Маринка и тюльпан

Он стоял в жестяной банке на краю холодного мокрого прилавка, стянутый  резинкой. Февральский  ветер хлестал мокрым снегом, срывал с прохожих капюшоны и задирал юбки, а он, сиротливый, съёживался в своём бумажном плену.

Его вырвали из теплицы слишком рано, в погоне за первым, самым жадным рублём. Он не успел распуститься. И теперь резинка, тугая удавка, сдерживала взрыв лепестков, который просился наружу. Ему грезился восторг — не абстрактный, а очень конкретный: восторженный  вскрик, когда его, огромного, только что купленного у метро, дарят маме. Или невесте. Или просто милой девушке с печальными глазами.

Он жаждал этого. Жаждал быть частью чьей-то нежной истории, или праздника.

Но люди шли мимо, кутаясь в пальто. Взгляды скользили по нему, по помятым тюльпанам-соседям, и устремлялись дальше, к ярким вывескам. Он мёрз. Стебель терял упругость, а в тугом бутоне билось отчаяние. «Не проходите мимо, — шептали его замкнутые лепестки. — Я всерьёз. Я могу  подарить вам праздник!  Просто сорвите путы».

И вот — рука. Рука выбрала именно его, сиротливого, из всей охапки увядающей роскоши. Монета брякнула о прилавок.

В общежитии пахло затхлостью и чем то еще резким, похоже, морили тараканов. Да, да именно так и было. Студенты только что вернулись после зимних каникул.... дезинсекция, бумажка с корявой надписью ещё висела у вахтера.
 Руки держали его бережно, резинку сняли осторожно, будто разминируя бомбу. И случился тихий взрыв.

Все лепестки, сжатые и смятые, вырвались на свободу разом, он распахнулся, как сундук с  сокровищами. Не идеально, а яростно, жизненно, заполняя  всю тесную комнату  запахом весны....

Маринка ахнула.  "Тюльпан..." — выдохнула она, и голос сорвался.  Это было слово из другой жизни, из журналов и книг, из мечты о «настоящей» весне, которая в её родном городе наступала лишь в июне.... Это было живое дышащее чудо,  явившееся  к ней 8 февраля.

«С днём рождения!» — кричали подруги и смеялись сквозь её слёзы. Маринка рассмеялась тоже, глотая солёную воду, и прижала банку с цветком к груди.  Тюльпан стоял на тумбочке ярко-алый, немного растрёпанный, абсолютно счастливый.
А за окном, над крышами Ленинграда, медленно темнело небо, а в отражении стекла уже не было видно ни снега, ни унылых труб — только тёмная глубина и в ней одинокий, яркий, неугасимый огонёк