Книга 3. Векселя войны. Новая версия

Книга 3. Векселя войны. Новая версия
Андрей Меньщиков


СЛОВО АВТОРА

История — это не только марши на площадях и гром артиллерии на передовой. Это, прежде всего, тихий скрип пера в банковских конторах и шелест долговых расписок, которые имеют куда большую пробивную силу, чем германские «Берты».

В третьей книге нашей саги мы входим в самое темное и величественное время — в 1914 год. Это время, когда человеческая жизнь внезапно обесценилась, а золото, напротив, обрело почти божественную власть. Мой герой, Юсуф Юнусов, больше не просто игрок в тени. В мире, где рушатся старые союзы и рвутся вековые связи, он становится единственным мостом над бездной.

Вы увидите войну глазами того, кто её оплачивает. Пока генералы рисуют стрелки на картах, Юнусов затягивает узлы на путях снабжения. Пока аристократы играют в «честь» и «верность», он предъявляет к оплате векселя, по которым приходится расплачиваться не деньгами, а целыми губерниями и государственными тайнами.

Эта книга о том, как «Мучной бунт» может быть эффективнее кавалерийской атаки, и как один «Распутинский узел» способен задушить правящую династию надежнее, чем любая революция. Здесь нет святых, но есть те, кто умеет управлять хаосом.

Вместе с Юсуфом и Софьей мы пройдем по залам «Астории», заглянем в штабные вагоны в Барановичах и окажемся в ту туманную ночь на набережной Мойки, когда последний корень старой России был вырван из земли.

Приготовьтесь к аудиту империи, которая уже признана банкротом, но всё ещё пытается делать вид, что правит миром. Векселя войны предъявлены. И поверьте, никто не уйдет от оплаты.


Глава 1. Стальной занавес

Петербург в июле 1914 года напоминал больного в терминальной стадии лихорадки: щеки города горели нездоровым румянцем патриотизма, а пульс, бившийся в такт маршам, зашкаливал за все мыслимые пределы. На Невском людское море выплескивалось из берегов гранитных набережных. Крики «Ура!» взлетали к свинцовому небу, разбиваясь о золоченые шпили и купола, и в этом гуле тонули последние остатки здравого смысла.

Юсуф стоял у высокого окна своего кабинета на Английской набережной. Огромное стекло отделяло его от этого безумия, словно прозрачный барьер между миром реальных величин и театром абсурда. Он наблюдал, как внизу, по мостовой, катится бесконечная колонна новобранцев. В их глазах еще светилась наивная вера в то, что война — это приключение, которое закончится к Рождеству.

— Посмотри на них, Софи, — Юсуф не оборачивался, но по звуку его голоса она поняла, что он в том самом состоянии ледяной ясности, когда каждое слово стоит миллион. — Они поют так, будто победа — это вопрос громкости голосовых связок. Они думают, что штыковой удар может исправить ошибки в бухгалтерских книгах империи.

Софи сидела в глубоком кожаном кресле, утопая в полумраке комнаты. На коленях у неё лежал ворох телеграмм, пришедших по прямой линии из Лондона и Парижа. Она неторопливо разрезала конверты тонким костяным ножом, и этот звук — сухой и методичный — был единственным, что противопоставлялось хаосу улицы.

— Лондон замолчал, — произнесла она, не поднимая глаз. — «Виккерс» и «Армстронг» замерли. Официально — «до выяснения логистических рисков в условиях мобилизации». Фактически — они ждут твоего слова. Директора банковского синдиката отказываются подтверждать аккредитивы без личной гарантии твоего консорциума.

Юсуф наконец отошел от окна и подошел к массивному столу из черного дуба. Он взял тяжелую серебряную зажигалку, и огонек на мгновение осветил его лицо — бледное, с тонкими чертами, за которыми скрывалась воля, способная остановить эшелоны.

— Логистические риски... — он едва заметно усмехнулся, выпуская сизое облако дыма сигары. — Прекрасная формулировка для финансовой удавки. Они хотят знать, кто заплатит за этот банкет, Софи. Они знают, что русская казна — это бездонная бочка с гнилым дном. И они не намерены лить в неё свое золото, пока не будут уверены, что бочка принадлежит им.

В дверь постучали. Удары были нервными, прерывистыми. Юсуф кивнул, и Софи бесшумно скользнула в тень за портьеру, по привычке коснувшись ладонью рукояти «Браунинга», спрятанного в складках платья.

В кабинет почти ворвался Витте. Старый граф выглядел жалко: его огромная фигура, прежде внушавшая трепет, теперь казалась обмякшей, словно из неё вынули стальной стержень. Мундир был застегнут не на те пуговицы, а в глазах метался настоящий, не поддельный ужас.

— Юсуф! — Витте даже не поздоровался. Он тяжело оперся ладонями о край стола, и Юсуф заметил, как дрожат его пальцы. — Ты должен прекратить это безумие. Мне только что звонили из Ставки. Великий князь в ярости. Эшелоны с британской сталью, с порохом, со станками... они застряли в портах. Корабли не выходят в море! Британия требует подтверждения кредитов, которые заблокированы твоим консорциумом. Ты понимаешь, что ты делаешь?

Юсуф медленно опустился в свое кресло и указал Витте на стул напротив.

— Сергей Юльевич, присядьте. Вам вредно так волноваться. Война только началась, а вы уже выглядите так, будто мы её проиграли.

— Мы её проиграем через месяц! — сорвался на хрип Витте. — У нас снарядов — на две недели активного боя. Генералы рисуют стрелки на картах, планируют рейды на Берлин, но их пушки замолчат раньше, чем они пересекут границу Восточной Пруссии. Ты держишь за горло всю армию!

— Я не держу армию за горло, граф, — Юсуф стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Я просто требую соблюдения элементарной финансовой гигиены. Ставка объявила войну, забыв заглянуть в собственный кошелек. Они думают, что кровь русского мужика — это универсальная валюта, которой можно расплатиться с лондонскими банкирами. Но в Лондоне принимают только золото и гарантии, подписанные моей рукой.

— Это измена, Юсуф! — Витте подался вперед, его голос дрожал. — Тебя расстреляют у первой же стенки, если узнают, кто на самом деле перекрыл поставки.

— Меня не расстреляют по одной простой причине, — Юсуф подался вперед, и его взгляд стал острым, как скальпель хирурга. — Потому что без меня эта империя — просто огромный труп, который еще продолжает дергаться. Если я не дам добро на кредитные линии, завтра закроются все заводы в Петрограде. Послезавтра встанут железные дороги. А еще через день ваша Ставка будет умолять меня о мире на любых условиях.

Витте замолчал, пораженный этим ледяным цинизмом. Он знал Юсуфа много лет, но только сейчас понял, что за этим фасадом светского льва и банкира скрывается нечто более страшное, чем жадность.

— Чего ты хочешь? — тихо спросил старый граф.

Юсуф встал и подошел к карте Европы, висевшей на стене. Он кончиком пальца коснулся Петербурга, а затем провел линию к Лондону.

— Мне не нужны проценты, Сергей Юльевич. Мне нужен контроль. Я хочу место в Особом совещании по обороне. С правом решающего голоса. И я хочу, чтобы все военные подряды проходили через мой надзорный комитет. Я буду решать, какой завод получит сталь, а какой — обанкротится. Я буду решать, чьи пушки будут стрелять, а чьи останутся грудой лома.

— Государь никогда на это не пойдет... — прошептал Витте.

— Пойдет, — Юсуф улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого гнева. — Когда его генералы приползут к нему и скажут, что у них нет патронов, чтобы застрелиться от позора, он подпишет всё, что я подсуну ему под руку. Передайте это в Ставку, Сергей Юльевич. Порты откроются ровно в ту секунду, когда я получу ключи от военного бюджета империи.

Витте медленно поднялся. Он выглядел сломленным. Когда он вышел, тяжело шаркая ногами, из тени появилась Софья.

— Ты думаешь, они согласятся так быстро? — спросила она, подходя к нему.

— У них нет выбора, Софи. Война — это великое обнуление. И в этом обнулении выживает не тот, у кого больше солдат, а тот, кто держит в руках векселя на их жизни.

Он посмотрел на свои часы.

— Готовь экипаж. Нам пора в Барановичи. Нужно лично посмотреть в глаза Великому князю, когда он поймет, что его шпага теперь сделана из моей бумаги.


Глава 2. Свинец и ладан

Барановичи встретили их не звоном сабель, а удушливым запахом паровозной гари и мокрой хвои. Здесь, в сосновых лесах Белоруссии, расположилась Ставка — мозг огромного военного организма, который уже начал лихорадочно дергаться, еще не успев вступить в настоящий бой.

Юсуф сошел с поезда, и его лакированные сапоги мгновенно покрылись серой пылью платформы. Он огляделся. Вокруг царил организованный хаос: офицеры генштаба в безупречных мундирах носились с папками, вестовые сбивали ноги, а на запасных путях задыхались эшелоны с кавалерией. Лошади ржали, предчувствуя неминуемое, и этот звук вплетался в бесконечный телеграфный стрекот, доносившийся из штабных вагонов.

— Посмотри на этот муравейник, Софи, — негромко произнес Юсуф, поправляя тонкую трость с набалдашником из слоновой кости. — Они строят планы на века, не имея запаса снарядов на месяц.

Софья шла рядом, кутаясь в дорожное манто из серого кашемира. Её лицо, скрытое под вуалью, было непроницаемым, но рука в тонкой перчатке привычно покоилась на сумочке, где скрывался её вечный аргумент. Её внимание привлек человек, стоявший у входа в вагон-салон Великого князя.

Это был полковник Арсеньев, начальник службы безопасности Ставки. Человек с лицом, высеченным из гранита, и глазами, которые, казалось, видели человека насквозь — до самых постыдных его секретов. Арсеньев славился тем, что не брал взяток и не верил в политику; он верил только в дисциплину и пулю в затылок.

— Господин Юсуф? — Арсеньев преградил им путь, его голос был сух, как треск ломаемой ветки. — Ваши пропуска действительны, но Его Высочество не расположен к светским визитам. У нас война, если вы не заметили.

— Именно поэтому я здесь, полковник, — Юсуф выдержал взгляд офицера, не моргнув. — Светские визиты не стоят того, чтобы ради них трястись в поезде двое суток. Я привез нечто более ценное, чем комплименты. Я привез возможность продолжать эту войну после того, как у вас закончатся патроны.

Арсеньев на мгновение замешкался, а затем едва заметно кивнул и отошел, пропуская их внутрь вагона.

Внутри вагона-салона было накурено до синевы. Великий князь Николай Николаевич, огромный, сутулящийся от тяжести возложенной на него ответственности, стоял над картой, расстеленной на массивном столе. Рядом с ним суетился генерал-майор Игнатьев, снабженец с бегающими глазами и нервными пальцами, который поминутно вытирал пот с лысины.

— Еще раз! — взревел Великий князь, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули стаканы в серебряных подстаканниках. — Где эшелоны из Архангельска? Где английские гаубицы?

— Ваше Высочество... — лепетал Игнатьев. — Поставщики... они требуют подтверждения оплаты через консорциум. Английские банки заблокировали транши. Мы не можем...

— Я скажу вам, почему вы не можете, — Юсуф вошел в круг света от низко висящей лампы. Его голос прозвучал как удар хлыста в тишине. — Потому что британская корона не верит вашим интендантам, которые воруют быстрее, чем казна успевает печатать ассигнации. Они верят только моим гарантиям.

Николай Николаевич медленно поднял голову. Его глаза, налитые кровью от бессонных ночей, уставились на Юсуфа.

— Вы... — прорычал Великий князь. — Витте предупреждал, что вы приедете. Вы — тот самый стервятник, который решил поживиться на крови моих солдат? Вы понимаете, что я могу велеть расстрелять вас прямо здесь, на этой насыпи, по законам военного времени?

Юсуф медленно снял перчатки, палец за пальцем, и положил их на край карты, прямо на те самые стрелки, которые указывали на Восточную Пруссию.

— Вы можете меня расстрелять, Ваше Высочество. И тогда завтра утром каждый британский завод разорвет контракт с Россией. Страховые общества откажутся покрывать риски перевозок. И через неделю ваши солдаты будут отбиваться от немецких пулеметов молитвами и иконами, потому что винтовки Мосина без патронов — это просто плохие дубины.

— Что вам нужно? — вмешался Игнатьев, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Деньги? Проценты?

— Мне не нужны крохи с вашего стола, Игнатьев, — Юсуф посмотрел на генерала с нескрываемым презрением. — Мне нужен контроль. Я требую создания Надзорного комитета при Особом совещании по обороне. И я буду тем, кто ставит финальную подпись на каждом заказе — от эшелона стали до фунта пороха. Я не буду воровать. Я буду владеть процессом.

Великий князь тяжело опустился в кресло. В вагоне стало так тихо, что слышно было, как сосновая ветка скребет по крыше снаружи.

— Вы ставите мне ультиматум в момент начала наступления? — тихо спросил Николай Николаевич.

— Я предлагаю вам фундамент, на котором будет стоять ваше наступление, — отрезал Юсуф. — Либо вы воюете на мои деньги и по моим правилам, либо вы готовитесь к позорному отступлению из-за «снарядного голода». Выбирайте, Ваше Высочество. У меня обратный поезд через час.

Софья, стоявшая в тени у двери, внимательно следила за полковником Арсеньевым. Тот не сводил глаз с Юсуфа, и в его взгляде Софья прочитала не только ненависть, но и странное, пугающее уважение. Это был человек, с которым им еще предстояло столкнуться.

— Дайте ему бумагу, — бросил Великий князь, не глядя на Юсуфа. — Игнатьев, распорядитесь. Если через два дня снаряды не будут в пути — я сам лично вздерну этого банкира, а потом и вас.

— О, снаряды будут, — Юсуф едва заметно кивнул Софье. — Мои телеграфы уже в пути. Но помните, Ваше Высочество: с этого момента армия принадлежит не только Вам. Она принадлежит тем, кто её оплачивает.

Выйдя из вагона в ночную прохладу, Юсуф глубоко вздохнул.

— Первый узел затянут, Софи. Теперь нам нужно найти, кто в этом муравейнике готов продать нам секреты шифров Ставки. Арсеньев слишком честен, значит, нам нужен кто-то в окружении Игнатьева.

— У меня уже есть на примете один штабс-капитан, — отозвалась Софья. — Любит карты и французских актрис. Такие люди — лучший фундамент для наших новых векселей.


Глава 3. Капкан на шелке

Барановичи в сумерках казались декорацией к дурному сну: бесконечные огни керосиновых фонарей, выхватывающие из тьмы то блеск офицерских погон, то серые шинели часовых. В местном офицерском собрании, спешно организованном в здании бывшего дворянского клуба, жизнь била ключом — здесь пили так, словно завтрашний день уже был отменен высочайшим манифестом.

Софья сидела в глубокой ложе, скрытая тяжелым бархатом занавеса. Перед ней на столике стоял бокал ледяного шампанского, к которому она едва прикоснулась. Её внимание было приковано к человеку в центре зала — штабс-капитану Алексею Тучкову.

Тучков был идеальной мишенью. Адъютант генерала Игнатьева, имевший доступ к журналам входящих депеш о состоянии складов, он обладал породистым лицом игрока и долгами, которые могли бы покрыть стоимость пары легких крейсеров.

— Он уже готов, Софи, — негромко произнесла стоявшая в тени молодая женщина с фарфоровой кожей и волосами цвета спелой ржи. Это была Вера, одна из лучших «ласточек» Софьи. На ней было платье цвета ночного неба, которое казалось слишком смелым для прифронтовых Барановичей, но именно эта дерзость делала её неуязвимой.

— Вера, помни, — Софья не поворачивала головы. — Нам не нужны его признания в любви. Нам нужны копии ведомостей из сейфа Игнатьева. Он должен поверить, что ты — его единственный шанс избежать позорного суда за растрату полковой кассы.

Вера едва заметно кивнула. Она знала свою роль. Спустя минуту она уже стояла у буфетной стойки, делая вид, что в замешательстве ищет что-то в крошечном ридикюле.

Тучков, уже изрядно подогретый коньяком, не заставил себя ждать. Его рука, в безупречной белой перчатке, галантно предложила помощь.

— Сударыня, в этом вертепе легче встретить смерть, чем найти потерянную вещь, — голос штабс-капитана был полон того самого гусарского куража, за которым скрывалось полное отчаяние. — Позвольте мне стать вашим проводником?

Софья наблюдала за ними из тени. Она видела, как Вера искусно играет роль испуганной актрисы, застрявшей в этом военном лагере. Через полчаса они уже сидели за отдельным столиком в дальнем углу, вдали от шумных компаний.

— Алексей, вы кажетесь мне человеком, который видит больше других, — Вера коснулась его руки, и Тучков вздрогнул. — Неужели это правда? Говорят, пушки замолчат через неделю? Мой брат в гвардии, я боюсь за него...

Тучков побледнел. Секретность в Ставке была понятием призрачным, но одно дело — слухи, и совсем другое — признание офицера Генштаба.

— Вашему брату лучше молиться, Вера, — прошептал он, подаваясь вперед. — Игнатьев рвет на себе волосы. Мы шлем телеграммы в Петроград, требуем снарядов, но ответ один: «Ждите». А ждать некогда. Немцы подвозят боеприпасы по часам, а мы... мы считаем каждый выстрел как последний золотой.

— Но ведь есть люди, которые могут помочь? — Вера понизила голос до едва различимого шепота. — Я слышала, в Барановичи прибыл некто Юсуф. Говорят, у него ключи от всех складов Европы.

Тучков горько усмехнулся.

— Юсуф... Он не помогает, он покупает. Он потребовал у Великого князя такие полномочия, что император скоро будет спрашивать у него разрешение, чтобы выпить чаю.

— А может, это и есть спасение? — Вера вложила в его ладонь крошечную записку, свернутую в трубочку. — Алексей, у вас огромные долги в Петербурге. Я знаю это. Но я также знаю, что один листок из журнала вашего генерала может сделать вас свободным человеком. Встретимся через час у старой водонапорной башни. Принесите копию отчета о снарядном голоде. Это не предательство. Это — способ заставить власть платить тем, кто действительно может накормить пушки.

Тучков посмотрел на записку, затем на Веру. В его глазах боролись остатки чести и животный страх перед долговой ямой. Страх победил.

Софья, видя, как штабс-капитан поспешно покидает зал, медленно подняла свой бокал.

— Первая птица в клетке, — произнесла она, выходя из ложи. — Теперь, Юсуф, у нас будут не просто требования. У нас будут доказательства их полной беспомощности.


Глава 3. Капкан на шелке

Барановичи в сумерках казались огромным, беспокойным зверем, припавшим к земле. Город, сонный до войны, теперь задыхался от собственной значимости. В окнах офицерского собрания, занявшего здание бывшего дворянского клуба, горели люстры, но их свет не приносил уюта. Он лишь ярче высвечивал тревогу на лицах и лихорадочный блеск в глазах тех, кто знал: на фронте уже льется кровь, а здесь всё ещё льется шампанское.

Софья сидела в ложе на втором ярусе, скрытая от основного зала тяжелой портьерой цвета запекшейся крови. Она медленно потягивала ледяной лимонад, наблюдая за копошением внизу. Юсуф научил её главному: смотреть не на мундиры, а на жесты.

— Видишь того штабс-капитана у рояля? — негромко произнесла она, обращаясь к стоявшей в тени Вере.

Вера была её лучшим творением. Выпускница «Пансиона Святой Анны», дочь разорившегося полковника, она обладала той редкой красотой, которая не ослепляет, а обволакивает, как аромат ночного жасмина. На ней было платье из темно-синего атласа, подчеркивавшее бледность кожи и хрупкость плеч.

— Алексей Тучков, — ответила Вера, едва шевеля губами. — Адъютант генерала Игнатьева. Имеет доступ к шифрам интендантства и личную страсть к карточной игре в клубе «Монополь». Кредиторы уже начали подавать иски, но его покровители в Ставке пока прикрывают счета. До завтрашнего утра.

— Завтрашнего утра у него не будет, если он не найдет покровителя побогаче, — Софья обернулась к девушке. — Вера, он должен почувствовать, что ты — его последний шанс. Не соблазняй его как падшая женщина. Дай ему надежду на спасение. Мужчины в отчаянии покупаются не на тело, а на сочувствие.

Вера кивнула и бесшумно вышла из ложи.

Внизу, в зале, Тучков как раз пытался заглушить коньяком горечь последних известий. Наступление захлебывалось в Пруссии, а в его папке лежал отчет, от которого волосы вставали дыбом: склады в Ковно пусты, а обещанные снаряды из Франции застряли где-то между Бискайским заливом и Архангельском.

Когда Вера «случайно» задела его локтем у фуршетного стола, пролив несколько капель вина на свой белоснежный ридикюль, Тучков отреагировал инстинктивно.

— Боже мой, сударыня! Простите мою неловкость! — он мгновенно выхватил платок, пахнущий лавандой и табаком.

— Пустяки, капитан, — Вера подняла на него глаза, в которых светилась такая искренняя печаль, что Тучков на мгновение забыл о пустых складах Ковно. — В этом городе сейчас столько неловкости... Кажется, вся жизнь идет не по плану.

— Вы удивительно проницательны для такой юной особы, — прошептал Тучков, чувствуя, как его охватывает странное оцепенение. — Здесь, в Барановичах, планы рушатся быстрее, чем строится оборона.

Они отошли к окну, за которым шумели сосны. Вера мастерски вела игру. Она не спрашивала о секретах. Она говорила о Петербурге, о театрах, о том, как страшно остаться одной в мире, где мужчины заняты только убийством друг друга. К середине второго бокала Тучков был готов рассказать ей всё — лишь бы эта женщина не переставала смотреть на него с таким пониманием.

— Алексей, вы кажетесь мне человеком, на чьих плечах лежит вся тяжесть этого мира, — она коснулась его рукава. — Я слышала... в коридорах шепчутся, что снабжение — это теперь миф. Что армии нечем стрелять. Скажите, это правда? Мой брат... он в лейб-гвардии. Мне нужно знать, стоит ли мне заказывать панихиду заранее?

Тучков побледнел. Лояльность боролась в нем с желанием показаться значимым в глазах этой нимфы.

— Вашему брату... лучше молиться, Вера, — его голос сорвался. — Игнатьев рвет на себе волосы. Мы шлем депеши в Петроград, но там словно стена. Банки не подтверждают кредиты, заводы требуют предоплаты. Если завтра не придет подтверждение от консорциума Юсуфа — фронт рухнет через месяц.

— Юсуф... — Вера задумчиво произнесла имя. — Говорят, он сейчас здесь. И говорят, он ищет людей, которым можно доверять. Людей, которые понимают, что спасение армии важнее, чем формальности в папках генерала Игнатьева.

Она придвинулась ближе, и Тучков ощутил тонкий аромат её духов — «Слезы мимозы».

— Алексей, у вас есть доступ к журналам дефицита. Один листок из этой книги в нужных руках — и снаряды будут в пути через час. Юсуф не ждет милости от бюрократов, он покупает решение проблем. И он умеет вознаграждать за смелость. Ваши долги в «Монополе»... они исчезнут к рассвету.

Тучков замер. Ему казалось, что он слышит, как бьется его собственное сердце — гулко и часто, как барабан перед казнью. Перед ним была не просто женщина. Перед ним была пропасть, устланная шелком.

— Встретимся в полночь у старой водонапорной башни, — прошептала Вера, оставляя в его руке крошечную записку. — Принесите копию сводки по Ковно. Спасите брата, Алексей. И спасите себя.

Она исчезла в толпе прежде, чем он успел ответить.

Софья, наблюдавшая за сценой с балкона, медленно сжала веер.

— Он придет, — произнесла она подошедшему сзади Юсуфу. — Страх за собственную шкуру всегда сильнее присяги, когда за него предлагают такую цену.

— Хорошо, — Юсуф посмотрел на часы. — Подготовь Арсеньева. Он должен знать о встрече, но вмешаться только в самый нужный момент. Мы не просто берем Тучкова на крючок. Мы начинаем большой торг с самой Смертью.


Глава 4. Почерк предательства

Ночь над Барановичами выдалась тяжелой, пропитанной запахом хвои и застоявшейся воды из канав. Старая водонапорная башня, стоявшая на отшибе, среди скелетов заброшенных складов, казалась в лунном свете огромным костяным пальцем, предостерегающе поднятым к небу.

Штабс-капитан Тучков пришел на десять минут раньше. Он ненавидел себя за эту пунктуальность, за этот лихорадочный озноб, который не могла унять даже плотная суконная шинель. В его грудном кармане, прямо над сердцем, жгла кожу папка, украшенная грифом «Совершенно секретно. Экземпляр №1».

Внутри были не просто цифры. Там была приговоренная армия. Графики, из которых следовало, что к середине августа гаубичные батареи под Ивангородом превратятся в музейные экспонаты из-за отсутствия снарядов. Тучков знал: то, что он делает — измена. Но он также знал, что завтра к нему придут судебные приставы, а послезавтра его ждет разжалование и долговая яма. Юсуф предлагал жизнь в обмен на листок бумаги.

— Вы здесь, Алексей? — голос Веры прозвучал из тени башни, как музыка, в которой слышались нотки фальши.

Она вышла на свет — безмолвная, тонкая, в темном плаще. Тучков сделал шаг навстречу, его рука уже потянулась к пуговицам шинели, чтобы достать папку, как вдруг сухая ветка хрустнула за его спиной.

— Не оборачивайтесь, штабс-капитан, — голос полковника Арсеньева разрезал ночную тишину, как бритва. — Пуля из моего «Нагана» летит быстрее, чем ваши оправдания.

Тучков замер, превратившись в соляной столп. Вера отступила в густую тень, её рука в муфте мгновенно нащупала рукоять пистолета, но Арсеньев даже не удостоил её взглядом. Он вышел из-за ствола вековой сосны — безупречный, холодный, с глазами, в которых отражалась вся вековая тоска русской службы.

— Полковник... я... — Тучков попытался заговорить, но его голос превратился в жалкий писк.

— Молчите, Алексей, — Арсеньев подошел вплотную, не вынимая рук из карманов. — Я знаю всё. И про ваши долги в «Монополе», и про то, как вы проиграли в баккару казенные деньги, выделенные на фураж. Я знаю даже цвет конверта, в котором вам прислали требование о взыскании.

Арсеньев медленно протянул руку и сам достал папку из-под шинели Тучкова. Он бегло пролистал её при свете луны.

— Сводка по Ковно. Список тайных закупок у Круппа через шведских посредников. Юсуф умеет выбирать цели. С этой бумагой он может шантажировать Военное министерство до конца войны.

Вера вышла вперед, её лицо было непроницаемым.

— Если вы всё знаете, полковник, почему мы еще не в кандалах? Почему здесь нет жандармов?

Арсеньев усмехнулся, и эта улыбка не предвещала ничего доброго.

— Потому что жандармы арестуют Тучкова, и Юсуф просто найдет другого дурака. А мне нужно, чтобы Юсуф получил именно эту папку. — Он вложил документы обратно в руки дрожащему штабс-капитану. — Несите, Алексей. Отдайте это Вере.

— Вы... вы позволяете мне это сделать? — Тучков не верил своим ушам.

— Я позволяю вам стать двойным покойником, — Арсеньев взял его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Отныне вы — мой осведомитель внутри империи Юсуфа. Вы будете передавать ему то, что я позволю. А мне вы будете докладывать о каждом его чихе. Если он заподозрит — я вас не спасу. Если вы попытаетесь бежать — я вас найду. А теперь — идите. Дама ждет.

Тучков, едва не роняя папку, передал её Вере и буквально бросился прочь, спотыкаясь о корни сосен.

— Вы ведете опасную игру, полковник, — Вера спрятала документы. — Юсуф не любит, когда за его спиной стоят посторонние.

— Я не посторонний, — Арсеньев поправил фуражку. — Я — совесть этой страны, у которой давно кончились деньги, но осталась гордость. Передай своему хозяину: я знаю, что он купил Ставку. Но пусть помнит — за каждым золотым рублем, который он вкладывает в пушки, присматриваю я. И если я увижу, что его золото начинает работать на Берлин — я приду за его головой лично. Никакие связи в Лондоне не помогут, когда в комнату войдет человек, которому нечего терять.

Час спустя. Вагон Юсуфа.

Юсуф сидел за столом, заваленным картами. Софья стояла рядом, внимательно слушая рассказ Веры. В купе пахло дорогим бренди и воском.

— Арсеньев... — Юсуф медленно произнес фамилию, словно пробуя её на вкус. — Он не просто офицер, Софи. Он — идеолог. Он позволил нам забрать бумаги, чтобы контролировать наш канал.

— Нам нужно его устранить? — Софья посмотрела на Юсуфа.

— Нет, — Юсуф пригубил бренди. — Убить Арсеньева сейчас — значит поднять на ноги всё Контрразведывательное отделение. Мы поступим тоньше. Мы сделаем его нашим невольным сообщником. Раз он хочет играть в «высшие интересы России», мы дадим ему такую Россию, которую он будет вынужден защищать вместе с нами. Но Тучкова нужно держать на коротком поводке — Арсеньев его запугал, а мы должны его купить окончательно.

Юсуф захлопнул папку с секретными данными.
— Завтра возвращаемся в Петроград. Ставка в капкане. Теперь пора заняться заводами. Путиловский должен стать нашим личным монетным двором, а забастовки там должны начинаться и заканчиваться по моему щелчку.

Глава 5. Ржавчина на рычагах

Петроград встретил Юсуфа не колокольным звоном Барановичей, а тяжелым, маслянистым туманом, который, казалось, вытекал прямо из ворот заводов за Нарвской заставой. Город изменился за те две недели, что Юсуф провел в Ставке. Патриотический угар сменился угрюмой деловитостью, а на смену цветам и флагам пришли бесконечные очереди у лавок и тревожный шепот в трамваях. Война, еще вчера казавшаяся парадом, начала показывать свои желтые зубы.

Юсуф сидел в своем кабинете на Английской набережной, где тишину нарушало лишь мерное тиканье напольных часов и редкий гудок парохода с Невы. Перед ним на столе лежали не победные реляции, а донесения из цехов Путиловского завода, пахнущие дешевой махоркой и подвальной сыростью.

— Посмотри на это, Софи, — он пододвинул к ней листок, исписанный мелким, колючим почерком его тайного осведомителя. — Снаряды, которые мы с таким трудом выбили в Лондоне, не на чем везти. Рабочие в паровозных депо внезапно начали «болеть» целыми сменами. А на Путиловском вчера остановили литейный цех. Официально — недостача угля. Фактически — саботаж, срежиссированный с точностью швейцарского хронометра.

Софья, стоявшая у окна и наблюдавшая за тем, как серые воды реки бьются о гранит, обернулась. На ней было домашнее платье из темного шелка, но её вид не обещал покоя.

— Это не просто саботаж, Юсуф, — произнесла она, подходя к столу и опираясь на него кончиками пальцев. — Мои люди проверили цепочку. Уголь в порту есть. Но портовые грузчики внезапно получили «премию» от анонимного благотворительного фонда. Деньги пришли через Стокгольм, из банков, которые имеют тесные связи с Берлином. Немцы бьют нас не только на фронте, они начали впрыскивать яд прямо в вены нашей промышленности.

Юсуф медленно раскурил сигару. Дым наполнил комнату, скрывая его лицо, превращая его в бледную маску.

— Значит, германский Генштаб решил, что революция в России — это более дешевый способ победы, чем лобовая атака на Варшаву. Они спонсируют бунт, чтобы обнулить мои контракты и превратить мои заводы в груду холодного железа.

В этот момент в дверь вошел Максим Горчаков, управляющий сталелитейным синдикатом. Человек с лицом вечно невыспавшегося бухгалтера и глазами хищной птицы, он положил на стол смятый клочок дешевой бумаги, пожелтевшей от сырости.

— Юсуф Александрович, на Обуховском опять листовки, — Горчаков вытер пот с лысины. — Призывают к «миру без аннексий» и немедленному прекращению работ. Завтра может встать весь военный заказ.

Юсуф взял листовку, брезгливо коснувшись бумаги кончиками пальцев, словно это была грязная ветошь.

— «Мир без аннексий»... Красиво звучит для человека, которому нечем кормить детей. Горчаков, сколько немцы платят агитаторам?

— По нашим сведениям — по пятьдесят рублей золотом за «успешный митинг».

Юсуф усмехнулся, и эта улыбка не предвещала ничего доброго.

— Пятьдесят? Что ж, немцы всегда были скуповаты в мелочах. Мы сделаем иначе. Софи, подготовь «золотой резерв» из наших парижских счетов. Горчаков, завтра утром вы объявите на заводах, что консорциум Юсуфа устанавливает «военную премию» за лояльность — сто рублей в неделю каждому рабочему, кто не пропустит ни одной смены и выведет из цеха провокатора.

— Это же... почти миллион в месяц! — ахнул Горчаков.

— Это цена того, чтобы мои пушки стреляли, — отрезал Юсуф. — Я не буду кормить их лозунгами, я куплю их жизни по цене, которую Берлин не перебьет. Но это лишь тушение пожара. Мне нужен поджигатель. Софи?

— Его зовут Артур Керженцев, — Софья раскрыла тонкую папку. — Официально — представитель шведской мануфактуры, ценитель оперы и хорошей кухни. Фактически — главный распределитель немецкого золота в Петрограде. Он остановился в «Астории», в люксе с видом на Исаакий.

Юсуф поднялся, поправляя безупречные манжеты.

— «Астория»... Любит роскошь на чужую кровь. Что ж, Софи, пора отправить нашу «ласточку» в этот уютный садик. Пусть Вера узнает, где он прячет свои шифры. Имена, явки, счета... Мне нужно всё, прежде чем он исчезнет в тумане.

Вечер того же дня. Отель «Астория».

Ресторан «Астории» сиял огнями. Шампанское лилось рекой, а офицеры, отправляющиеся на фронт, сорили деньгами, словно надеялись откупиться от смерти. Керженцев сидел за угловым столиком, вальяжно потягивая коньяк. Он был воплощением успеха: безупречный фрак, холеные руки и манеры человека, который знает себе цену.

Вера появилась в зале как видение из другого мира. Платье цвета «пепел розы» облегало её фигуру, а в волосах поблескивала бриллиантовая заколка — подарок Юсуфа за «особые заслуги». Она не искала встречи, она позволила Керженцеву найти её.

— Сударыня, вы кажетесь слишком печальной для такого блестящего вечера, — Керженцев поднялся, когда она проходила мимо. Его голос был вкрадчивым, как шёлк.

— В этом блеске слишком много фальши, господин... — она сделала паузу, позволив ему представиться.

— Керженцев. Артур Керженцев. Позвольте предложить вам бокал вина? Мир катится в бездну, и было бы преступлением встречать финал в одиночестве.

Игра началась. К полуночи они уже были в его люксе. Керженцев, опьяненный не столько вином, сколько близостью этой удивительной женщины, потерял ту самую немецкую бдительность, которая кормила его годами. Он не заметил, как Вера, грациозно поправляя прическу перед зеркалом, на мгновение задержалась у его секретера.

— Артур, вы такой скрытный... — прошептала она, подходя к нему и касаясь губами его щеки. — У вас здесь столько бумаг, будто вы управляете не мануфактурой, а целой армией.

— О, дорогая, — Керженцев притянул её к себе, — бумаги — это пыль. Главное — это те, кто умеет ими пользоваться.

«Пока Керженцев, разморенный коньяком, прижимал её к себе, Вера чувствовала под ладонью ритмичный стук его сердца и холодную уверенность в собственной неуязвимости. Он был слишком самоуверен, этот мастер саботажа. Его пиджак, небрежно брошенный на спинку кресла, скрывал в себе то, что Юсуф ценил дороже золота — информацию.

— Артур, душа моя, в комнате слишком душно, — прошептала Вера, мягко высвобождаясь из его объятий. — Позвольте мне приоткрыть окно, иначе это шампанское вскружит мне голову раньше, чем я успею сказать вам что-то важное...

Она грациозно поднялась. Проходя мимо кресла, она задела его краем шелкового подола. Пиджак соскользнул на пол. Вера охнула, бросилась его поднимать, и в эти три секунды её пальцы, тренированные в "Школе теней" Софьи, проделали работу виртуоза.

Она не искала камеру. Она достала из потайного разреза на муфте заранее приготовленный лист тончайшей, почти прозрачной папиросной бумаги с нанесенным на неё слоем графита. Прижав его к блокноту, который Керженцев неосторожно оставил во внутреннем кармане, она с силой провела по нему ладонью. Рельеф последних записей, вдавленных карандашом в бумагу, отпечатался на её листе четким негативом. Имена, цифры, адреса складов в Стокгольме — всё, что Керженцев записывал в спешке перед встречей.

Свернув листок в тугую капсулу, она спрятала его в высокую прическу, закрепив бриллиантовой шпилькой.

— Вот так-то лучше, — она распахнула окно, впуская в душный люкс ледяной воздух петербургской ночи. — Свежесть всегда помогает принять верное решение, не правда ли, Артур?

Керженцев, уже полулежавший на кровати, лишь сонно улыбнулся. Он не знал, что эта "свежесть" — предвестник его скорой гибели. Вера подошла к нему, её пальцы скользнули по его шее, нащупывая пульс. Он был ровным. Пока что ровным».

— Мне нужно... припудрить носик, — она мягко отстранилась, оставив его в сладком тумане ожидания.

Выйдя в ванную, она приоткрыла окно. Холодный ночной воздух ворвался в комнату. Вера достала из сумочки помаду, но вместо косметики там оказался фосфорный маркер. На стекле окна появилась едва заметная метка — сигнал для тех, кто ждал внизу, в тени Исаакиевского собора.

Когда она вернулась в комнату, Керженцев уже дремал, разморенный коньяком и предвкушением. Вера бесшумно вышла в коридор, где её уже ждали двое в серых пальто.

— Внутри, — коротко бросила она. — Шифры у меня. Списки агентов сфотографированы.

— А Керженцев? — спросил один из ликвидаторов, проверяя затвор револьвера.

— Спите, Артур, — прошептала Вера, уходя по ковровой дорожке. — Спите вечным сном. Завтра ваши счета будут обнулены, а ваши «патриоты» на заводах — повешены на собственных заборах.

***

Рассвет над Петербургом поднимался нехотя, просачиваясь сквозь серую вату тумана цветом застиранного савана. Юсуф не ложился. Он сидел в своем кабинете, окутанный сигарным дымом, который за ночь стал плотным и горьким. На столе перед ним лежал тот самый листок папиросной бумаги, принесенный Верой. На сером графитовом фоне отчетливо проступали имена — тринадцать фамилий, тринадцать звеньев германской цепи, сковавшей его заводы.

Софья стояла у камина, вороша кочергой угли. Она переоделась в строгий дорожный костюм, словно собиралась в дальнюю поездку, хотя её путь лежал не дальше рабочих окраин.

— Арсеньев будет недоволен, если узнает, что мы лишили его такой добычи, — не оборачиваясь, произнесла она. — Тринадцать живых свидетелей могли бы стать отличным подарком для контрразведки.

— Арсеньев — законник, Софи. Он заставит их давать показания, назначит следствие, суды... К тому времени, как их повесят, мои заводы окончательно встанут, а немцы успеют прислать вторую сотню таких же Керженцевых, — Юсуф медленно провел пальцем по списку. — Мне не нужны свидетели. Мне нужны вакансии.

Он поднял глаза на вошедшего в кабинет капитана Лебедева, начальника своей личной службы безопасности — человека с невыразительным лицом, которое забывалось через минуту после встречи. Такие люди были идеальными тенями в декорациях имперской столицы.

— Лебедев, вы ознакомились со списком? — спросил Юсуф.

— Так точно, Юсуф Александрович. Все — мастера или старшие рабочие смены. Имеют вес в цехах. Семерых мы уже ведем. Остальные шестеро пока вне поля зрения, прячутся по конспиративным квартирам в Выборгской стороне.

Юсуф кивнул, его голос звучал ровно, как при зачитывании банковской выписки:

— Начинайте «тихий аудит». Никаких выстрелов, никакой полиции. Город должен решить, что проклятие пало на тех, кто мешает работать на победу. На Обуховском пусть будет «несчастный случай» с подъемным краном. На Путиловском — ночная драка в подворотне из-за дележа тех самых немецких денег. К утру завтрашнего дня забастовочные комитеты должны остаться без головы.

Лебедев коротко кивнул и исчез за дверью так же бесшумно, как и появился.

***

Нарвская застава. Три часа спустя.

Туман здесь был гуще, перемешанный с гарью от котельных. Василий Громов, один из тринадцати, мастер литейного цеха и по совместительству главный агитатор «немецкой партии» на заводе, возвращался домой. В его кармане приятно тяжелил сверток с золотыми империалами — плата за вчерашний сорванный график плавки. Он уже видел впереди тусклый фонарь своего подъезда, когда из тени штабеля дров вышли двое.

— Василий Петрович? — негромко спросил один из них. Голос был вежливым, почти учтивым.

Громов замер, нащупывая в кармане кастет.

— Ну, я. Чего надо?

— Вы уронили кое-что, — второй мужчина шагнул ближе, и в его руке тускло блеснула тонкая стальная струна. — Совесть.

Громов не успел даже вскрикнуть. Всё закончилось за семь секунд. Бездыханное тело затащили за штабеля, а на грудь ему положили ту самую пачку немецкого золота. Пусть жандармы утром гадают, за что сотоварищи зарезали своего лидера.

***

Особняк Юсуфа. Шесть часов утра.

Юсуф подошел к окну. Туман медленно рассеивался, обнажая гранитные берега Невы.

— Списки Керженцева обнулены, Софи. Теперь ход за нами. Горчаков уже начал выплачивать «военные премии»?

— Да. Очереди у контор выстроились еще до рассвета. Те, кто вчера кричал о мире, сегодня первыми тянут руки за твоим рублем. Люди всегда выбирают того, кто платит больше и убивает тише.

— Вот и отлично, — Юсуф взял со стола свежий номер газеты «Речь». — Теперь, когда заводы снова гудят, мы можем навестить Зимний. Николай Николаевич в Ставке уже подписал мне карт-бланш на снабжение. Теперь пришло время заставить Императора признать, что его армия ест из моих рук.

Он посмотрел на Софью, и в его взгляде на мгновение мелькнуло нечто похожее на азарт.

Юсуф понимал: Ставка сломлена снарядным голодом, заводы усмирены золотом и сталью, но оставался последний бастион — сакральная власть, запертая в тишине Александровского дворца. Чтобы стать фактическим правителем империи, ему нужно было получить благословение человека, который верил, что правит по воле Бога, а не по законам биржи.


Глава 6. Аудиенция в склепе

Царское Село встретило Юсуфа мертвенной, почти кладбищенской тишиной. Здесь, вдали от грохота марширующих полков и воя заводских гудков, время словно застыло в янтарной смоле. Александровский дворец, окруженный вековыми парками, казался не центром управления воюющей сверхдержавой, а изящным саркофагом, в котором заживо похоронила себя последняя правящая чета.

Юсуф и Софья ехали в закрытом «Роллс-Ройсе». Звук мотора в этой тишине казался кощунством.

— Ты видишь, Софи? — Юсуф кивнул на проплывающие за окном посты охраны. — Они меняют часовых каждые два часа, но забывают менять мысли в головах. Этот дом пропитан ожиданием конца. Они боятся будущего, поэтому окружили себя призраками.

Софья поправила вуаль. Она была в черном, словно уже соблюдала траур по империи, которая еще считала себя живой.

— Николай будет слаб, но Александра... Она видит в каждом банкире личного врага своего сына. Будь осторожен, Юсуф. Она не понимает дебета и кредита, но она чувствует запах чужой воли.

Их провели через бесконечную анфиладу комнат, где пахло ладаном, лилиями и пылью. В приемной их встретил граф Бенкендорф, гофмаршал двора — человек, чей облик казался вырезанным из пожелтевшей слоновой кости. Он лишь молча указал на двери кабинета.

Внутри было душно. Николай II стоял у окна, заложив руки за спину. Его плечи, обычно согбенные, казались сегодня совсем хрупкими под тяжестью полковничьего мундира. Рядом, в глубоком кресле, сидела Александра Федоровна. Её лицо, бледное и напряженное, напоминало маску, а тонкие пальцы беспрестанно перебирали четки.

— Ваше Величество, — Юсуф склонился в безупречном поклоне.

Император медленно обернулся. В его глазах, тех самых «лучистых» глазах, которые так воспевали верноподданные, Юсуф прочитал бездонную усталость и... затравленность.

— Вы — тот самый человек, о котором мне так много писал Николай Николаевич? — голос императора был тихим и бесцветным. — Он утверждает, что без ваших «особых полномочий» наша армия не сможет наступать. Странно слышать, что судьба русского оружия теперь зависит от подписи частного лица.

— Судьба оружия всегда зависела от тех, кто добывает металл, Сир, — Юсуф выдержал взгляд монарха. — Я пришел не просить привилегий. Я пришел предложить сделку: я беру на себя хаос вашего снабжения, а вы даете мне право выжечь в нем гниль.

— Гниль? — Александра Федоровна подалась вперед, и её глаза вспыхнули недобрым огнем. — Вы говорите о наших верных слугах, господин Юсуф? Вы, пришедший из мира наживы, хотите судить тех, кто веками служил престолу?

— Ваше Величество, — Юсуф повернулся к царице, и его голос обрел ту самую бархатную твердость, которая заставляла миллионеров дрожать. — Те, кого вы называете верными слугами, продают сапоги ваших солдат немцам через шведских посредников. Ваша «верность» стоит казне триста миллионов убытка в месяц. Я же предлагаю эффективность. Мой консорциум берет под управление все заказы Особого совещания. Мы гарантируем поставки. Мы гарантируем тишину на заводах.

Николай II подошел к столу, на котором лежал проект указа.

— Витте говорит, что это сделает вас самым могущественным человеком в России. Сильнее министров. Почти сильнее... меня.

— Я не претендую на вашу корону, Сир. Она слишком тяжела для банкира, — Юсуф позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. — Мне нужна лишь работающая машина империи. Если пушки будут стрелять, а рабочие — сыты, ваша корона будет сиять ярче. Если нет... — он сделал паузу, — тогда ничто не спасет этот дворец от того, что зреет в тумане Петрограда.

Царь долго смотрел на бумагу. Он искал поддержки в глазах жены, но Александра Федоровна лишь поджала губы, чувствуя, как власть ускользает из их рук, превращаясь в цифры на банковских счетах.

— Подписывайте, Ники, — вдруг резко произнесла она. — У нас нет выбора. Наш Друг говорил, что придут люди с железными сердцами, чтобы спасти нас. Быть может, этот человек — один из них. Хотя его сердце пахнет не ладаном, а порохом.

Николай взял перо. Скрип металла по пергаменту прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Юсуф Александрович получил официальный статус Председателя Комитета по контролю за оборонными ресурсами.

Выйдя из дворца, Юсуф глубоко вдохнул холодный воздух парка. Софья ждала его у машины.

— Он подписал? — спросила она.

Юсуф молча показал ей папку.

— Он подписал смертный приговор старому порядку, Софи. Теперь мы не просто кредиторы. Мы — управляющие этой банкротной конторы под названием «Российская империя».

— Куда теперь? — Софья открыла дверцу.

— В «Европейскую». Нам нужно встретиться с нашими «западными партнерами». Теперь, когда у меня есть печать Государя, я хочу пересмотреть условия нашего союза с Англией. Раз уж мы решили воевать всерьез, пусть они платят за это по моему тарифу.


Глава 7. Британский акцент

Петроградский вечер догорал в окнах отеля «Европейская» багровым, тревожным заревом. В зеркальном зале ресторана гремел оркестр, заглушая звон хрусталя и шепот заговорщиков, но в отдельном кабинете на третьем этаже, куда Юсуфа провели через служебный вход, царила тишина, прерываемая лишь сухим треском горящих в камине поленьев.

Юсуф сидел в глубоком кресле, вытянув ноги к огню. Перед ним на низком столике стояла бутылка старого хереса и две нетронутые рюмки. Софья замерла у двери, её силуэт в полумраке казался частью тяжелой бархатной портьеры.

Дверь отворилась, и в комнату вошел человек, чей облик был воплощением старой доброй Англии — безупречный твид, запах лавандового мыла и глаза цвета северного моря, в которых застыло вековое высокомерие. Это был сэр Джордж Бьюкенен, посол Его Величества, а за его спиной тенью следовал капитан Мэнсфилд Смит-Камминг, чье ведомство в Лондоне еще только начинали называть «Сикрет Сервис».

— Вы заставили нас ждать, Юсуф Александрович, — Бьюкенен прошел к креслу напротив, не снимая перчаток. — В Лондоне не привыкли к тому, чтобы частные лица диктовали условия британскому Адмиралтейству. Ваша задержка с подтверждением кредитов на южно-уэльский уголь вызвала... недоумение.

Юсуф медленно поднял рюмку, любуясь игрой света на гранях стекла.

— Недоумение, сэр Джордж, — это естественная реакция на плохой товар по завышенной цене. — Юсуф сделал глоток и поморщился. — Тот уголь, что вы предлагаете нашей Балтийской эскадре, дает слишком много дыма и слишком мало тепла. Ваши промышленники решили, что война — это удобный случай очистить свои склады от хлама?

— Мы поставляем то, что можем доставить в условиях блокады, — отрезал Мэнсфилд, делая шаг вперед. Его голос был лишен эмоций. — Россия нуждается в британской стали и британском золоте. Без нашего союза вы падете через три месяца.

— Это вы так думаете, капитан, — Юсуф поставил рюмку на стол с сухим стуком. — На самом деле всё обстоит ровно наоборот. Если Россия падет, немецкие корпуса через неделю будут в Париже, а через месяц их подводные лодки заблокируют Ла-Манш. Вы покупаете свою безопасность кровью нашего солдата. И я здесь для того, чтобы убедиться: цена этой крови будет справедливой.

Юсуф достал из папки лист бумаги, испещренный колонками цифр. Это был отчет, добытый Верой в Ставке, дополненный данными его лондонских осведомителей.

— Посмотрите сюда. Вы продаете нам винтовки «Арисака», которые сами же забраковали пять лет назад. Вы завышаете стоимость фрахта в три раза. И при этом требуете, чтобы мы расплачивались золотом, которое должно лежать в ваших подвалах в качестве «гарантии».

— Это условия войны, — сухо заметил Бьюкенен.

— Нет, сэр Джордж. Это условия грабежа. И я его прекращаю, — Юсуф подался вперед, и свет камина подчеркнул хищные линии его лица. — С этого дня мой консорциум блокирует отправку золотого запаса в Англию. Все расчеты будут производиться только после приемки товара в Архангельске моими комиссарами. И если сталь окажется хрупкой, а уголь — дымным, я лично позабочусь о том, чтобы ваши банки в Сити почувствовали вкус дефолта.

Мэнсфилд прищурился.

— Вы угрожаете Британской империи финансовым шантажом? Это почти объявление войны, господин Юсуф.

— Я напоминаю вам о партнерстве, капитан. Мои «ласточки» в Лондоне доложили мне о ваших тайных переговорах с американскими стальными королями. Вы хотите перепродать нам их продукцию с наценкой в сорок процентов? Забудьте. Я уже заключил прямой контракт с Морганом. Без вашего участия.

В комнате повисла тяжелая пауза. Бьюкенен медленно снял перчатки. Он понял: перед ним не просто «русский выскочка», а игрок, который видит доску на пять ходов вперед и уже держит за горло британских банкиров.

— Чего вы хотите на самом деле, Юсуф? — тихо спросил посол. — Контроль над поставками — это лишь верхушка айсберга.

— Я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь, — Юсуф встал и подошел к окну, за которым над Невой вставал туман. — Эта война обнулит все старые долги. И когда дым рассеется, мир будет принадлежать не тем, у кого больше колоний, а тем, у кого больше ресурсов и меньше иллюзий. Я требую передачи России чертежей ваших новейших авиационных двигателей и оптических прицелов. И я хочу, чтобы британская разведка в Петрограде прекратила спонсировать «либеральную оппозицию» в Думе. Мне не нужны ваши перевороты. Мне нужна работающая империя.

— Это немыслимо! — воскликнул Мэнсфилд.

— Немыслимо — это завтрашний день, в котором вы останетесь без русской пехоты, — Юсуф обернулся к Софье. — Софи, проводи господ. У них есть двенадцать часов, чтобы отправить телеграмму в Лондон. Если подтверждение не придет — завтра я дам команду на массовый сброс фунта стерлингов на всех нейтральных биржах.

Когда британцы вышли, Софья подошла к Юсуфу и положила руку ему на плечо.

— Ты идешь ва-банк, Юсуф. Англичане не прощают таких унижений. Мэнсфилд теперь не просто твой враг — он начнет на тебя охоту.

— Пусть охотится, — Юсуф прикрыл глаза. — Чтобы поймать волка, нужно сначала выйти из леса. Мы только что выгнали льва с его законной территории. Теперь нам нужно подготовиться к удару изнутри. Бьюкенен не успокоится, пока не найдет того, кто сможет меня заменить. Нам нужно усилить наблюдение за великими князьями. Кто-то из них обязательно захочет стать «английским кандидатом».


Глава 8. Княжеские сумерки

Зимний Петроград 1914 года жил двойной жизнью. Пока на окраинах рабочие затягивали пояса, в особняках Мойки и Миллионной шампанское лилось так, будто завтрашнего дня не существовало в календаре Господнем. Юсуф понимал: именно здесь, среди хрустального звона и шепота за кулисами домашних театров, зреет самый опасный заговор — заговор обиженных.

— Посмотри на этот список, Софи, — Юсуф бросил на стол папку, перехваченную его людьми из дипломатической почты британского посольства. — Бьюкенен ищет «спасителя Отечества». И, кажется, он нашел его в Юсуповском дворце.

Софья, изучавшая донесения своих «ласточек», едва заметно прищурилась.

— Феликс Юсупов, — Софья произнесла это имя с легким оттенком брезгливости, как говорят о дорогой, но совершенно бесполезной безделушке. — Молодой князь, в чьих жилах течет больше тщеславия, чем крови его предков-ханов. Англичане нашли в нем идеальную мишень. Рейнер нашептывает ему, что ты, Юсуф Юнусов — всего лишь азиатская тень, захватившая финансовое горло империи.

Она сделала паузу, наблюдая, как Юнусов медленно обрезает сигару.

— Бьюкенен убеждает его, что «Совет национальной верности» должен возглавить человек с безупречной родословной, а не «финансовый авантюрист с сомнительным прошлым». Для них ты — вредный паразит на теле монархии, которого пора вытравить. Феликс уже видит себя спасителем престола, который вернет управление снабжением из твоих «грязных рук» в руки истинных дворян.

Юсуф Юнусов едва заметно усмехнулся, и в этой усмешке было больше угрозы, чем в обнаженном клинке.

— Истинные дворяне... — он выпустил струю дыма, глядя, как она растворяется в тяжелых складках штор. — Они забыли, Софи, что их родословные написаны на пергаменте, который я могу скупить целиком и пустить на растопку каминов. Феликс думает, что управляет историей, потому что его предки служили царям. Он не понимает, что сейчас правит тот, кому цари должны деньги.

Юнусов встал и подошел к зеркалу, поправляя галстук.

— Пусть англичане играют со своим «золотым мальчиком». Феликс — это фарфоровая кукла. Бьюкенен поставит её на полку, а когда она разобьется — даже не заметит осколков. Нам нужно показать Феликсу, что его «верность» стоит ровно столько, сколько я готов заплатить за его карточные долги в Ницце. Подготовь досье на его счета. Пора напомнить князю, что даже самая голубая кровь бессильна против красных чернил в банковской книге.

***

Вечер в Юсуповском дворце на Мойке.

Бал был в самом разгаре. Стены, украшенные подлинниками Рембрандта, содрогались от звуков вальса. Феликс Юсупов, в безупречном мундире Кавалергардского полка, принимал гостей с той томной грацией, которая скрывала его внутреннюю пустоту.

В углу танцевальной залы, под сенью огромной пальмы, он беседовал с капитаном Освальдом Рейнером — британским офицером, официально числившимся при миссии Красного Креста, а фактически — лучшим учеником Мэнсфилда.

— Князь, вы же понимаете, что этот человек — раковая опухоль на теле России, — вкрадчиво шептал Рейнер. — Он контролирует снабжение, он ссорит вас с союзниками. Пока он жив и властен, Англия не может доверять вашему правительству. Мы готовы поддержать... решительные шаги.

Феликс нервно коснулся сапфирового перстня на пальце.

— Решительные шаги — это риск, Освальд. Государь доверяет ему.

— Государь доверяет тем, кто платит. Мы дадим вам средства, чтобы перекупить верность гвардейских полков. Нам нужен переворот в Особом совещании. Вы — во главе, мы — за вашей спиной.

Юсуф и Софья вошли в зал в самый разгар этой беседы. Их появление было подобно удару колокола. Юсуф не был приглашен, но в Петрограде 1914-го года не было дверей, которые закрылись бы перед человеком, держащим ключи от военных кредитов.

— Князь, — Юсуф подошел к Феликсу, игнорируя Рейнера. — Прекрасный вечер. Но я бы посоветовал вам сменить поставщика хереса. Тот, что вы пьете сейчас, отдает английской горечью. Это дурно сказывается на пищеварении... и на долголетии.

Феликс побледнел. Рейнер попытался вмешаться, но Софья, вставшая между ними, одарила его таким взглядом, что британец невольно отступил.

— Юсуф Александрович, вы здесь незваный гость, — процедил Феликс.

— Я здесь как кредитор, Феликс Феликсович, — тихо ответил Юсуф, подходя к нему вплотную. — Я знаю о ваших долгах в Ницце, которые британцы так любезно погасили на прошлой неделе. И я знаю о «Совете верности». Послушайте мой совет: играть в заговоры с Бьюкененом — всё равно что играть в карты с шулером. Вы поставите на кон голову, а он заберет ваш дворец.

Юсуф повернулся к Рейнеру.

— Капитан, передайте Мэнсфилду: если я увижу еще одну попытку вовлечь членов императорской фамилии в финансовые махинации Лондона, я опубликую переписку вашего посла с вождями наших либералов. Это будет международный скандал, который похоронит вашу карьеру.

Выйдя на набережную Мойки, Юсуф глубоко вдохнул морозный воздух.

— Они начали действовать, Софи. Феликс — лишь пешка, но за ним стоят люди посерьезнее. Бьюкенен не остановится. Нам нужно нанести удар, который покажет им, кто на самом деле контролирует не только деньги, но и саму жизнь в этом городе.

— Что ты задумал? — Софья открыла дверцу машины.

— Мы устроим дефицит, — Юсуф посмотрел на темные окна дворца. — Завтра в Петрограде исчезнет сахар и мука. Пусть толпа, подстрекаемая моими людьми, придет к британскому посольству требовать хлеба. Пусть Бьюкенен объясняет голодным людям, почему британские кредиты не превращаются в калачи. Мы научим Англию уважать наши правила.


Глава 9. Мучной бунт

Петроград к декабрю 1914-го года окончательно утратил свой имперский лоск. Город превратился в серую, вечно голодную воронку, засасывающую в себя ресурсы и людей. Но Юсуф Юнусов знал: народный гнев — это не стихия, это топливо. И сегодня он собирался подбросить в этот огонь самую дорогую растопку.

— Ты уверена, Софи? — Юнусов стоял в своем кабинете, глядя на отчеты о движении эшелонов. — Мука придержана на запасных путях под Гатчиной?

— Все депеши перехвачены, — Софья медленно перелистывала сводки. — Официально — «заторы на путях из-за экстренных воинских перевозок». Фактически — продовольствие заперто в восьмидесяти вагонах, на которых стоят пломбы твоего консорциума. Петроград проснется без хлеба, Юсуф. И он будет искать виноватых.

Юнусов подошел к столу и разложил карту города.

— Виноваты должны быть не мы. Виноватыми должны стать те, кто обещал России «золотой дождь» из Лондона, а привез только снарядный голод и пустые прилавки. Мои агитаторы уже в очередях. Они знают, что шептать: «Англичанка гадит. Всё наше зерно уходит союзникам в уплату процентов по кредитам, пока мы грызем мерзлую корку».

***

Утро 10 декабря. Знаменская площадь.

Очередь у булочной Филиппова начала собираться еще в три часа ночи. К рассвету это была уже не очередь, а угрюмая, многотысячная толпа, от которой исходил густой пар и тяжелый запах немытых тел и холодного отчаяния. На Литейном и Невском тысячи женщин стояли в снежной каше, их лица были серыми, как небо над Невой.

Когда приказчик, трясясь от страха, вывесил на дверь табличку «Муки нет и не будет», тишина на мгновение стала абсолютной. А затем она взорвалась.

— Как это — нет?! — взвизгнула баба в рваном платке, ударяя кулаком в закрытую дверь. — Вчера говорили — везут! Дети со вчерашнего дня не ели!

— Так везут-то не нам! — из толпы вынырнул приземистый человек в рабочей кепке — один из «десятников» Юнусова. — Везут в порты, господа-товарищи! Посол английский наше зерно забирает, чтобы свои пузо греть в Лондоне, пока мы тут с голоду пухнем! В посольство надо идти, там вся правда! Там и хлеб наш, и золото наше, что Витте им сплавил!

Толпа, словно огромный, неповоротливый зверь, качнулась в сторону набережной. Гул тысяч голосов слился в одно слово: «Хлеба!».

Юсуф Юнусов наблюдал за этим из окна своего особняка на Английской набережной, прижимая к уху трубку телефона.

— Да, господин министр... — голос Юнусова был полон фальшивой тревоги. — Ситуация критическая. Полиция не справляется, казаки боятся рубить баб. Толпа идет к британскому посольству. Если с Бьюкененом что-то случится, Британия разорвет пакт. Мы останемся без союзников.

— Что нам делать, Юсуф Александрович?! — кричал в трубку министр внутренних дел. — Умоляю, сделайте что-нибудь!

— Есть только один выход. Передайте мне чрезвычайные полномочия по управлению Продовольственным комитетом. У меня есть резервы в Гатчине, которые я могу выбросить на рынок немедленно, в обход ваших бюрократических проволочек. Я успокою толпу хлебом, а не нагайками. Но мне нужен мандат, подписанный немедленно.

Пока министр метался в поисках пера, толпа уже достигла здания британского посольства. Окна звенели от булыжников, а на кованых решетках повисли обезумевшие люди. Сэр Джордж Бьюкенен, бледный как полотно, наблюдал из-за тяжелых штор, как его личный мир британского величия рассыпается под ударами русских кулаков.

В этот момент на площади появился открытый черный «Роллс-Ройс». В нем, в безупречном пальто с бобровым воротником, стоял Юсуф Юнусов. Он не прятался от толпы — он возвышался над ней.

— Тише! — его голос, усиленный рупором, перекрыл ярость площади. — Люди! Я только что получил приказ Государя! Вагоны с мукой в Гатчине вскрыты! С этого часа я, Юсуф Юнусов, лично отвечаю за каждый фунт хлеба в этом городе! Идите к складам на Садовой и Лиговке — там уже через час начнется раздача из моих личных запасов!

Толпа замерла. Слово «хлеб» подействовало как заклинание. Люди начали разворачиваться, оставляя в покое избитое посольство.

Через час Юнусов вошел в здание посольства через боковую дверь. Бьюкенен встретил его в вестибюле, заваленном осколками стекла. Его руки заметно дрожали.

— Вы... вы спасли нас, Юнусов, — прошептал посол. — Но я не дурак. Я знаю, кто пригнал их сюда и кто их увел.

— Я не спасал вас, сэр Джордж, — Юнусов снял перчатки, глядя на разбитые витражи. — Я просто показал вам, что бывает, когда вы пытаетесь играть в «Совет верности» за моей спиной. Теперь, когда я официально возглавил снабжение столицы, мы вернемся к нашему разговору о поставках стали. И на этот раз, — Юнусов подошел вплотную к Бьюкенену, — условия буду диктовать я. И если я услышу еще раз фамилию «Юсупов» в контексте ваших интриг... в следующий раз я приеду на полчаса позже.


Глава 10. Распутинский узел

Петроград в декабре 1914-го напоминал старую гадалку: под парчой и соболями — немытое тело, а в глазах — страх перед тем, что карты больше не врут. Но для Юсуфа Юнусова город был всего лишь механизмом, который внезапно начал давать сбои. Сбои эти пахли не ржавчиной, а ладаном и дешевым дегтем.

— Он — вирус, Юсуф, — Софья стояла у камина, наблюдая, как огонь пожирает очередную порцию донесений. — Твои эшелоны с сахаром стоят под Лугой, потому что Императрица лично распорядилась пропустить вперед состав с «подарками для сирот», который курирует Григорий. В этих вагонах вместо подарков — контрабандный спирт и немецкие медикаменты, купленные по тройной цене.

Юнусов сидел в кресле, медленно перебирая четки из черного агата. Каждый щелчок камня о камень был похож на взвод курка.

— Александра Федоровна верит, что через этого мужика с ней говорит провидение. Но я вижу за этим провидением обычную лавочную жадность. Распутин начал торговать «божьей волей» в промышленных масштабах. Вчера он убедил Её Величество, что мои проверки на Обуховском заводе оскорбляют «дух народного единства». Он выбивает из-под нас опору, Софи.

— Его нельзя просто купить, как штабс-капитана, — Софья обернулась, и отблеск пламени сделал её лицо жестким. — Он берет деньги, но не признает долгов. Он считает себя выше векселей.

— Никто не выше векселей, если они написаны кровью, — Юнусов встал и набросил на плечи тяжелое пальто. — Пора навестить это «святое место» на Гороховой. Приготовь машину. И пусть Лебедев будет в тени. Мне не нужна охрана внутри, но мне нужна уверенность, что оттуда я выйду.

Квартира на Гороховой улице.

Запах в подъезде был такой, что Юнусов невольно коснулся платком губ: смесь кошачьей мочи, кислых щей и дорогого ладана. Просители — от дам в шелках до оборванных просителей из провинции — заполнили лестницу, превратив её в живую очередь за надеждой. Юнусов шел сквозь них, не глядя по сторонам, и люди невольно расступались, чувствуя исходящий от него холод истинной власти.

Внутри квартиры царил полумрак. Распутин сидел на кухне за некрашеным столом. Перед ним стояла начатая бутылка мадеры и тарелка с соленой рыбой. Он поднял голову, и Юнусов на мгновение замер под тяжестью его взгляда. Это были не глаза человека — это были два глубоких, темных колодца, в которых плескалось что-то древнее и недоброе.

— Зашел-таки, — Распутин усмехнулся, обнажая темные зубы. Голос его был густым, как патока. — Хлебный князь пожаловал. Чую, за версту чую — железом от тебя пахнет, Юсуфка. Холодным железом.

Юнусов отодвинул ногой табурет и сел напротив, не снимая перчаток.

— Григорий Ефимович, давайте без присказок. У нас война. Мои эшелоны стоят, потому что вы шепчете Матушке о «милосердии», которое на поверку оказывается обычным воровством ваших протеже.

Распутин расхохотался, его борода затряслась, а из угла рта потекла капля вина.

— Воровство... — он вытер губы рукавом. — Ты о земном печешься, милый. А я о душе. Матушка плачет, говорит — Юнусов сух, как сухарь прошлогодний. В нем Бога нет, только золото блестит. А народ — он ласки просит. Ты склады-то приоткрой, поделись с людьми божьими. Глядишь, и на небесах тебе зачтется.

— На небесах принимают только чистые души, Григорий, а вы предлагаете мне торговать пропусками в рай для мародеров, — Юнусов подался вперед, и его голос стал похож на шелест стали. — Вчера по вашему звонку был назначен новый начальник снабжения Северо-Западного фронта. Человек, который три года назад бежал из Одессы с казенной кассой. Вы думаете, я не знаю цену вашей «благодати»?

Распутин перестал смеяться. Его лицо мгновенно изменилось, став хищным и сосредоточенным.

— Ты на меня не кричи, золотой человек. Я тут поставлен дух беречь. А ты — временно. Сегодня ты в фаворе, а завтра — в кандалах, если я Матушке скажу, что ты против Бога идешь.

— Против Бога я не иду, я иду против дураков, — Юнусов медленно положил на стол запечатанный конверт. — Внутри — пятьдесят тысяч рублей. На нужды ваших «бедных странников». И еще один лист — копия отчета полковника Арсеньева о ваших шведских сделках. Если завтра мои эшелоны не тронутся в сторону фронта, этот отчет будет на столе у Великого князя Николая Николаевича. Он не любит «старцев», Григорий. Он любит виселицы. И никакая Александра Федоровна вас не успеет снять с петли.

Распутин долго смотрел на конверт. Его пальцы, грязные и узловатые, потянулись к деньгам, но глаза всё еще буравили Юнусова.

— Взял-таки за горло... — прошипел «старец». — Силен ты, Юсуфка. Ох, силен. Но помни: я — корень этой земли, а ты — пыль на ней. Пыль ветер сдует, а корень останется.

— Посмотрим, чьи корни глубже, — Юнусов встал. — Жду зеленый свет на путях к полуночи. Если нет — Арсеньев получит депешу.

Выйдя на морозный воздух, Юнусов почувствовал, как внутри всё дрожит от брезгливости. Софья ждала в машине.

— Как прошло? — спросила она, когда «Роллс-Ройс» тронулся с места.

— Он взял деньги. Но это не конец. Мы не завязали узел, мы просто накинули петлю на этого медведя. Он будет мстить через Александру. Софи, нам нужно перехватить переписку Царицы со «старцем». Всё, что он ей пишет, должно сначала попадать к тебе. Если мы не сможем его устранить, мы будем редактировать его «божью волю».

Юнусов посмотрел в окно на темные громады домов.

—Теперь у нас есть враг, которого нельзя победить пулей, но которого можно задушить его собственным влиянием. Едем в Ставку. Пора напомнить Арсеньеву, что у нас общие цели.


Глава 11. Ставка на прорыв

Февраль 1915 года выдался в Карпатах не по-зимнему сырым и липким. Снег, перемешанный с густой черной грязью, хлюпал под сапогами тысяч солдат, шедших в бесконечные атаки на обледенелые склоны. Пока в петроградских салонах обсуждали блестящие перспективы весеннего наступления, здесь, на передовой, пахло не славой, а йодоформом, мокрыми шинелями и разлагающейся плотью.

Юсуф Юнусов прибыл на фронт в личном вагоне, который на фоне разбитых теплушек и санитарных поездов выглядел как инопланетный корабль. Ему было необходимо увидеть этот хаос своими глазами — не из отчетов интендантов, а вживую, в самой гуще «железного жома».

— Ты видишь это, Софи? — Юнусов стоял на подножке вагона, глядя на бесконечную колонну раненых, тянущуюся вдоль путей. — Это не война. Это неконтролируемый расход человеческого ресурса при полном отсутствии амортизации.

Софья, одетая в строгое серое пальто с меховой оторочкой, вышла следом. Её лицо было бледным, но спокойным. В руках она сжимала кожаный планшет с последними сводками.

— Снарядный голод здесь ощущается острее, чем в Ставке, Юсуф. Артиллеристы плачут — им выдают по три снаряда на орудие в день. А немцы перепахивают наши окопы каждые пятнадцать минут. Генералы требуют мяса, потому что у них нет свинца.

К вагону, разбрызгивая грязь, подкатил штабной «Руссо-Балт». Из него вышел полковник Арсеньев. Он выглядел осунувшимся, его глаза провалились от хронической бессонницы, а мундир, некогда безупречный, был заляпан пятнами засохшей глины.

— Юсуф Александрович, — Арсеньев даже не отдал честь, он лишь сухо кивнул. — Зачем вы здесь? Это не место для банковских расчетов. Здесь убивают быстро и без предупреждения.

— Я здесь, чтобы проверить, почему мои деньги превращаются в пыль раньше, чем достигают передовой, полковник, — Юнусов спустился на землю, его лакированные сапоги мгновенно утонули в жиже. Он даже не поморщился. — Я оплатил сто тысяч снарядов для этого участка фронта. Где они?

Арсеньев горько усмехнулся.

— Они в отчетах генерала Игнатьева, Юнусов. А на деле — застряли на узловой станции в сорока верстах отсюда. Там затор, неразбериха, а половина путей размыта. И самое интересное — эшелоны с вашими снарядами почему-то пропускают вперед составы с фуражом для кавалерии великого князя. Лошадям нужно сено, а людям — патроны. Угадайте, чей приказ выполняется первым?

— Николай Николаевич всё еще играет в Наполеона, — Юнусов сжал набалдашник трости. — Софи, свяжись с нашими людьми на узле. Если через три часа снаряды не тронутся — пусть Лебедев пустит под откос тот самый фураж. Мне плевать на княжеских лошадей.

— Вы провоцируете бунт в Ставке, — предостерег Арсеньев, подходя ближе. — Великий князь и так ищет повод, чтобы отстранить вас. Если вы начнете распоряжаться на путях как хозяин...

— Я и есть хозяин, полковник. Потому что без моих гарантий эти поезда вообще бы не вышли из Петрограда. Поехали. Я хочу видеть этот «затор».

Узловая станция «Чарна». Полночь.

Станция напоминала филиал ада. Под тусклыми фонарями метались тени, крики срывались на хрип, а пар от паровозов окутывал всё непроглядной пеленой. В центре этого хаоса стоял грузный человек в генеральских погонах — генерал-майор Игнатьев, тот самый «снабженец» из Барановичей. Он что-то яростно доказывал офицеру-путейцу, размахивая наганом.

— Я сказал — сначала сено! — орал Игнатьев. — У меня приказ из штаба фронта! Кавалерия должна нанести удар на рассвете!

Юнусов вышел из тени, его фигура в длинном пальто казалась черным провалом в тумане.

— Генерал, кавалерия без артиллерийской поддержки станет просто горой конского мяса через пять минут после начала атаки. Вы это понимаете?

Игнатьев обернулся, его лицо побагровело.

— Опять вы, Юнусов! Вы лезете не в свое дело! Это военная операция!

— Это не операция, это преступление, — Юнусов подошел вплотную к генералу. Арсеньев стоял чуть позади, держа руку на кобуре. — Я знаю, что за этот «фуражный приоритет» вы получили пятьдесят тысяч от интендантства. Это те самые деньги, которые должны были пойти на ремонт этих путей.

— Ложь! — выдохнул Игнатьев, но в его глазах замелькал животный страх.

— Софи, покажи генералу копию его счета в моем швейцарском филиале, — не оборачиваясь, произнес Юнусов. — Вы совершили одну большую ошибку, Игнатьев: вы храните украденные у меня деньги в моем же банке.

Софья протянула лист бумаги. Игнатьев взглянул на него, и наган в его руке заметно задрожал.

— Теперь слушайте меня внимательно, — голос Юнусова стал тихим и вибрирующим. — Сейчас вы отдаете приказ отцепить вагоны с фуражом. Мои рабочие, которые приехали со мной, переведут стрелки. Снаряды пойдут первыми. А вы... вы напишете рапорт об отставке по болезни. Сегодня же. Если через час составы не уйдут — полковник Арсеньев арестует вас за государственную измену. Полковник, вы ведь не откажете себе в удовольствии исполнить закон?

Арсеньев посмотрел на Игнатьева с нескрываемым отвращением.

— С превеликим удовольствием, Юсуф Александрович.

***

К рассвету эшелоны со снарядами ушли на передовую. Юнусов стоял на перроне, глядя, как гаснут огни уходящих поездов.

— Ты спас фронт, — Софья подошла к нему, поправляя воротник его пальто.

— Я спас свою инвестицию, Софи. Но Игнатьев был лишь пешкой. Николай Николаевич не простит мне этого унижения. Мы объявили войну генералитету прямо здесь, в грязи Карпат. Теперь они будут бить всерьез.

Юнусов обернулся к Арсеньеву.

— Полковник, теперь вы понимаете, почему я не доверяю вашему Генштабу? Они готовы погубить тысячи жизней ради сена для княжеских коней и цифр в личных счетах.

— Понимаю, — Арсеньев смотрел на восток, где уже занималась бледная, холодная заря. — Но я также понимаю, что вы, Юнусов, опаснее немцев. Потому что вы купили эту армию, и теперь она воюет не за Царя, а за вашу прибыль.

— Она воюет за то, чтобы у неё был шанс выжить, — отрезал Юнусов. — Возвращаемся в вагон. Нам нужно подготовиться к ответному удару из Барановичей. Николай Николаевич попытается обвинить меня в самоуправстве перед Государем. Нам нужно, чтобы Витте уже завтра был в Царском Селе с доказательствами предательства Игнатьева.


Глава 12. Тень в Гатчине

Пока Юсуф Юнусов вяз в карпатской грязи, отвоевывая у бездарных генералов право на поставку снарядов, Петроград начал замерзать в предчувствии новой интриги. Февральская стужа сковала Неву, а в Гатчинском и Александровском дворцах воздух стал настолько густым от подозрений, что, казалось, его можно резать ножом.

Софья вернулась в столицу на два дня раньше Юсуфа. Ей нужно было проверить «Линию контроля», которая в отсутствие хозяина начала вибрировать, как натянутая струна. Донесения её «ласточек» из окружения Императрицы складывались в пугающую картину: британцы, уязвленные «мучным бунтом», решили сменить тактику. Они больше не били в лоб — они заходили со стороны «святости».

— Они сошлись, — Вера встретила Софью в конспиративной квартире на Фонтанке. Вид у «ласточки» был встревоженный, на бледном лице застыли тени бессонных ночей. — Феликс Юсупов и капитан Рейнер трижды посещали Гороховую.

Софья медленно сняла перчатки, согревая руки у камина.

— Феликс и Распутин? Лед и пламя. Трудно представить более странный союз. О чем они говорили?

— Григорий начал внушать Матушке, что Юнусов — «зверь из бездны», который под видом помощи армии крадет волю Государя. А Феликс... Феликс обещает «старцу» вечное покровительство своего рода и золотые горы для сибирских монастырей, если тот поможет убедить Александру Федоровну лишить Юсуфа мандата на снабжение.

Софья прищурилась, глядя на пляшущие языки пламени.

— Британец Рейнер — умный кукловод. Он понял, что Распутина нельзя перекупить деньгами Юнусова, потому что Григорию нужно не просто золото, ему нужно признание его исключительности. Феликс дает ему это признание, принимая его в лучших залах Мойки. Это удар в самое сердце нашей системы, Вера.
Гатчина. Малый дворец. Полночь.

В покоях фрейлины Вырубовой было душно от запаха ладана и тяжелых духов. Анна Вырубова, преданная тень Императрицы, сидела на кушетке, слушая вкрадчивый голос Феликса Юсупова. В углу, в тени, притаился Григорий Распутин. Он не сводил своих тяжелых, горящих глаз с князя, словно проверял его на излом.

— Вы же видите, Анна Александровна, — Феликс говорил негромко, его голос был полон аристократической скорби. — Юнусов превратил войну в свою лавку. Государь не знает правды. Юнусов подкупает министров, он диктует условия Ставке. Это не служение, это узурпация. Британия готова дать нам новые займы без этих кабальных условий, но только если делами будет управлять человек с честью, а не с бухгалтерской книгой вместо души.

— Матушка сомневается, — прошептала Вырубова, теребя платок. — Она боится, что без Юнусова пушки замолчат совсем.

Распутин вдруг подался вперед, и его грубый, хриплый голос заставил всех вздрогнуть.

— Замолчат, говоришь? Бог — он не в пушках, Аня. Бог в правде. А правда у Юнусова кривая, золотом обмазанная. Гнать его надо, пока он всё Царство под себя не подмял. Феликс — он свой, он по совести говорит. Нам с ним по пути, Матушке так и скажи.

Софья, наблюдавшая за этой сценой через скрытую систему зеркал, установленную её мастерами в смежной комнате еще полгода назад, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была «Кровавая сделка» наоборот. Британия через Распутина и Юсупова готовила юридическое убийство Юнусова.

— Пора вмешаться, — прошептала она самой себе.

Она вышла из дворца через служебный ход, где её ждал автомобиль.

— К Витте, — бросила она водителю. — Немедленно.

Сергей Юльевич принял её в халате, посреди своего кабинета, заваленного мемуарами.

— Софья Александровна? В такой час? Юсуф попал в беду?

— Хуже, Сергей Юльевич. Империя попала в беду. Юсупов и Распутин под диктовку Лондона готовят указ об аннулировании полномочий Юсуфа. Если завтра утром вы не будете в Гатчине с доказательствами того, что Юсуповские счета в Англии пополняются из секретных фондов британской разведки — послезавтра мы все окажемся в Петропавловской крепости.

Витте побледнел.

— Но у меня нет таких доказательств!

Софья положила на стол тонкую папку, которую Вера выкрала из сейфа Рейнера всего три часа назад.

— Теперь есть. Здесь списки траншей из Лондона на счета Феликса Феликсовича. И подписи Рейнера. Идите к Государю. Не к Александре, а к Николаю. Скажите ему, что его «друзья» продают Россию за фунты стерлингов. Юсуф в Карпатах спасает фронт, пока за его спиной делят его шкуру.

Витте долго смотрел на папку, затем поднял глаза на Софью.

— Вы понимаете, что мы объявляем войну не только Юсупову, но и всей британской миссии?

— Война уже объявлена, граф. Мы просто решили, что пленных брать не будем.


Глава 13. Распутинский счет

Юсуф вернулся из Карпат другим человеком. Фронтовая грязь, казалось, въелась не только в поры его дорожного пальто, но и в саму душу. Он больше не походил на светского льва, играющего в банкира; теперь это был хищник, который долго выслеживал добычу в мерзлых лесах и, наконец, вернулся в город, чтобы вонзить клыки в горло тех, кто мешал ему дышать.

В особняке на Английской набережной его ждала тишина, прерываемая лишь сухим треском поленьев в камине. Софья встретила его в малой гостиной. На ней было платье цвета грозового неба, а на столе перед ней лежали не отчеты о прибылях, а папки с грифом «Секретно. Охранное отделение».

— Ты пахнешь порохом и смертью, Юсуф, — тихо произнесла она, подавая ему бокал тяжелого, как кровь, хереса. — Но здесь, в Петрограде, пахнет куда хуже. Здесь пахнет предательством, замешанным на святости.

Юнусов пригубил вино, не снимая перчаток. Его взгляд, устремленный в пламя, был неподвижен.

— Феликс и Григорий... — он произнес эти имена так, словно сплевывал песок. — Союз ангела с пустыми глазами и мужика с немытыми руками. Они думают, что если они заперлись в Гатчине под юбкой у Александры, то я не достану их там? Софи, расскажи мне о «сделке». Я хочу знать каждое слово, которое этот святоша нашептал Императрице.

Софья подошла к столу, её пальцы скользнули по бумаге.

— Распутин убедил Матушку, что твоё золото — это проклятие. Он говорит ей, что Наследник болеет, потому что «чужак Юнусов» пьет соки из земли русской. Александра в ужасе. Она не видит в тебе спасителя снабжения, она видит в тебе антихриста, который купил её мужа. А Феликс... Феликс играет роль благородного рыцаря, который готов «очистить престол от скверны капитала» на британские деньги.

Юнусов медленно поставил бокал. Хрусталь звякнул о мрамор стола с пугающей отчетливостью.

— Значит, мы переходим к аудиту душ, Софи. Раз они выбрали мистику, мы дадим им реальность. Такую грязную и осязаемую, что её нельзя будет залить ладаном.

***

Ночь в ресторане «Яр».

Заведение на окраине города гудело, как растревоженный улей. Цыганский хор надрывался в неистовом танце, скрипки плакали о несбывшемся, а в отдельном кабинете, заставленном бутылками мадеры, вершилась «божья правда». Распутин, с растрепанной бородой и масляными глазами, сидел в окружении своих «поклонниц» — дам из высшего света, которые ловили каждое его слово, как откровение.

Юнусов наблюдал за этим через потайную дверь для прислуги. Рядом с ним стоял Лебедев, его начальник службы безопасности, держа наготове портативный аппарат для магниевой вспышки.

— Сейчас, — шепнул Юнусов.

Дверь распахнулась. Распутин, только что опрокинувший в себя очередной бокал, замер с куском севрюги в руке. Вспышка магния на мгновение превратила кабинет в ослепительно белую комнату пыток. Ослепленный Григорий вскочил, опрокидывая стол. Звон разбитого стекла, визг дам и тяжелое дыхание «старца» слились в один аккорд.

— Что это?! Кто смел?! — взревел Распутин, шаря руками в воздухе.

Юнусов вышел из тени. Он выглядел как карающий ангел в безупречном фраке.

— Это реальность, Григорий Ефимович. Ваша святость, запечатленная на пластинах фирмы «Кодак». Завтра эти снимки — где вы в объятиях жены камергера и с бутылкой, украденной из погребов дворца — лягут на стол не Матушке, а тем, кто еще верит в вашу непогрешимость.

Распутин тяжело дышал, его лицо перекосилось от ненависти.

— Юсуфка... бес ты золотой... Не возьмешь меня этим! Матушка мне всё простит, я — её утешение!

— Матушка простит грехи плоти, — Юнусов подошел ближе, игнорируя запах пота и вина. — Но она не простит измены. В этой папке — копии твоих писем Керженцеву. Тех самых, где ты обещаешь «устроить тишину на заводах» в обмен на подношения из Стокгольма. Это не грех, Григорий. Это виселица. Арсеньев в Ставке уже точит топор.

Распутин внезапно затих. Его глаза снова стали глубокими и страшными.

— Ты думаешь, бумажками меня свалишь? Я корень, Юсуфка. Я корень! Коли я засохну — и Царство рухнет. Матушка это знает. Она за меня любого в пыль сотрет. И тебя, и твое золото.

— Тогда проверим, — Юнусов повернулся к выходу. — Софи, завтра же — во все газеты. Под заголовком «Похождения святого черта». И отправь курьера к Вырубовой. Пусть она увидит эти снимки первой. Пусть почувствует, как пахнет её «спаситель».

***

Гатчина. Три часа спустя.
Юнусов не учел одного — Распутин обладал звериным чутьем на опасность. Опередив курьеров, он бросился в Гатчину. Когда Юсуф и Софья еще обсуждали детали газетного залпа, Григорий уже лежал в ногах у Александры Федоровны, заходясь в истерическом плаче.

— Матушка! Видение было! — вопил он, разрывая на груди рубаху. — Черный человек с глазами-угольями, Юнусов-искуситель, хочет нас разлучить! Он картинки дьявольские малюет, чтобы меня опозорить, чтобы тебя, голубица, лишить защиты божьей! Коли он останется — Алешенька не встанет! Смерть он несет, смерть золотую!

Императрица, бледная как мрамор, сжимала в руках крест. Она не слушала доводов разума, она слушала голос своего страха.

— Ники! — закричала она вошедшему Николаю II. — Либо этот человек, этот Юнусов, исчезнет из нашей жизни сегодня же, либо я не ручаюсь за свой рассудок! Он мучает Нашего Друга! Он мучает меня!

Николай II, раздавленный этим напором, посмотрел на Трепова.

— Передайте Юнусову... — его голос сорвался. — Пусть он... пусть он уедет. На время. В свое имение. Или в Париж. Я не могу больше... я не могу видеть её такой.


Глава 14. Теневой диктатор

Юсуф покинул Английскую набережную официально, под прицелом фотокамер и под радостное улюлюканье «черносотенных» газет. Но он не уехал в имение. Он перебрался в неприметный доходный дом на Васильевском острове, который Софья превратила в настоящий центр управления империей.

— Они думают, что я ушел, Софи, — Юсуф стоял у окна, глядя на дымящие трубы заводов, которые всё еще подчинялись его приказам по тайному телеграфу. — Они думают, что если «черный демон» скрылся с глаз Императрицы, то наступит благодать.

Он повернулся к Горчакову, который принес сводки о поставках.

— Максим, с завтрашнего дня — режим «тихого саботажа». Официально — нехватка паровозных бригад из-за гриппа. Фактически — ни один вагон с мукой не должен пересечь границу губернии без моей личной печати.

— Город начнет голодать через три дня, Юсуф Александрович, — прошептал Горчаков. — Нас же проклянут.

— Нас не проклянут, потому что нас здесь «нет», — отрезал Юсуф. — Проклинать будут Продовольственный комитет и Распутина, который обещал Матушке «божье изобилие». Пусть Александра Федоровна кормит Петроград молитвами своего «Друга». Посмотрим, насколько хватит их святости, когда толпа начнет бить стекла в Зимнем.

Софья вошла в комнату, держа в руках перехваченную шифровку.

— Британцы засуетились, Юсуф. Рейнер понял, что твоя опала — это ловушка. Они боятся, что ты обрушишь фронт, чтобы доказать свою силу. Мэнсфилд дал приказ: найти Юнусова и любой ценой вернуть его к управлению, но на условиях Лондона.

Юсуф рассмеялся, и в этом смехе было больше холода, чем в невском льду.

— Они придут ко мне сами. И Феликс, и Бьюкенен, и, возможно, даже сам Николай. Но я не вернусь, пока Распутин не будет вычеркнут из списка живых. Я не могу строить заводы на зыбучем песке его пророчеств.

Он подошел к Софье и коснулся её щеки.

— Готовь «Линию контроля». Нам нужно знать точную дату, когда Феликс решит стать героем. Мы не будем убивать Григория. Мы позволим аристократам совершить это преступление, а сами заберем плоды.

***

Петроград без Юнусова продержался ровно семьдесят два часа. К исходу третьего дня город начал напоминать больного, у которого внезапно пережали сонную артерию. Юсуф, официально пребывающий в «бессрочном отпуске по болезни» в своем имении, на самом деле заперся в конспиративной квартире на Васильевском острове. Здесь, среди простых обоев и запаха дешевого керосина, он развернул штаб, который обладал большей властью, чем все министерства на Дворцовой площади.

— Смотри, Софи, как рушится их иллюзия порядка, — Юнусов стоял у окна, наблюдая за темным силуэтом моста Лейтенанта Шмидта. — Императрица думала, что государством можно управлять при помощи молитв и «святых советов». Теперь она увидит, чего стоит молитва против пустого желудка.

Софья, склонившись над картой железнодорожных узлов, отмечала красными крестами замершие эшелоны.

— В Петрограде осталось муки на два дня. Сахар исчез вовсе. На Николаевском вокзале стоят три состава с углем, но машинисты внезапно «заболели», а ключи от стрелок потеряны. Твои люди работают безупречно, Юсуф. Город погружается во тьму, и в этой тьме уже слышен скрежет зубовный.

Юнусов медленно раскурил сигару. Огонек вспыхнул, на мгновение осветив его лицо — осунувшееся, с резкими тенями, делавшими его похожим на инквизитора.

— В «Ведомостях» сегодня написали, что новый глава продовольственного комитета, ставленник Распутина, приказал молиться о «ниспослании хлеба». Глупец. Хлеб не падает с неба, он приходит по рельсам, которые я смазал своим золотом. Если завтра в Гатчине не поймут, что без меня их «святой рай» превратится в ад — я прикажу остановить водопровод.

В дверь коротко постучали. Это был Максим Горчаков. Он выглядел бледным, его руки дрожали, когда он выкладывал на стол пачку экстренных депеш.

— Юсуф Александрович, на заводах началось... На Путиловском рабочие вышли из цехов. Требуют не прибавок, а хлеба. Полиция боится заходить в кварталы. А из Ставки пришла шифровка: Арсеньев требует вашего немедленного появления. Он пишет, что фронт встанет через сорок восемь часов, так как заводы перестали отгружать снаряды.

Юнусов даже не взглянул на бумаги.

— Пусть Арсеньев пишет хоть самому Богу. Пока Николай II не пришлет мне лично письмо с извинениями и не подпишет указ об изоляции «старца» от государственных дел — я буду болен. Тяжело и безнадежно.

***

Гатчина. Александровский дворец.

Атмосфера в покоях Александры Федоровны была близка к истерике. Царица металась по комнате, прижимая к груди портрет Наследника.

— Ники, ты должен что-то сделать! В городе бунты! Наш Друг говорит, что это происки дьявола, но почему полиция ничего не делает? Где мука? Где уголь?

Николай II, постаревший на десять лет за эти три дня, сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним лежал рапорт Трепова, из которого следовало, что все нити управления экономикой ведут в пустоту. Юнусов исчез, и вместе с ним исчезла жизнь в механизме империи.

— Аликс, — глухо произнес он. — Трепов говорит, что только Юнусов может договориться с банками и синдикатами. Они не слушают никого другого. Весь хлеб в Гатчине заблокирован по его секретным приказам, которые мы даже не можем найти. Он завязал всё на себя, и теперь... либо мы возвращаем его, либо завтра толпа разнесет Зимний.

— Нет! — закричала Александра. — Это значит признать победу антихриста над Старцем! Григорий говорит, что Юнусов хочет нашей гибели!

В этот момент в кабинет вошел граф Бенкендорф.

— Ваше Величество, у входа — делегация от британского посольства. Сэр Джордж Бьюкенен требует аудиенции. Он утверждает, что если порядок не будет восстановлен к утру, Британия объявит о финансовой несостоятельности России и прекратит всякую поддержку фронта. Они... они требуют возвращения Юнусова.

Это был мат в три хода. Юнусов, сидя на своей конспиративной квартире, заставил мировые державы работать на себя.

— Пишите, — Николай II сорвался на шепот, обращаясь к секретарю. — Пишите Юнусову. Я... я прошу его вернуться. Немедленно. На любых условиях.

***

Юсуповский дворец на Мойке.

Феликс Юсупов и капитан Рейнер сидели в курительной комнате. Феликс нервно сжимал бокал с коньяком.

— Он переиграл нас, Освальд. Мы думали, что Распутин — это козырь, но Юнусов просто сжег всю колоду. Город бунтует, а мы кажемся всем виновниками этого хаоса.

Рейнер холодно посмотрел на князя.

— Юнусов слишком опасен, Феликс. Он доказал, что он сильнее Императора. Теперь у нас не осталось выбора. Мирным путем его не убрать. Значит, нам нужно убрать того, на кого он опирается в своей интриге.

— Ты хочешь убить Юнусова? — ахнул Феликс.

— Нет, — Рейнер прищурился. — Если мы убьем Юнусова, Британия потеряет банкира. Мы убьем Распутина. Без него Юнусову некого будет шантажировать, и Царица потеряет свой щит. Мы столкнем их лбами так, чтобы они уничтожили друг друга. И сделаете это вы, Феликс. Герой, спасший Матушку от «влияния сатаны».


Глава 15. Британский капкан

Петроград встретил Юнусова не как изгнанника, а как мессию, от чьего кивка зависел завтрашний завтрак империи. В день его официального возвращения на путях под Гатчиной чудесным образом «нашлись» затерянные ключи от стрелок, и первые эшелоны с мукой, тяжело отдуваясь паром, поползли к замершим хлебозаводам. Юсуф вернулся в свой особняк на Английской набережной с холодным триумфом в сердце, но тишина, встретившая его в пустом вестибюле, была слишком глубокой.

— Софи? — позвал он, сбрасывая на руки дворецкому тяжелую шубу.

Ответом был лишь сухой кашель старого слуги и приглушенный плач из глубины коридора. Юнусов взлетел по мраморной лестнице, перепрыгивая через две ступени. Дверь в малую гостиную была распахнута.

Там, на персидском ковре, привалившись к креслу, сидел капитан Лебедев. Его лицо было залито кровью, а левая рука безжизненно висела, перебитая пулей. Рядом на полу валялся пустой магазин от «Маузера».

— Юсуф Александрович... — прохрипел Лебедев, пытаясь встать. — Простите... Их было шестеро. Профессионалы. Не наши. Английская школа...

Юнусов замер, и его лицо в одно мгновение превратилось в маску из белого гранита.

— Где она?

— Увезли. В сторону порта. Черный моторный катер ждал у Николаевского моста. Я успел зацепить одного, но...

Юнусов не дослушал. Он медленно подошел к столу, на котором в луже пролитого чая лежала визитная карточка с золотым тиснением британского посольства. На обороте карандашом было начертано одно слово: «Обмен».

Это был не просто захват заложницы. Мэнсфилд Смит-Камминг, через своего верного пса Рейнера, нанес удар в единственное место, где у Юсуфа Юнусова не было брони — в его привязанность к женщине, ставшей его тенью и совестью. Британия требовала не просто возврата влияния, она требовала капитуляции.

Через час Юнусов уже входил в здание британского посольства. На этот раз он не вызывал полицию и не подгонял толпу. Он пришел один. Но в его кармане лежала не чековая книжка, а ультиматум, который мог превратить всю союзническую коалицию в пыль.

Капитан Рейнер встретил его в библиотеке. Англичанин был безупречен, он медленно потягивал виски, стоя у камина.

— Вы быстро приехали, Юсуф Александрович. Любовь — это такая трогательная слабость для человека вашего масштаба.

— Где Софья? — Юнусов даже не взглянул на предложенное кресло. Его голос был тихим, как шелест змеи в сухой траве.

— В безопасности. На одном из британских судов в Кронштадте. Под юрисдикцией Его Величества. Она вернется к вам, как только вы подпишете отказ от контроля над Продовольственным комитетом и передадите нам списки ваших агентов в Лондоне. Мы знаем, что вы купили половину нашего Адмиралтейства, Юнусов. Пора возвращать долги.

Юнусов подошел к Рейнеру вплотную. Британец был выше, но сейчас он чувствовал себя так, будто на него надвигается ледник.

— Послушайте меня, Рейнер, — Юнусов посмотрел ему прямо в глаза. — Вы думаете, что захватили Софью. Но вы всего лишь открыли ящик Пандоры. У меня есть «Книга Долгов». В ней записано, что ваш посол Бьюкенен лично спонсировал заговор против Государя еще в девятьсот пятом году. У меня есть доказательства того, что ваши «ласточки» в Берлине передают немцам данные о наших передвижениях, чтобы война длилась дольше и истощила Россию.

Юнусов достал из кармана часы и щелкнул крышкой.

— Сейчас девятнадцать ноль-ноль. Если через два часа Софья не войдет в двери моего особняка, я отправлю эти документы лично Николаю II. А копии — в германский Генштаб. Вы хотите войны на два фронта, капитан? Вы хотите, чтобы Россия завтра же заключила сепаратный мир с Вильгельмом, узнав о вашем предательстве?

— Вы блефуете, — Рейнер побледнел, рука с бокалом заметно дрогнула. — Николай вам не поверит.

— Он не поверит мне. Он поверит фактам. А факты у меня такие, что Британия станет для него врагом номер один. И тогда ваше посольство не просто забросают камнями — его сожгут вместе с вами. Выбирайте, Освальд. Жизнь одного банкира или крах вашей великой Британской империи.

Тишина в библиотеке стала невыносимой. Слышно было, как трещат поленья и как капает воск с массивных свечей. Рейнер понимал: Юнусов не блефует. Этот человек готов был сжечь мир, чтобы спасти свою женщину.

— Она будет дома к девяти, — процедил Рейнер, швыряя бокал в камин. — Но знайте, Юнусов: с этого момента мы больше не играем в политику. Это личная война.

— Она всегда была личной, Освальд, — Юнусов повернулся к выходу. — Просто вы только что это поняли.

***

Юнусов стоял на пороге своего дома, когда к подъезду подкатил закрытый экипаж. Из него вышла Софья. Её лицо было бледным, на запястьях краснели следы от веревок, но взгляд оставался твердым. Она подошла к нему и просто положила голову ему на грудь.

— Они проиграли, Юсуф? — прошептала она.

— Они подписали себе смертный приговор, Софи. Теперь я не просто лишу их влияния. Я уничтожу их присутствие в этой стране. Мы начинаем операцию по Распутину. Рейнер хочет использовать Юсупова? Что ж, мы поможем Феликсу совершить это убийство, но сделаем его так, чтобы кровь «старца» навсегда запятнала британский флаг.


Глава 16. Ночь на Мойке. Финал Старца

Декабрь 1916 года в Петрограде выдался лютым. Мороз сковал Неву, превратив её в мертвую ледяную дорогу, а ветер, гулявший по проспектам, казался дыханием самой смерти. Город замер в ожидании чего-то неизбежного и жуткого. Юсуф Юнусов знал: часы империи сочтены, и маятник уже занесен для последнего удара.

— Феликс готов, — Софья вошла в кабинет, кутаясь в теплую шаль. Её запястья, еще хранившие следы британских веревок, белели в полумраке. — Рейнер передал ему яд и обещал «поддержку посольства». Юсупов верит, что он спасает престол. Он не понимает, что он — всего лишь палец, который нажмет на спуск, подставленный англичанами.

Юнусов стоял у стола, на котором лежала детальная схема Юсуповского дворца на Мойке.

— Британия хочет убрать Распутина, чтобы лишить Царицу воли и поставить во главе правительства своего человека. Но они забыли, Софи, что Григорий — это не просто мужик. Это символ. И если символ умрет от английского яда в доме русского князя, это станет началом конца для всех.

Юнусов взял со стола тяжелый «Маузер» и проверил обойму.

— Мы не будем мешать Феликсу. Но мы сделаем так, чтобы в эту ночь правда принадлежала нам. Лебедев со своими людьми уже занял позиции у черного входа дворца. Мы будем тенью, которая проследит, чтобы «старец» не вернулся с того света.

Полночь. Особняк Юсуповых на Мойке.

Подвальная столовая была обставлена с вызывающей роскошью: розовый гранит, тяжелые портьеры, изысканные яства. На столе среди пирожных с цианистым калием и бутылок мадеры стоял распятый Христос — нелепый свидетель грядущего греха.

Юсуф и Софья наблюдали за сценой из технического коридора для прислуги. Благодаря системе зеркал они видели всё: бледное, лихорадочное лицо Феликса и грузную фигуру Распутина, который жадно поглощал отравленные сладости.

— Почему он не падает? — прошептала Софья, видя, как Григорий выпивает уже третий бокал вина, в котором было достаточно яда, чтобы убить роту.

— В нем слишком много жизни, Софи. Слишком много первобытной, животной силы, — Юнусов не сводил глаз с Распутина. — Яд действует на тех, у кого есть душа. А в этом мужике — только воля земли. Смотри, Феликс теряет рассудок.

Юсупов действительно был на грани обморока. Он схватил гитару, запел что-то надрывное, а Распутин лишь требовал еще вина, требуя ехать «к цыганам». Когда князь, не выдержав, выстрелил «старцу» в спину, Юнусов едва заметно вздрогнул.

— Это только начало, — произнес Юсуф.

То, что произошло дальше, напоминало кошмар. Распутин, признанный мертвым, внезапно открыл один глаз, вцепился в горло Феликса и, хрипя, вырвался во двор.

— Теперь наш выход, — скомандовал Юнусов.

Когда во дворе раздались выстрелы Пуришкевича, и Распутин рухнул в снег у железных ворот, из тени вынырнул Юсуф Юнусов. Феликс и остальные заговорщики, объятые паникой, скрылись в доме. У ворот остался только Освальд Рейнер, сжимавший в руке служебный револьвер. Он подошел к телу, чтобы сделать «контрольный» выстрел в лоб — фирменный знак британской разведки.

— Не стоит, Освальд, — голос Юнусова прозвучал из морозной тьмы. — Вы и так оставили здесь слишком много следов.

Рейнер обернулся, его лицо было перекошено от ужаса и ярости.

— Юнусов! Уходите! Это дело чести России!

— Чести? — Юнусов подошел к лежащему на снегу Распутину. «Старец» еще хрипел, окрашивая сугроб в багровый цвет. — Вы убили его по приказу Мэнсфилда. Но вы забыли, что в России мертвые говорят громче живых.

Лебедев и его люди мгновенно окружили Рейнера.

— Капитан, ваша пуля сейчас — лишняя. Софья, забери у него оружие.

Юнусов наклонился к Распутину. Григорий смотрел на него — в его взгляде уже не было магии, только бесконечная боль.

— Юсуфка... — прошептал он. — Говорил я... корень... Коли корень вырвали... всё падет...

— Пусть падает, Григорий Ефимович, — Юнусов положил руку на рукоять своего пистолета. — Но падает в мои руки.

Раздался последний, глухой выстрел, который утонул в вое петроградской метели.

Час спустя. Кабинет Юнусова.

Юсуф сидел у камина, глядя на свои руки. На манжете белела капля замерзшей крови. Софья стояла рядом, сжигая в огне британский револьвер Рейнера и перчатки, пропахшие порохом.

— Распутин в Неве, — произнесла она. — Феликс рыдает в объятиях жены. Рейнер спрятался в посольстве. Завтра город сойдет с ума.

— Завтра начнется обратный отсчет, — Юнусов закрыл «Книгу Долгов». — Мы обнулили Распутина. Теперь у Александры Федоровны нет защиты. У Николая нет воли. А у британцев теперь нет алиби.

Он посмотрел на Софью.

— Этот вексель оплачен полностью. Но впереди 1917-й. И этот год не оставит камня на камне от их мира. Мы готовы к великому финалу, Софи?

— Мы — распорядители, Юсуф. А распорядители всегда готовы к банкротству хозяев.

***
Юсуф Юнусов и Софья вышли на балкон. Вдали, над шпилем Петропавловской крепости, занималась бледная зимняя заря — последняя заря старой империи. Узел был затянут. Векселя войны были предъявлены.