Чомга Птицей 2026 года выбрана прекрасная чомга

     ЧОМГА
     Мы попали на Большое озеро поздней осенью. По утрам лужи закрывало игольчатым льдом, и когда мы шли песчаной лесной дорогой к дальнему озеру, лужи мелодично звенели под ногами. Кроме звонких луж в лесу еще обитали синицы - шустрые московки и белоснежные, с черными длинными хвостиками ополовнички. Они звенели еще мелодичнее, чем ледяные лужицы на песчаной дороге, они перелетали вслед за нами по обочинам, роняя с осинок последние бронзовые листья, и блестящими бусинками глаз удивленно косились на пришельцев. Кроме этих любопытных синиц в лесах, казалось, не было ни души, и лишь высоко в холодеющем небе черной кляксой маячил одинокий ворон.
     Было тихо и как-то торжественно, словно все обитатели, попрятавшиеся сейчас кто куда, ждали только сигнала, чтобы выйти из своих убежищ и оживить песнями и суетой этот тихий и задумчивый лес. Но мы знали, что ничего такого не случится. Разве что надвинется рыхлое облако, запорхают в воздухе белые мухи, засыплют песчаную дорогу, и еще тише и мертвее станет в замерзающем октябрьском лесу.
     Над озером стояли те самые рыхлые мрачные облака, которые предвещали снег. Озеро дышало тяжело, как больной в бреду. Вода была холодна и тускла, словно ртуть. На далекой середине этой темной и грозной массы воды белели барашки волн.
     Мы скинули рюкзаки, и, стоя на высоком, подточенном волнами лесистом берегу, любовались величественной картиной буйной стихии.
    Осеннее озеро это казалось еще безжизненнее, чем лес, из которого мы только что вышли. Ветер крепчал и срывал с волн брызги, бросая их в наши лица. Сосны мерно и гулко шумели по песчаным буграм. «Но рыба здесь есть!», - прокричал мне сквозь гул ветра и шум сосен приятель, словно угадав мои мысли.
     К вечеру воды успокоились, и огненно-красный закат тревожно вспыхнул на горизонте. Мы отправились проверять свои донки. Отчужденная тишина владела этим миром сосен, песка и воды. Желтые листья осин и берез лежали в заливах и не тонули. Ни души вокруг. Только сосны, песок и вода.
     Неожиданно я увидел, как на волне, недалеко от меня, качается черный предмет. Он двигался и вдруг совершенно внезапно и бесшумно ушел под воду. Через несколько секунд он появился уже ближе, и я разглядел черную рогатую птицу с острым клювом и гибкой шеей. Это была чомга, замечательный ныряльщик и ловец рыбы.
     Вскоре появились вездесущие чайки и устроили концерт над остатками рыбы, которые мы выбросили на берег, к воде. Чомга уплыла дальше - крохотной точкой она чернела на середине озера; должно быть, ей не по нраву было соседство крикливых и суетных чаек.       А чайки, избалованные легкой наживой, открыто попрошайничали у нашего становища. Целыми днями они дежурили около того места, где мы мыли посуду и чистили рыбу, и по утрам следы их перепончатых лап на холодном песке свидетельствовали, что ни одна крошка с нашего стола не пропала даром.
     Чомга тоже появлялась у нашего берега каждое утро. Мы наблюдали за ней прямо из палатки, поставленной высоко над обрывом. Но стоило нам только показаться на берегу и спуститься к отмели, как осторожная и хитрая птица исчезала, словно подлодка, бесшумно погружаясь в воду. Она, казалось, могла быть под водою целую вечность, - и пока мы напряженно ждали, когда же она вынырнет вновь, отважная чомга появлялась черной точкой уже далеко, проплывая под водой громадное расстояние.
     Мы полюбили нашу чомгу, которую назвали Люлей. Каждый из нас помнил из детства сказку Бианки о Люле-нырце, добывшем для зверей и птиц во время потопа комочек земли со дна моря. Правда, Люля поплатилась за свою дерзость - капельки крови навсегда застыли у нее на остром клюве. Не раз мы пытались рассмотреть нашу соседку поближе, чтобы удостовериться, что сказка права. Но осторожная Люля была начеку и при малейшем подозрении уходила под воду.
     Чайки между тем совсем привыкли к нам и визгливыми криками будили нас утром, требуя, очевидно, завтрака. Они разбойничали у забытой на отмели рыбы, путали донки, брошенные на песок, и ожесточенно ругались из-за хлебной корки. Они словно забыли про озеро и даже страшились его. Лишь поднимался ветер, и сосны начинали монотонно гудеть по берегам, чайки жались в кучку на песчаных отмелях и жалобно стонали, сетуя на непогоду. Даже мы спешили тогда к своей палатке или отогревались у костра.
     Не такова была лишь наша Люля. Среди разбушевавшейся стихии, меж свирепых волн, грозящих захлестнуть с головой, смелая птица плыла себе как ни в чем не бывало, ныряла и вновь появлялась на поверхности, словно бросая вызов ветру и буре. Она не жалась в страхе к спасительному берегу. Наперекор стихии она  стремилась в самую гущу водоворотов. Тяжелые облака бешено неслись над озером, клочья пены взлетали над белой волной, а наша Люля преспокойно ловила рыбу, ныряла, вертелась волчком - и столько изящества, и столько ощущения собственной силы было в ее ловких движениях, что мы любовались ей из палатки до тех пор, пока не падали сумерки и дожди не застилали горизонт.
     Это был ее мир, в нем она жила, и только в нем она могла жить - мир бешеных волн, необозримой холодной воды, упругого ветра и всплеска рыбы, поднимающейся из глубин. Этот мир был чужд нам, людям. Он страшил нас, был неуютен и мрачен. Чайки тоже покинули его. Они разленились, превратились из вольных охотников в жаждущих легкой наживы приживалок. И лишь гордая чомга была единственной владычицей этого яростного мира, одинокой хозяйкой этой безбрежной воды.
     Мы хотели подружиться с чомгой. Каждое утро мы бросали в залив мелкую рыбешку, но Люля не обращала на приношения никакого внимания. Она, как истинный рыбак-добытчик, доверяла  только себе, и, наверное, презирала в душе попрошаек-чаек. Она уже не боялась нас и не уплывала далеко, на середину озера, как прежде, но все же мы чувствовали, что между нами есть невидимая граница, которую птица никогда не пересечет, как бы мы ни старались, - настолько независимой и вольной была наша Люля.
     Однажды на озере появился орлан-белохвост. Я проверял щучьи донки, когда услышал истошные вопли чаек, и, обернувшись на крик, увидел над заливом темный силуэт. Должно быть, могучий хищник в последний раз в этом сезоне облетал свои владения. Чайки словно сошли с ума, они метались испуганной стаей у берега, кричали и били крыльями по песку. А где же Люля? Всматриваясь в темные воды озера в бинокль, я заметил чомгу у выхода из залива, на ее излюбленном месте лова. Птица словно не замечала опасности.
     Орлан же, однако, заметил Люлю и стал снижаться. Круги его полета становились все уже и уже, и вот он устремился вниз, на черное пятнышко, качающееся на волнах. Я затаил дыхание от волнения. Бедная Люля! Она погибла! Она даже не пыталась лететь и все так же качалась на волне, словно не видя ничего вокруг себя. И в тот момент, когда, казалось, ужасные кривые когти орлана железной хваткой должны были неминуемо сжать тельце чомги, Люля бесшумно ушла под воду. Орлан забил крыльями, гася скорость, и долго еще летал в недоумении над водой. Ай да Люля! Не просто обманула могучего хищника, а еще и поддразнила! Орлан был, очевидно, специалистом по уткам, и, бросаясь сверху на них, пугал, заставляя их подняться в воздух. А там уж была его стихия. Люля осталась верна воде. И вода спасла ее...
    ...Весной мы вновь побывали на Большом озере. На воде цвели белые лилии, и багульник одуряюще пах по берегам. Я вспомнил нашу гордую Люлю, и ноги сами привели меня к тому заливу, где осенью, в предзимье, любила нырять и резвиться чомга.
       Стояла тишина, и над умиротворенным озером плыл запах белых лилий, багульника и сосен. Я сидел под обрывом, на отмели и наслаждался этой озерной тишиной. И вдруг из глубины залива появилась какая-то птица. Она плыла медленно и величаво, то влево, то вправо поворачивая свою изящную голову с острым клювом. Черные перья-рожки, белые щечки - все это сразу выдавало в ней чомгу. Да, это была, без сомнения, она, наша славная Люля. Чомга плыла мимо, и мне показалось, что она заметила меня, но не испугалась, словно узнав во мне старого друга.
     Она плыла как-то особенно плавно и бережно, словно боясь растерять тот кусочек земли, который в бианковской сказке она достала со дна моря на счастье бездомным зверям и птицам. И тут я заметил сам, что на черной спине нашей гордой и смелой Люли сидят четверо пушистых полосатых птенцов, и, как малые дети в лодке, вертят, любопытствуя, своими головенками во все стороны.
     Какое-то странное теплое и щемящее чувство охватило меня, и стало так хорошо и светло на душе. Мира и удачи тебе и твоим детям, смелая Люля! Удачи и мира!
………
И вот пришла вновь осень. И вновь пожелтевшие леса позвали нас с другом на то озеро, на котором мы вытаскивали на донки красавиц-щук. Словно и не было горячего лета, не было зноя, высоких столбовидных облаков, стрижей и полчищ мошкары. Вновь печалью и тишиной наполнились боры и дубравы, снова зазвенел на дорожных лужицах первый тонкий ледок.
Мы пришли на нашу старую стоянку вдвоем, подправили топорами стол и скамейки, поставили палатку, развели костер и пожарили на большой сковороде мелконарезанных белых грибов, собранных в беломошниках по пути. Чашка ароматного кофе из походного термоса взбодрила нас окончательно, и после неё можно было отправляться расставлять снасти по шумящим бурой осокой и тростником заливам.
На две донки к вечеру нам попались пятнистые щучки, с красными плавниками и печальными глазами.
- Давай-ка делать уху!, - предложил друг. – Я вот еще трех приличных окуней на блесенку добыл…
На запах ухи и на приветливый огонь костра вскоре подошли к нам два охотника. С ними был спаниель, лопоухий и вертлявый. Мы угостили гостей дымящейся ухой, а они отдарились двумя банками консервов.
- Всё равно нам завтра к обеду уезжать. Постреляли, отвели душеньку – и будет!, - подвел итоги своей охоты на озере один из охотников. И показал нам добычу – семь крякв, нагулявших к отлету вес и жирок.
- Попалась нам странная птица, - сказал второй. – Ни разу раньше не встречали такую. Вот, стрельнули, а кто такая?
И он показал мне тушку чомги. Всё всколыхнулось во мне. Неужели наша Люля погибла? Я внимательно оглядел тушку, и у меня отлегло несколько от сердца. Той метки на шее, которую я заприметил в прошлом году у Люли, у этой птицы не было.
- Кто такая? Вы не знаете? , - спросил нас охотник, вновь разглядывая трофей. А спаниель тыкался влажным носом в птицу и отфыркивался. – Какие лапы у нее интересные! Как вроде фестонами каждый палец окружен!
- Это чомга! В народе её кличут поганкой. И знаете почему? У неё совершенно несъедобное мясо. Оно воняет рыбой. Его даже собаки не едят.
- Ну вот! Зря выслеживали с Бимом, - стал сокрушаться добытчик, ласково вороша шерсть на затылке собаки. А второй веско добавил:
- Хорошо, что предупредили. Там вторая плавала и никак не улетала. Нырнет – а потом всплывает далеко, просто удивительно, как она столько под водой может сидеть! Я думал её завтра утром взять.
- Не нужно, прошу вас. Они к тому же редки в нашей полосе. Почти во всех областях занесены в Красные книги. Будет вам и уток!
- Да мы уж сейчас точно не тронем, понятное дело, - тут же согласились наши гости. – Плохо, когда не знаешь толком природу свою. Вот взяли бы, да и выпустили красочные буклеты с рисунками и пояснениями – кто есть кто! А то ведь среди нашего брата еще порядком неподкованных. Таких вот дурачков как мы…
И он невесело рассмеялся.
Мы еще посидели у костра, полюбовались на ярко-оранжевый закат под черными горизонтальными облаками над лесом противоположного берега. Потом охотники ушли к своей машине, а следом за ними почапал по влажному песку бодрый Бим.
Я вновь подумал о нашей Люле. Быть может, та, вторая, спасенная нами сейчас птица и есть наша старая знакомая?
Где же ты теперь, наша Люля? Защитит ли кто тебя еще в твоей странствующей судьбе?