. 
Его можно было почти потрогать — будто сама комната вздохнула тяжёлым, столетним вздохом.
Все замерли. 
Звук медленно угас, оставив после себя оглушительную, звонкую тишину.
— Он не с моря, — наконец прошептала Алина, поражённая. — Он из башни. Прямо из неё. Башня — как горло. А этот дом… как грудная клетка. Он тоже звучит.
Лёня всё ещё сжимал в руке найденный стилос. 
Холодный металл стал ключом, который пока не подходил ни к одной двери.
— Дом, башня и ветер, — сказал он тихо, но твёрдо. — Это один механизм. Часы с одной пружиной. Мы нашли одну шестерёнку. — Он поднял стилос. — Осталось найти сами часы.
Они вышли из дома. 
Теперь маяк стоял перед ними не просто силуэтом, а присутствием — глухим, гудящим на ветру, живым. 
Стон, прошедший сквозь дом, сделал его ближе и понятнее. 
Это была уже не призрачная жалоба, а настоящая задача, у которой должен быть источник.
— Завтра, — сказал Лёня, вслушиваясь в низкий, мощный рокот, — мы идём в горло. Нам нужно услышать, откуда начинается этот вздох.
Крош, сидевший рядом, тихо ткнулся носом в его ладонь и одобрительно вильнул хвостом.

Глава 3. Лестница, которая поёт

Вход в башню оказался не дверью, а пастью. 
Массивная железная дверь, сорванная с петель давным;давно, лежала рядом, наполовину вросшая в землю. 
Открытый проём вёл в чёрную глубину, откуда тянуло запахом старого камня, застоявшегося масла и… озоном, как после грозы.
Кэп остался у входа, как живой якорь.
— Я буду здесь. Если свистну — вы отвечаете ударом. 
Лестница чугунная, винтовая. Шаг за шагом. Не спешить. 
Ваш главный враг сейчас — не высота, а голова. Звук здесь будет играть с вами. Не дайте ему себя обмануть.
Первые шаги внутрь были шагами в другую стихию. 
Воздух стал неподвижным и тяжёлым. 
Звук их шагов, такой привычный снаружи, изменился: он стал звонким, металлическим и долго;долго эхом уходил вверх по спиральному колодцу.
— Стоп, — сказал Лёня. — Так мы утонем в собственных звуках. Включаем метроном.
Тиканье метронома, заведённого Алиной на размеренный «тик;так», стало их звуковым маяком — ритмичным, ровным центром в этом гулком пространстве.
— Теперь карта, — продолжил Лёня. — Я стучу. Вы слушаете.
Он ударил тростью о ступеньку. Дзынь. 
Чистый, высокий звук ушёл вверх и, через пару секунд, вернулся снизу, уже чуть изменённым.
— Эхо идёт и вверх, и вниз, — сказала Соня. — Но снизу возвращается быстрее. Значит, внизу пространство более открытое, а наверху… чем;то забито?
Они поднимались медленно, отмечая «станции», как путешественники на незнакомой карте.
1. «Глухая комната». 
Лёня стучит — звук глухой, приглушённый. 
Алина нащупывает ногой груду чего;то мягкого и сыпучего. 
— Старые мешки с песком, наверное, чтобы впитывать влагу, — говорит она. 
Здесь звук гасился и почти не рождал эха.
2. «Спиральный рупор». 
Здесь эхо вело себя странно. Оно не просто возвращалось — оно скользило по стенам, закручиваясь по спирали, и приходило с задержкой, создавая ощущение «звуковой карусели». 
Они учились отделять настоящий звук от отражённого, сверяясь с ударами метронома.
3. «Железное сердце». 
Запах машинного масла стал густым, тяжёлым, будто его можно попробовать на язык. 
Лёня стукнул по перилам — в ответ раздался низкий, тянущийся гул, который долго дрожал в металле. 
— Здесь что;то большое. Железное. Может, двигатель? — предположил он.
4. «Комната смотрителя». 
Здесь звук изменился снова. 
Под ногами появился лёгкий, сухой шелест — крошки бумаги, обрывки упаковок? 
Трость Лёни нащупала деревянный ящик. 
Стукнув по полу, он получил тёплый, короткий отклик.
— Деревянный пол, — сказал он. — Комната. Жилое место.
Они остановились на площадке перед следующим витком. 
Метроном тикал. 
И в паузу между его ударами они услышали это.
Снаружи налетел порыв ветра. 
Через щели, спрятанные в толще стены, в башню вполз знакомый звук. Стон. Но «сломанный».
Он начался, как обычно, низко и протяжно. 
Но, не успев набрать силу, оборвался — будто горло перехватили. 
Звук не пел, а захлёбывался, превращаясь в короткий, хриплый выдох.
— Что;то режет его внутри, — прошептала Соня. — Здесь, в башне. Он не может вырваться полностью. Что;то… мешает.
Лёня вслушался в затихающие отзвуки. 
В его голове складывался пазл: карта ветра, дом, стилос, обрезанный стон…
— Это не призрак, — тихо, но уверенно сказал он. — Это механизм. Что;то в устройстве маяка стоит не так. Что;то застряло. 
Ветер задевает эту деталь и рождает такой звук. А потом глохнет.
— Значит, — подхватила Алина, — надо искать не дух, а поломку.
— Найти то, что застряло, — кивнул Лёня. — И тогда маяк либо замолчит, либо запоёт по;новому.
Они замерли, слушая, как последние отзвуки неудавшегося стона растворяются в тиканье метронома. 
Где;то выше, в темноте, ждала разгадка — не призрачная, а железная. 
Им предстояло до неё добраться.

Глава 4. Линза, которая собирает тоску

Поднявшись по последнему, самому крутому витку лестницы, они вышли на площадку под куполом. 
Воздух стал другим — разрежённым, пахнущим холодным стеклом, густой смазкой и пылью, которая будто никогда не чувствовала свежего ветра.
Алина остановилась, всматриваясь в конструкцию, и сразу начала описывать её.
— Огромный «улей» из множества толстых стёкол, — сказала она. — Стёкла как узкие прозрачные ступеньки, вставленные в медную раму. Вокруг — замершие рычаги и шестерёнки.
Но для Лёни и Сони сердце маяка открывалось через прикосновение.
Лёня осторожно провёл рукой по одной из граней линзы.
— Гладко. Очень. Но не как ровная доска. Оно… ступенчатое. Как если бы алмаз разрезали на много маленьких площадок. Каждая грань — под своим углом.
Соня коснулась медной рамы.
— Она дрожит, — шепнула она. — Совсем немного. Будто поёт про себя от ветра снаружи.
Янтарик обнюхал основание механизма и сообщил:
— Пахнет старой мыслью. Железом, которое работало. И маслом, которое слушалось приказов.
Кэп, поднявшийся следом, дышал тяжело, но в голосе звучало уважение к машине:
— Вот она, умница. Линза Френеля. Не один большой кусок, а хитрая сборка. Каждая такая ступенька — как маленькое зеркальце. Все вместе они собирают свет от лампы в узкий, крепкий луч. Такой луч моряки видели очень далеко. Это был голос города: «Иди сюда» или «Берегись, впереди мель».
Лёня вспомнил свою вчерашнюю догадку.
— Если ветер — это дыхание, а башня — горло, — задумчиво сказал он, — то эта линза с её щелями и заслонками… как голосовые связки. И где;то здесь что;то застряло и мешает им работать как надо.
Они начали осторожный осмотр. 
Алина, следуя подсказкам Кэпа, описывала рычаги, отверстия, заслонки и каналы. 
Соня прислушивалась к каждому шороху, изменению звука и запаха. 
Лёня, с разрешения Кэпа, медленно, почти по миллиметру, начал поворачивать один из менее заржавевших рычагов, который управлял вентиляционной заслонкой.
Сначала слышался только тяжёлый скрежет. 
Потом — короткая тишина, будто маяк задержал дыхание. 
И тогда снаружи налетел мощный, ровный порыв западного ветра.
Он влетел в открытую щель, проскользнул по узкому каналу между линзой и медной рамой, задел какую;то деталь — и башня запела.
Это был тот самый стон. 
Чистый, протяжный, печальный. Но теперь он рождался прямо здесь, над их головами, наполняя купол дрожащим, почти осязаемым звуком. 
Они не только слышали его — они чувствовали вибрацию кожей, в груди, в кончиках пальцев.
— Это оно! — воскликнула Алина. — Вы настроили его, как инструмент!
Эйфория открытия длилась недолго. 
Соня стояла с закрытыми глазами и слегка наклонив голову, вся превратившись в слух.
— Подожди, — остановила она Лёню, который уже тянулся к рычагу. — Звук… он не ровный. Внутри есть ступеньки. Крошечные паузы. 
Как будто песок сыплется ровно, но иногда попадаются крупные зёрнышки.
Она попросила повторить. 
Лёня снова повернул заслонку. 
Ветер, будто послушный, опять «вдохнул» в трубу маяка. Стон потёк ещё раз.
— Вот! — Соня резко подняла руку. — Слышишь? Длинный звук… маленькая пауза… три коротких… опять пауза… и снова длинный. Это не просто стон. Он прерывается. Это…
— Это код, — закончил за неё Лёня, и в его голосе прозвучало ошеломлённое понимание. — Это не просто звук. Это азбука. Кто;то вложил в механизм не помеху, а послание. 
Тем самым стилосом можно было нацарапать на металле, изменить форму детали…
Они замолчали, поражённые. 
Маяк оказался не только плачущим гигантом. 
Он был как телеграф. 
И они только что настроили приёмник, но ещё не знали языка передатчика.
В этот момент внизу, у входа, раздался тревожный, протяжный свист Кэпа — не их игровой «код», а настоящий, предупредительный.
— Ребята! — донёсся снизу его приглушённый, напряжённый голос. — Спускайтесь! Сюда идёт кто;то… незнакомый. Быстро!
Их открытие оборвалось на полуслове. 
Сверху, под куполом, ещё дрожали последние отзвуки специально вызванного стона. 
А снизу поднимался новый, чужой звук — шаги того, кто мог по;своему прочитать голос маяка.

Глава 5. Звук, который пишет слово

Тревожный свист Кэпа заставил их забыть о коде. 
Они, как тени, скользнули вниз по поющей лестнице; сердце у каждого билось в такт метронома, который Алина судорожно сжимала в руке.[library]
У входа в башню Кэп стоял, напряжённо вслушиваясь и поворачиваясь в сторону домика смотрителя.
— Слышал шаги, — коротко сказал он. — Не ваши. Тяжёлые, медленные. Но не подошли. Будто постояли и ушли. 
— Следы? — сразу спросил Лёня. 
— На камне? Никак, — Кэп помрачнел. — Только ветер заметает. Запах чужой был. Старых книг. Не наш. Но уже выветрился.
Опасность вроде бы ушла, но ощущение, что за ними наблюдают, повисло в воздухе. 
И от этого их находка казалась ещё важнее — тайной, которую нельзя потерять.
Записать ветер
Вернувшись в бабушкину гостиную, они чувствовали себя так, будто вернулись с другой планеты.[library]
Вокруг пахло яблочным пирогом и безопасностью, но в ушах всё ещё звенел тот самый стон.
— Надо записать, — сказала Соня; её пальцы нервно теребили край скатерти. — Пока не забылись эти «ступеньки».
Она поставила метроном на стол. 
Его тиканье стало как клетка, в которую надо поймать дикий звук ветра.
— Воспроизводи, — попросил Лёня.
Соня закрыла глаза. В её памяти снова зазвучал стон. 
Она отстукивала по столу ногтем: 
длиииинный звук… (пауза)… тук;тук;тук… (длинная пауза)…
— Это не просто паузы, — пробормотал Лёня. — Длинный звук — как одна большая палочка. Три коротких — три маленьких. Между ними — расстояние. Как…
— Как в той игре с фонариком! — вдруг оживилась Алина. — Помнишь, Кэп, в прошлом году? Ты нам про сигналы бедствия с корабля рассказывал. Длинная вспышка, три коротких! Это же…
— Морзянка, — хрипло закончил Кэп. 
Он достал свою потёртую трубку, но не закурил, а вертел в пальцах. — Буква «К» так звучит. А «О» — три длинных. А у вас что?
Расшифровка
На обороте старого буклета о маяках Алина карандашом нарисовала условные знаки: длинные — как тире, короткие — как точки.[library]
Получилось: тире;точка;точка;точка (пауза)… тире;точка;точка;точка (пауза)…
— Это не одна буква, — сказал Лёня. — Это повтор. Слово.
Кэп, склонившись над листком, зашептал, будто боялся спугнуть смысл:
— Тире… точка;точка;точка… Это «Т». Потом опять тире… точка;точка;точка… «О». Дальше… три точки — «С». Тире и три точки… «К». И точка;тире… «А».
Он откинулся на спинку стула. 
Лицо стало странным — не испуганным, а очень усталым и мягким.
— «Т;О;С;К;А», — произнёс он слово на выдохе, как очень тяжёлое.
Взрослая и детская правда
В комнату вошла бабушка Анна с подносом. 
Услышав слово, она едва не уронила чашки.
— Что? — спросила она. — Что вы сказали?
— Тоска, бабушка, — ясно произнёс Лёня. — Маяк стучит слово «тоска» азбукой Морзе.
Бабушка медленно поставила поднос. 
В её молчании было больше смысла, чем в любом вопросе. 
Кэп кивнул ей коротко, как человек, который всё понял.
— Страшное слово, детки, — тихо сказала бабушка Анна. — Оно тяжелее камня. Оно тонет.
— Почему страшное? — удивилась Соня. — Это же просто большая грусть. Как когда очень долго ждёшь, а никто не приходит.
— Или когда тебя никто не слышит, — добавил Лёня.
Взрослые переглянулись. 
Дети говорили не о пустой «чёрной дыре», а о тишине, которая пытается докричаться. 
Они не боялись этого чувства — они его узнавали.
Осознание
— Значит, это не просто маяк сломался, — медленно произнёс Лёня, складывая мысль вслух. — Его специально настроили. 
Кто;то взял рычаги, шестерёнки и вплёл в них это слово. 
Чтобы западный ветер, попадая в щель, не просто выл, а говорил. Целое слово.
Он поднял голову; его незрячий взгляд был направлен как будто внутрь истории.
— У этой тоски есть хозяин. Не призрак. Человек. Тот, кто знал механизм и азбуку. И кому было так одиноко, что он решил научить камень говорить вместо себя.
В комнате воцарилась тишина, только метроном продолжал отмерять секунды. 
Он отбивал уже не ритм кода, а ход времени, в котором застряло это послание.
Соня протянула руку и остановила маятник.
— Тогда нам нужно найти не того, кто плачет, — сказала она. — А того, кто не смог заплакать и сделал для этого машину. Мы должны найти хозяина.
Метроном замолчал. 
На его месте осталось только ровное дыхание комнаты и далёкий шёпот моря за окном.
Их расследование вышло на новый уровень. 
Теперь это был поиск автора. 
Стилос, странный запах машинного масла в доме, почти ослепший смотритель, который знал механизм… Все нити вели к одному человеку — Матвею.
Но одного понимания было мало. 
Нужны были доказательства. Нужен был дневник этой тоски, написанный тем самым стилосом. 
И они знали, где его искать — там, где хозяин жил, думал и, возможно, спрятал ответ, почему выбрал именно это слово.

Глава 6. Дневник, который читают пальцами

Возвращаться в домик смотрителя теперь было иначе. 
Раньше это были просто руины. Теперь — архив. 
Каждый камень, каждый запах стал строкой в деле, которое они вели.
Они знали, что ищут: голос. 
Не эхо в камне, а источник. Тот, который был до тоски.
Поиск по памяти чувств
— Он писал, — сказала Соня, остановившись на пороге. — Значит, ему нужно было место. Тихое. Тёплое. И светлое, пока он ещё видел.
Она вспомнила запах воска и масла. 
Они пошли не к печи, а к тому самому углу, где чувствовался странный, «железный» запах, и к его стулу у окна.
Янтарик сразу заурчал, уткнувшись носом в щель между стеной и грубо сколоченной полкой.
— Здесь пахнет долгим сидением, — сообщил он. — Думами. И бумагой. Старой бумагой, которая впитала в себя руки.
Лёня простучал стену за полкой. 
Звук был глухим, но не сплошным — будто за доской пустота.
С помощью Кэпа они аккуратно отодвинули ветхую полку. 
За ней оказался не хитрый тайник, а прибитый к стене грубый ящик из тёмного дерева. 
Крышка не поднималась вверх, а сдвигалась в сторону, как крышка пенала.
Чтение тишины
Внутри, завернутые в промасленную, ставшую жёсткой, как картон, ткань, лежали тетради. Необычные. 
Обложки — из тонкого металла, страницы — из плотной, почти картонной бумаги. 
И на этих страницах не было чернил.
Лёня и Соня одновременно провели подушечками пальцев по поверхности.
Под их пальцами ожил рельеф. 
Точки. Аккуратные, выдавленные комбинации точек. 
Брайль. Чуть непривычный: местами старый, местами смешанный с авторскими знаками.
— Это его голос, — прошептала Соня. — Спрятанный в металле и бумаге.
Они сели на пол, прижались спинами к холодной стене и начали читать вслух — для Алины и Кэпа. 
Но для себя это было не просто чтение, а прикосновение к чужой жизни.
Пальцы Лёни ловили ритм:
— Здесь он писал быстро — точки глубокие и частые. 
Здесь… медленнее. Тише. 
А здесь… — он запнулся. — Бумага неровная. Не порвана, а как будто смята. Будто её сильно сжимали или на неё что;то капало.
Пальцы Сони ловили настроение:
— Здесь строки ровные, как спокойная прогулка по палубе. 
А здесь — сбиваются, наползают друг на друга. Здесь ему было тревожно.
Они не просто читали слова, они читали чувства.
История Матвея складывалась из тактильных впечатлений:
• Радость от работы с исправным механизмом — «точки ложатся чётко, как шестерёнки».
• Тихая гордость за луч, который виден далеко в море.
• Большая тишина после смерти жены — страницы как будто тоньше, точки мельче и слабее, будто сил давить не хватало.
• Уходящее зрение — он пишет, что «линза стала мутным пятном», а рядом на полях — царапины и сбившиеся строки, словно рука дрогнула.
• И, наконец, решение. Не крик, а упрямый шёпот: «дать маяку новый голос».
Последняя шестерёнка
— Он пишет про механизм, — сказал Лёня, подняв голову. — Про то, что хочет «дать маяку новый голос». Чтобы тот говорил то, что он сам уже не может крикнуть. 
Он пишет про «направляющую для ветра» и «последний грифель».
— Грифель! — вспомнила Алина. — От стилоса. Его же нет.
Мысль ударила, как молния. 
Стилос был пуст. 
Грифель — сердце инструмента — пропал.
Лёня вскочил. Теперь он почти всё понимал.
— Он не просто настроил звук, — быстро заговорил Лёня. — Он вставил послание прямо в механизм. По;настоящему. 
Что;то должно было изменить форму прохода для ветра, чтобы возникали эти прерывистые завихрения, которые дают код. 
Что;то маленькое и твёрдое. Что;то вроде…
Он не договорил. Уже бежал к лестнице.
Они снова поднялись наверх, к линзе. 
Лёня, представляя схему внутри, запустил руку в узкую щель между медным каркасом и главной шестернёй.
Его пальцы, привыкшие «слушать» разницу поверхностей, скользнули по маслу, по ржавчине… и наткнулись на то, чего не должно было там быть.
Маленький, тонкий, твёрдый стерженёк. 
Покрытый тем же маслом, что и механизм, но под маслом — сухой графит.
Он был вставлен в паз шестерни и создавал едва заметный, но важный сбой в её ходе. 
Когда заслонка вставала в «то печальное» положение, шестерня с этим посторонним телом внутри поворачивалась и на миг меняла просвет для ветра. 
Так рождались длинный звук, паузы и три коротких удара.
Собранная судьба
Лёня осторожно вытащил грифель. 
Он был размером с ноготь, но казался тяжелее свинца. 
Последняя улика.
Теперь картина была целой.
Слабеющий зрением, одинокий человек. 
Его инструмент для письма в темноте — стилос. 
Его огромный, молчаливый друг — маяк. 
И большая немая тоска, которую некому было высказать.
И тогда он сделал то, что умел лучше всего: 
отдал часть своего инструмента — грифель — механизму, чтобы тот заговорил вместо него.
Он не сломал маяк. 
Он подарил ему голос. Голос своей тишины.
Они стояли в гуле башни, держа в руках тяжёлые тетради и крошечный грифель. 
Они нашли не призрака. Они нашли инженера тоски. 
И его тоска перестала быть страшной. Она стала понятной. Человечной.
Оставался последний вопрос: как ответить на это послание из прошлого? 
Но это был уже вопрос не детектива, а сердца.
Спускаясь, Соня сказала:
— Он не хотел, чтобы его жалели. Он хотел, чтобы его услышали. Значит, мы всё сделали правильно. Мы услышали.
В её голосе звучала не только грусть, но и спокойная, очень взрослая уверенность.

Глава 7. Ответ тем, кто не вернулся

Тишина в бабушкином доме на следующий день была особенной. 
Она была наполненной. 
В ней жили прочитанные под пальцами точки, образ человека у окна и тяжесть маленького графитового стержня, лежащего на столе.
Не разгадка, а понимание
— Он не исчез загадочно, — сказал Лёня. Это была не догадка, а спокойный вывод. — Он ушёл. Осознанно. 
В дневнике… в последних записях точки почти не чувствуются. Он пишет: «Сегодня море того же цвета, что и её платок. Пойду проверю, не вынесло ли на отмель». А дальше: «Если не вернусь — значит, нашёл проводника».
Бабушка Анна вздохнула, и в этом вздохе было знание всех вдовых и одиноких людей маленьких приморских городков.
— В день её памяти, — тихо сказала она. — Так и говорили: он не пропал. Он отправился в гости. И остался там.
Для детей это не было ужасом. 
Это была логика чувств.
Если твой мир сузился до небольшой точки перед глазами и до боли в сердце, а перед тобой — большое море, которое помнит цвет её платка… выбор перестаёт быть загадкой. Он становится прощанием.
Право на голос
Соня перебирала страницы дневника.
— Он не боялся темноты, — сказала она. — Он боялся немоты. 
Вот здесь: «Глаза гаснут. Но уши — нет. Маяк гудит на западном ветре. Такой звук мог бы говорить. Нужно лишь вставить в него… знак».
Она провела пальцами по рельефным точкам, как по знакомому лицу.
— Он хотел оставить не крик ужаса, — продолжила Соня. — Он хотел оставить свидетельство. Что здесь жила любовь. И после неё осталась пустота вот такой формы. Со словом внутри.
— Значит, — заключил Лёня, — наш долг — не «заткнуть» этот голос. Не починить маяк, как сломанную игрушку. 
Наш долг — дать ему говорить правду. Но не правду страха, которую слышали испуганные люди, а ту, которую он задумал.
Настройка памяти
Это была самая ответственная операция.
Кэп привёл своего друга, глуховатого механика дядю Стёпу, который «понимал железо лучше, чем слова». 
Детям объяснили план.
— Мы забираем грифель, — сказал Лёня. — Он своё дело сделал — научил нас. Теперь он будет в музее. 
А механизм… мы очистим от ржавчины, которая скрипит, и от старого масла, которое душит звук. Но паз, который он сточил за годы, оставим. И заслонку настроим так, как он рассчитал.
— Чтобы ветер пел ту же ноту? — прищурился Кэп.
— Чтобы пел ту же песню, — поправила Соня. — Но чистым голосом. Без боли. С… памятью.
Они поднялись наверх. 
Под присмотром взрослых Лёня сам, очень осторожно, извлёк грифель из шестерни.
Дядя Стёпа что;то промазал, что;то подтянул, тихо ворча:
— Хитро, старик… Хитро придумал… Почти живую душу в железо вложил.
И вот, при том самом западном ветре, они снова настроили заслонку.
Звук родился.
Это был всё тот же протяжный стон, узнаваемый, но… изменённый. 
Из него ушла хрипота, визг ржавчины. Он стал ниже, чище, печальнее, но без отчаяния. 
Это был ровный, серьёзный звук, как колокол, который давно уже отзвонил по кому;то, но всё ещё хранит память.
Послание в будущее
Они сделали две вещи.
1. Для истории. 
Самые важные тетради дневника и стилос в специальном футляре передали в краеведческий музей Котова. 
К ним приложили лист, отпечатанный и обычным шрифтом, и по Брайлю, с подписью: 
«Голос смотрителя Матвея. Он дал камню слово».
2. Для путников. 
В самой башне, на площадке у линзы, где они нашли грифель, Кэп закрепил прочную табличку. 
На ней было выбито (и выдавлено точками):
«Здесь жил смотритель Матвей. Он любил море, свою жену и этот маяк. 
Когда он почти ослеп, он научил маяк говорить слово “ТОСКА” азбукой Морзе. 
Если вы услышите этот звук в западный ветер — знайте: это не призрак. Это память. 
Послушайте её минуту. И идите дальше».
Ниже была маленькая схема азбуки Морзе.
В свой последний вечер они снова пришли к маяку. 
Ветер был идеальным. Башня пела свою новую;старую песню.
— Мы не смогли ему помочь, — сказала Соня, прислушиваясь. — Но мы его услышали. И теперь другие услышат.
— Мы перевели его крик в рассказ, — добавил Лёня. — Это и есть работа детектива. Не поймать того, кто убежал. А понять того, кто остался. И того, кто ушёл, но оставил след.
Алина молча взяла их за руки. 
Крош сел рядом, его тёплый бок был опорой. 
Янтарик мурлыкал что;то на кошачьем, что звучало как тихое одобрение.
Маяк пел. 
И его песня больше не была одиноким вопросом, брошенным в пустоту. 
Теперь это был разговор — между прошлым и настоящим, 
между тем, кто ушёл, и теми, кто остановился его послушать.
Они сделали для Матвея то, чего он так хотел: стали его свидетелями. 
И в этом был самый важный урок детектива, которому не учат в учебниках: 
иногда, чтобы закрыть дело, нужно не поставить точку, а бережно сохранить чужую запятую.

Глава 8. Маяк, который не один

Последний вечер третьего лета был соткан из узнаваемых звуков: шуршания собираемых чемоданов, обещаний писать, тихих шагов по дому и тёплого, чуть печального пирога с брусникой. 
Но было одно место, куда нужно было обязательно сходить проститься.
Прощальная песня
Они стояли у подножия «Балтийского Стража». 
Западный ветер, верный союзник и проводник, дул ровно и мощно. 
И маяк, как старый друг, начал свою песню.
Стон потянулся в сумерках. 
Тот же тембр, та же длинная нота. 
Но для их ушей, натренированных за это лето, он звучал иначе.
— Он не кричит, — сказала Соня; в её голосе была тихая уверенность. — Он просто… рассказывает. Делится. Хочет, чтобы его историю знали.
— Раньше он кричал в пустоту, — добавил Лёня. — А теперь у него есть слушатели. Мы. И все, кто прочитает табличку. Он больше не один.
Алина посмотрела вверх, туда, где под ветром тихо звенели стёкла линзы.
— Он теперь как старый мудрый человек, — задумчиво сказала она. — Сидит на мысу и напевает одну и ту же песню. И в этом есть покой.
Урок, который останется
Бабушка Анна обняла их за плечи.
— Вы сделали самое важное дело, какое только может быть, — сказала она, и её голос был тёплым и твёрдым, как каменный порог. — Вы не испугались чужой боли. Не прошли мимо. Подошли, прислушались и… дали ей место. Сделали её не такой одинокой. Это не просто детектив. Это и есть человечность.
Кэп хмыкнул, зажигая трубку.
— Море учит: самый страшный шторм — тот, в котором один, — сказал он. — А если рядом есть кто;то, кто слышит твой скрип мачты, уже не так страшно. 
Вы стали для его тоски… тихой гаванью.
След незваного гостя
Они уже повернули к городу, как вдруг Янтарик, шедший сзади, странно зашипел. 
Он кружил на одном месте у новой таблички.
— Что там? — насторожился Лёня.
Алина подошла, наклонилась. 
В мягкой земле у камня, рядом с их следами и широким отпечатком ботинка Кэпа, был ещё один след. 
Узкий, длинный, словно от трости с острым наконечником. Не просто круг, а как бы трёхгранная отметина.
— Кто;то был здесь, — тихо сказала Алина. — Совсем недавно. След свежий.
Соня присела и провела рукой над землёй, не касаясь.
— Пахнет… пылью, — сказала она. — Не морской. Книжной. Как в очень старой библиотеке. И ещё сухими травами. Непривычными.
Янтарик, выгнув спину, подтвердил:
— Запах интересный. Чужой. Острый. Он смотрел на ваши слова. 
И… — котёнок сделал паузу, — он придёт ещё.
Они замерли, прислушиваясь к этому месту. 
Было чувство тревоги, но не страха — внимательность, которой их научили три лета расследований.
Крош тихо проворчал, но не залаял — только дал понять: «Я заметил».
Лёня медленно выпрямился.
— Он прочёл табличку. Ему важно то, что мы сделали, — произнёс он.
— Или… — Соня повернулась в сторону города, где уже зажигались первые огни. — Его собственная история как;то связана с этой. И он просто ждал, пока мы закончим нашу.
Город, который прислушивается
Они пошли назад по тропе, но теперь шаги были другими. 
Они не просто уходили. Они слушали — шорохи в кустах, далёкие шаги на мостовой, новые запахи на ветру.
Позади, на мысу, маяк продолжал свою размеренную, печальную историю. 
Казалось, что слушают его не только море и небо. 
Сам город Котов, тёмный и пахнущий разными делами, будто затаил дыхание, прислушиваясь к новым, чужим шагам на своих древних камнях.
Лёня, не оборачиваясь, положил руку на голову Кроша.
— Готов к новому делу, друг? — шепнул он.
Лабрадор, понимающе вильнув хвостом, ответил тихим, согласным сопением.
Где;то на одной из тихих, пахнущих книгами улиц невидимый гость уже ступал по камню. 
Его история, лёгкая, как запах старой бумаги, ждала своей очереди, чтобы быть услышанной.
Дело о невидимом госте было открыто.

Эпилог. След того, кого не видно

Вечером город Котов звучал по;летнему спокойно. 
Море дышало ровно, тихо облизывая камни у мыса. 
Маяк «Балтийский Страж» стоял тёмным, но уже не казался страшной башней — скорее большим, немного грустным домом, который давно ждёт гостей.
Лёня и Соня сидели на камне у подножия тропинки. 
Крош улёгся рядом, положив голову им на колени. 
Янтарик устроился на перилах и тихо гудел своим внутренним моторчиком — как будто подпевает морю.
— Слушаете? — спросила бабушка Анна. 
Она стояла чуть поодаль, опираясь на трость. Её шаги по гальке были мягкими и знакомыми.
Дети замолчали. 
Где;то высоко над ними маяк тихо вздохнул. 
Западный ветер погладил железные ступени, прошелестел в щели двери, проскользнул сквозь зубчатые края линзы.
Раздался стон.
Но теперь он был другим.
Не острым, как крик, а широким и мягким, как длинная песня без слов. 
В ней всё ещё жила тоска, но рядом с ней слышался покой — будто кто;то очень уставший наконец сел и глубоко выдохнул.
— Он поёт, — прошептала Соня. — Не зовёт… поёт.
— Он не один, — тихо сказал Лёня. — Мы его слышим.
Кэп стоял рядом, молчаливый, с руками в карманах. 
От него пахло смолой, солью и тёплым дымом костра, который недавно разожгли где;то на берегу.
— Для моря нет ничего страшнее, чем голос, который никто не слышит, — сказал он негромко. — Вы сделали главное. Вы услышали. Значит, его тоска больше не заброшена.
Бабушка Анна подошла ближе. 
Её ладони были тёплыми, немного шершавыми, как кора старого дерева.
— Помните, что я вам говорила? — мягко спросила она. — Быть взрослым — это не только помогать, когда громко кричат. Это ещё и заметить тихую, невысказанную боль. 
Она по очереди коснулась рук Лёни и Сони. 
— Сегодня вы сделали самое взрослое дело. Вы услышали того, кого уже давно никто не слушал.
Крош тихо вздохнул и прижался сильнее. 
Янтарик загудел чуть громче.
— Кошки шепчут, — перевёл он, — «Маяк больше не разговаривает сам с собой. Теперь у него есть собеседники».
Ветер чуть изменился. 
В песок у дорожки словно поставили трость — очень легко, почти без веса. 
Звук был едва слышен, но Лёня отчётливо уловил его ритм: тук… маленькая пауза… тук;тук.
Он замер.
— Это не Кэп, — прошептал он. — И не бабушка.
— И не мама, — добавила Соня.
Она осторожно провела рукой по земле у тропинки. 
Пальцы нащупали узкий, длинный след — не от лапы и не от обычной палки. 
Край был острым и ровным, как линия на чистом листе.
От этого следа пахло не морем и не смолой.
— Пахнет… как в самой старой комнате библиотеки, — осторожно сказала Алина. — Пыль, кожа, бумага. И ещё… будто кто;то много лет ходит по одним и тем же ступенькам.
— Книги, — шепнул Янтарик. — Очень старые книги. И немного корицы.
Крош тихо зарычал, настороженно. 
Он обошёл след кругом и сел, уставившись в невидимую точку чуть выше тропинки.
— Там кто;то есть, — уверенно сказал Лёня.
Он не слышал шагов, но чувствовал пустоту, которая остаётся за человеком — как длинный, незаконченный вздох.
Соня встала. Песок холодил ступни. 
Она вытянула руку в сторону невидимого гостя.
— Если вы хотите, чтобы вас тоже услышали, — сказала она тихо, — мы здесь. 
Её голос был не громким, но твёрдым. 
— Мы умеем слушать. И город тоже.
Ветер сменил направление. 
Где;то во дворах мягко скрипнула старая лавочка, будто кто;то только что с неё поднялся. 
У дальней стены сипло каркнула ворона, кошка ответила коротким «мрр», и Янтарик едва слышно повторил:
— Он говорит: «Пока рано. Ещё не время. Но я рядом».
Бабушка Анна сжала рукоять трости.
— Каждое лето приносит свой голос, — сказала она. — В первое к вам заговорил дом. Во второе — море. В третье — маяк. 
Она повернулась в сторону невидимого следа. 
— Похоже, в следующий раз заговорит тот, кого нельзя увидеть. Только почувствовать.
Лёня и Соня стояли молча, слушая, как город Котов дышит вокруг: 
шорох шагов на набережной, далёкий смех, шёпот волн, глухой вздох маяка. 
И где;то между этими звуками — едва заметное присутствие нового голоса, терпеливо ждущего своей очереди.
Кэп трижды стукнул костяшками по их ладоням: тук;тук;тук.
— Слышу, — сказал он. — Жду. Пошли.
Город Котов слушал вместе с ними. 
И где;то в его глубине невидимый гость тихо улыбался: 
его лето ещё впереди.

Глоссарий

Азбука Морзе (морзянка)

Особый «звуковой алфавит», в котором каждая буква и цифра записывается не буквами, а короткими и длинными сигналами. 
Короткий сигнал — «точка» (короткий звук «пип»), длинный сигнал — «тире» (более длинный звук «пииип»). 
Если сложить точки и тире в разном порядке, получается слово. Например, слово «ТОСКА» в книге маяк «поёт» именно азбукой Морзе.

Линза Френеля

Особая линза, которую придумали для маяков, чтобы делать очень яркий и узкий луч света. 
Она не толстая, как обычное круглое стекло, а ступенчатая: как будто большую линзу нарезали на тонкие колечки и сложили их вместе. 
Такая линза легче и тоньше, но всё равно хорошо собирает свет в один сильный луч, который видно далеко в море.

Шрифт Брайля (Брайль)

Тактильный шрифт для незрячих людей: текст, который читают не глазами, а пальцами. 
Каждый знак — это маленький прямоугольник из шести точек (два столбика по три точки), часть точек выпуклая, часть — нет. 
Разное расположение выпуклых точек даёт разные буквы, цифры и знаки. Пальцы скользят по строкам, и так человек «видит» текст руками.

Стилос (стержень для письма по Брайлю)

Небольшой острый инструмент, чем;то похожий на ручку или гвоздик с ручкой. 
Им нажимают на бумагу через специальную рамку, чтобы выдавить точки Брайля. 
В вашей истории стилос — это и обычный инструмент Матвея для письма в темноте, и часть «секретного механизма», которая помогает маяку говорить слово «тоска».

Грифель 

Тонкий стержень внутри стилоса, которым делают углубления или царапины. 
Без грифеля стилос становится пустой оболочкой и не может писать. 
В книге часть грифеля Матвей вставил в механизм маяка, чтобы ветер «спотыкался» и рождался код.

Дневник Брайлем

Тетрадь, где вместо обычных букв — строки выпуклых точек. 
Так незрячий человек может записывать свои мысли, а потом читать их пальцами. 

Дневник Матвея — это его голос на бумаге, который герои «слушают» руками.

Механизм маяка

Внутренности маяка: шестерёнки, рычаги, колёса, линза и лампа, которые вместе помогают свету и звуку работать правильно. 
Механизм медленно поворачивает линзу, зажигает и гасит свет, открывает и закрывает щели для ветра. 
Если в нём что;то изменить (как сделал Матвей), маяк может не только светить, но и «говорить».

Смотритель маяка 

Человек, который отвечает за маяк: следит за светом, механизмом, погодой и безопасностью кораблей. 
Он как «старший друг» моряков: его работа — не дать кораблям сбиться с пути. 
Матвей — смотритель, который любил свой маяк и научил его говорить вместо себя.

Тактильная карта

Карта, которую можно «увидеть» руками: линии, точки, разные по фактуре участки показывают улицы, лестницы, воду, стены. 
По такой карте незрячий ребёнок учится ориентироваться в незнакомом месте. 
В книге дети словно делают тактильную карту маяка по звуку, запаху и прикосновениям.

Тоска 

Сильное, тяжёлое чувство, когда очень не хватает кого;то или чего;то важного. 
Это не просто грусть, а пустота, которая хочет, чтобы её заметили. 
Маяк в истории Матвея «говорит» именно это слово — не чтобы напугать, а чтобы рассказать о своей одиночестве.