Часы с кукушкой

-Ку-ку! Ку-ку!
Я всегда весела и неугомонна. Я педантична и не эмоциональна. Работа такая. Отсчитывать часы.
Живу скромно, из всех требований только - вовремя подтянуть гирьки.

И, знай себе, кукуй, со счета не сбейся.
Домик мой к стене приколочен столько лет... сколько лет? Он пережил даже несколько стран, не сходя с этого гвоздика.
Сколько видано уже, сколько слыхано.
Сколько обоев сменяно. Сколько мебели переставлено.
А этот висит себе, несгибаем. И я — жива-живехонька.

Ком на постели вздрогнул, ожил, забил в одеяло изнутри локтями и коленями.
-Ну-у-у...- капризно растянули внутри кокона.
-Давай -давай, пошевеливайся, мне пора!
 
Четвертое поколение уже живет в этом месте. Последний -самый дерзкий. Что ни день — то новая подружка. Наблюдать — такое интересное занятие. Четвертая смена. И все- словно с разных планет. Первые были — лощеные, правильные. Причесанные, одетые, немного педантичные, с четким разделением обязанностей. Восторженные местами, местами инфантильные.
 
Их дети - другие, словно подмененные. Только внешне и похожи. Буйные, но мягкие. Активные, но послушные. Торжественные какие-то, с жаркой верой в будущее.
 
Внуки их - скромнее. Во всем — немного сдержаннее. И в мыслях, и в поступках, и в желаниях. Предусмотрительнее. А, может, боязливее?
 
Правнукам вообще правила не писаны. Никто не указ. Ни авторитетов, ни ограничителей. Свобода, как она есть. Раскинутые руки навзничь, вывернутая наизнанку жизнь. И не осуждайте, и не критикуйте. Личные границы, все внедрения только по запросу, девиз «я сам себе самый умный». Ну... если не умный, то красивый- несомненно. Буйные волосы роскошного оттенка темной грозовой тучи, родинка у виска, глаза цвета бездонного океана.
И , знаете, именно у последних меньше всего проблем и больше всего достижений. Потому что иногда ты доходишь куда-то, благодаря чьей-то помощи. А иногда — потому что никто не мешает. И последнее, кажется, срабатывает чаще.
 
Я точно знаю. Я тут на посту — бессменно.
 
-Ку-ку!
-Сколько можно-о! - вздрагивает от неожиданности длинноногая блондинка. Кожа фарфоровая, волосы бесконечные. Стоит перед зеркалом, причесывает локоны, полдня ведя расческой вдоль длинной, похожей на шелковые прядильные нити, блестящие локоны.
 
Смотрит себе в глаза, любуется. Пытается в отражении поймать взгляд хозяина квартиры. Оценить степень его любования.
Тот не смотрит, он — человек поступка. Подкрадывается прыжком, тигром из засады, отнимет расческу, спутывает волосы, сгребает в охапку все эти ноги, руки и только что разделенные волосинки, волочит к постели.
 
-Ку-ку!- на следующее утро новое солнце и новые люди. Крошка со стрижкой как у мальчишки перед тем же зеркалом, шла мимо, не смогла удержаться, повернула голову, показала язык. Кому? Себе? Глазки маленькие, злые, ротик тоже маленький, ядовитый. Колючая такая, бойкая. Танец на саблях у них всю ночь, но, похоже именно такой вид общения им и нужен сегодня. Она улыбается мало, он ржет постоянно, она еще больше злится, отмахивается, но от тигра не отмашешься.
 
- Ку- ку! - еще одно утро, еще одно божественное создание, брюнетка, вся такая томная, вся искусственная. Не внешне искусственная — внутренне. Ни одному слову даже я не доверяю. Улыбки - в нужное время, слова — протокольные. Про заботу, про уют, про обратную связь. Хочется приосаниться, вытянуться, и сбегать взглянуть, пришла ли зарплата на карту. Но постель и ее привечает. Шелк он такой скользкий тип, знаете ли...
 
 В редкие моменты одиночества хозяин иногда подойдет к зеркалу в прихожей. Огромному, потемневшему от пережитого, в старинной витиеватой раме, уставится в него, замрет. И не поймешь, кто из них живее - человек или отражение.
Отражение - юное. Пылкое, наглое. Смелое и сильное. Молодой еще. Не пуганный.
Не приобретавший ничего сам, ничего не терявший.
 
Смотрит, на себя, не понимает, отчего жизнь так хороша. С каждым днем лучше и лучше. С каждой девушкой — все ярче и ярче.
 
 Интересная насыщенная жизнь. Новые опыты и новые ощущения. Калейдоскоп в постели — это ж естественно, да? Гарантия новизны и неожиданности. Зеркало смотрит в него, кажется, хмурясь. Потемневшим, молчаливым отражением. С укором. А он искренне не понимает — какие там зануды воют о верности и преданности. К чему они там? Зачем? О чем? Распределяться по парам и мучиться вдвоем всю жизнь? Ради чего? Если две женщины — всегда лучше, чем одна. А три - лучше чем две. А десять - лучше чем три. И никто тебе не может помешать наслаждаться их смехом. Их телом, их желанием, почти физическим, когда они рвутся к тебе, явно же рвутся. Когда готовы сделать для тебя что угодно — явно же готовы.
Все прекрасно: они — хотят доставить удовольствие, ты получить - и не надо ничего усложнять!
 
 - Ку-ку! - У новой куклы высокий смех, родинка над губой. В квартире — как дома, ни капли стеснения, ни тени сомнений.
Как вошла, стянула с себя все. Картинным жестом, на каждый шаг - шарф, плащ, платье, элегантно оттягивая попу, вязко поднимая руки наверх, над головой. Все летело в разные стороны.
-Эй, трусы — на люстру! - заорал наблюдатель ей вслед. - Давай , очень надо!
Она недоуменно оглянулась.
-Ты что, не знаешь? Красные трусы на люстре — к деньгам.
Она, запрокинув голову, захохотала, танцующим жестом сбросила их к стопам, дала пас ему, стопой подкинув в воздух красное кружево, он поймал, отбросил наверх, не попал, попробовал рукой..
 
В общем, начали со спортивной разминки, почти не закрывая входной двери.
-Ку-ку! Ку-ку!
 Замаялись, устали, заснули под утро. Но хозяин не щадит никого, в шесть сдернул одеяло, потянул за руку. Очередная красотка вынуждена собирать свое добро по комнате, одеваться стремительно, вываливаться из квартиры.
-А у тебя ничего... — пытается хоть как-то зацепиться.
-Давай-давай, - поторапливает, - я опаздываю.
-Мило так, уютно.. - не унимается она, пытаясь, подпрыгивая, застегнуть обувь.
-Ага! Дом где живет любовь... - подхватывает он, смеясь. Часы вторят, брякая шестеренками внутри, тикают, словно подхихикивая, еле скрывая издевку . Любви здесь конечно, ни на грош, а компромата - на десяток жизни хватит.
Я знаю, о чем говорю. У меня в левом глазу- жучок.
 
-Только часы старые. Кукуют каждый час, спать мешают. - не унимается она.
Он тянет ее в дверь:
-Мешают, ночуй дома.
Она рвется к зеркалу накрасить губы.
-И вообще мешают... - продолжает она. Кто их учит и красить губы, и говорить одновременно? - Выкинуть надо.
-Совсем с ума сошла? - он аж замер на месте. - У себя выкидывай. Мой дом и моя кукушка.
-Сбрендила твоя кукушка! Так орет, что не сосредоточиться! - она виляет несуществующим хвостом, пытается уйти от его объятий, вроде бы выскальзывая, но одной рукой шаря ему по штанине. Ему приходится закрывать дверь, сгребать ее в охапку и внушать прямо в ухо, считай — кратчайшим путем в мозг, кто тут хозяин.
 
-Ку-ку! - пытаюсь я напомнить о себе — тщетно. Они там постскриптумом увлеклись, выбиванием пыли из стен.
 
-Это прабабкины часы. Единственное, что от нее осталось. А, ну еще и зеркало.
Он обнимает ее сзади, кусая в плечо, сдерживая ее брыканья, руки борятся друг с другом, тела сплетаются, звуки начинают метаться по прихожей.
Зеркало, то самое, хмурое, темное , в тяжелой дубовой раме, как в музее — прямо на полу и до потолка. Безмолвный свидетель, в котором они сейчас отражаются. Юный, красивый, вихрастый парень и случайная его девочка.
 
-Ку-ку!Ку-ку.
 
Вы не ослышались.
Я совсем не так бездушна, как могло бы показаться. У меня в левом глазу — жучок. Уже не рабочий, можете расслабиться. Про него и забыли все давно. А нынешний хозяин и не знает.
 
Подарили той, которая жила здесь первой. Умнице, красавице. Звезде.
На очередном банкете вручили, она не в силах была отказаться — такой восторг вызвал подарок. Вручили не просто так.
 
-Ах, какая красота! - всплеснула она руками, поднимая перед собой мой домик. И задумчиво добавила: - у моей бабушки были часы с кукушкой. Часы... с кукушкой... символ дома и семьи — она зарделась стеснительно. Даритель хмыкнул в усы. - Боже мой ! Как я мечтала о таком! Я и забыла, как я об этом мечтала! - она взяла в руки подарок, прижала к груди, даритель улыбался сдержанно, не радостно. Удовлетворенно, что рассчет сработал.
 
Есть люди, работа которых — видеть больше, чем показывают. Копать глубже. Чувствовать острее.
Здесь был случай проще — здесь не было тайн. Пока не было. Здесь зрела всего лишь любовь. Между американским дипломатом и русской актрисой.
И часы в ее доме появились заранее. В то время, пока она еще даже не знала о том, что эта любовь случится.
Никто не замышлял плохого, никто не предавал работу и не продавал коммерческих тайн. Но кто знает. Влюбленные люди слишком уязвимы, слишком доверчивы. А некоторые ошибки стоят слишком дорого. В общем, это была соломка.
 
Благодаря которой я помню все.
 
Я, конечно, не была свидетелем их первых секунд. Не слышала его сердцебиения, когда он впервые ее увидел. Не видела траектории его взгляда, ищущего ее в толпе.
 
Я не была свидетелем каждого мгновенья, но знала — они растянулись на месяцы. Долгие месяцы, тоскливого ожидания встречи, щемящей надежды, сомнений в чувствах и своих, и чужих. Недоверия себе. Недоверия ему. Недоверия судьбе.
 
Я наблюдала за ней — сквозь мое волшебное око. Сначала за ее мечтательной задумчивостью, робкими размышлениями, редкими, случайными улыбками. Шутками, попытками объяснить все хорошим настроением, солнцем, новым проектом... Видела тревожные размышления, нетерпение и желание повернуть все вспять.
 
Наблюдала каждый взмах этих безумных качелей, каждый пролет этой дороги в ад, от потрясающего восторга, от бешеной любви ко всему миру до внезапного озарения: зачем он нужен, этот мир, для чего он, если он не будет полон любовью.
 
Я могу предположить и их встречи за пределами этих стен. Медленно развивающийся роман. Меедлееенноооо. Крохотными шагами. По чуть-чуть, едва уловимое, случайно появляющееся, что-то трепещущее в глубине, словно тайный ручей подо льдом, когда ты еще не знаешь, не подозреваешь даже, что он — есть, что он будет, что он пробьет этот проклятый лед и вырвется наружу. А он не просто точит землю и снег, он не просто прокладывает себе путь , он не просто наглый и настойчивый, он еще и горячий. Безумный подземный источник, сын лавы, внук магмы земной, вырывающийся из недр, сносящий все вокруг, обжигающий кипящими каплями.
 
И все это - в их сердцах. Тихо, сдержанно, тем тише и сдержаннее, чем яснее было - в тех условиях и тех реалиях их встреча была невозможна. Их роман был неосуществим. Он был угрозой всему. И карьере, и благополучию, и самой жизни.
 
Попробуй скажи это сердцу. Попробуй, скажи это магме.
 
Я помню все. И как он появился здесь тоже помню. Высокий такой, статный, с шикарной шевелюрой цвета черного грозового неба, с родинкой на виске, с пристальным взглядом умных, бездонно-синих глаз.
Не было разговоров. Почти не было разговоров, и дело не в разных языках, которые были преградой.
Дело в языке, на котором они понимали друг друга без слов. На короткое время это место стало для них тайным логовом — так им казалось. Скрытым гнездышком, лесной чащей, в которой они могли уединиться. Только зеркало видело их. Только часы отстукивали длительность стремительно пролетающих свиданий. Так им казалось.
 
Вы видели двух птиц в полете? А двух лебедей на пруду в глубине заброшенного парка? Два параллельных луча, случайно падающих вместе с неба в яркий безоблачный день?
Все в мире ищет пару. Все в мире ищет добра, принятия, ласки, страсти, все подчинено свету. Все подчинено любви. И в ней находит наивысшее свое блаженство. Даже, если ничего подобного и не планировал. Даже если не верил, не ждал и всем своим существом был против.
 
Все это жило здесь в те дни. Все эти образы, все чувства.
 
И ощущение птиц, рассекающих смелыми крыльями воздух там, высоко, под самым светлым, самым радостным солнцем. И нежность лебедей, доверчиво льнущих друг к другу гибкими шеями. И страсть огня, обжигающего кирпичи очага, и радостный звон волн, набрасывающихся на гальку. Все самые светлые надежды, все самые смелые ожидания, вся чувственность мира билась в эти стены, надежно укрытая от чужих глаз. Так им казалось.
 
А под утро, когда в окна заглядывала томная, предрассветная дымка, здесь все утопало в неге. В разлитой мечтательной благости, в томности, в сладком, вязком ощущении не даром прожитой жизни, в чувстве удовлетворения каждой своей клеточкой, каждой его клеточкой, каждым вдохом, каждым мгновеньем. В иллюзорной надежде, что именно это - и есть настоящая жизнь и, может, случится чудо и такой она и продолжится с этого утра и до скончания дней.
 
-Ку-ку. - откашлявшись, нарушала я идиллию и волшебство растворялось в свете дня. До следующего свидания. Не случайного. Не регулярного. Бессистемного, непредсказуемого.
Но тем, кто менял мне левый глазик было все равно. Они знали все: каждый шаг и каждое слово.
 
Все кончилось внезапно.
Не могло не кончится. В принципе все романы заканчиваются — я чего только не наблюдала на своем веку.
 
 И единственный, какой я бы продолжила — это их.
 Но однажды он не пришел. Она ждала — я видела это.
 
 Взволнованный трепет, тревожное нетерпение. Затянувшееся. Долгое. Слишком долгое. Бессонная ночь. Обезумевшее утро. Телефон, без устали трезвонивший, когда она ушла.
 
Потом еще день. И еще.
Она менялась в лице, сначала находя силы улыбаться другим, потом уже и не улыбаясь. Потом — срываясь. Потом истеря.
Потом — плача. Потом — плача весь день.
Потом — приходя домой, не раздеваясь, сползая спиной по входной двери и рыдая взахлеб.
 
Я наблюдала все это. И не только я: глазик в то время мне меняли регулярно.
Она плакала весь год. Каждый день. Слезы вошли в ее жизнь, заняли равное место с рассветом и закатом, с ночным сном и рутинными процедурами. Она заходила, закрывала за собой дверь и снимала маску.
 
И целый вечер, по нейтральному, словно лишившемуся красок, формы и объема лицу лились слезы.
Однажды она пропала на неделю, а вернулась - с орущим кульком в руках. И с толстой теткой, семенящей следом.
С этого момента все пошло как-то повеселее.
 
Потом что-то еще случилось в стране. Напряжение спало. Семья из трех девочек жила, как все, и, если бы я была сторонним наблюдателем, я тоже поверила бы, что все вошло в свою колею.
 
Но когда она оставалась одна я же видела, как слетала маска. Как становилось безжизненным и потерянным лицо. Как останавливался взгляд, пытающийся проколоть пространство, сквозь все эти Московские жизнерадостные новостройки, с желанием рвануть дальше, туда, прямо, вдаль, до самой Америки, чтобы … чтобы... чтобы...
 
Я знаю, она плакала до самой смерти. Не часто, скрываясь ото всех, никому не показывая этой своей грани. Потому что: кому показывать? Никто ж ничего не знает. Так ей казалось.
 
Свидетелей ее слабости (или силы?) и впрямь было не много. Видимо, только я. К тому времени мне уже давно никто не приходил менять глазик. Необходимость отпала. Или она пережила своих недругов.
 
-Ку-ку... если вы еще здесь... ку-ку...
 
Я много повидала на своем веку. Множество встреч, расставаний, прекрасных, одухотворенных лиц. Идеальных, отполированных фигур. Пылких страстей. Горячих голов. И ни одну из историй, свидетелем которых я была — нет желания повторить. Прошли - и хорошо.
 
Единственное, кого я вызвала бы на бис - это ту пару, ставшую заложниками времени и обстоятельств, узниками своих стран, жертвами своей любви. Молодых, горячих и искренних, от кого нынешнему, ничего не подозревающему хозяину досталась копна волос оттенка темной грозовой тучи, родинка у виска и глаза цвета бездонного океана.