11 Каzантип - II Vindicta

Вопреки ожиданиям, карлсоноподобная Катя - солидный, круглый нос унаследовала по линии матери-грузинки - оказалась на редкость классной девчонкой, похожая на свой прообраз еще и по характеру: хохмила почем зря, травила анекдоты, заикаясь, и обожала незлобиво прикалываться над нами. За окнами сейчас белым-бело, и вспоминаю, как, заливаясь смехом, идем втроем по снегу, а впереди, натягивая поводок, бежит собака брата, и Катька восклицает: "Ох, зимушка-зима!" Из магазина возвращаемся, груженые продуктами, вином и пивом, и та же залихватская особа, выплясывая, провозглашает извечное свое: "Гуляй, рванина!"
 
У брата гостил часто, оставался на несколько дней, неделю, две и более. Квартира трехкомнатная: в первый мой год в Москве дядя и тетя спали в спальне, Леша - у себя, а я, когда ночевал у них, - в гостиной. Потом, как раз с появлением Катьки, взрослые разбежались, переселив брата в зал, что принесло мне пользу, поскольку, как только кто-либо из супругов уезжал, я обосновывался в освободившихся владениях. В отсутствие дяди мало что менялось, кроме того, что я почивал, вольготно развалившись на его двуспальной кровати, бывшем брачном ложе. Но когда отчаливала тетя, начинался дым коромыслом, так как ее муж, двоюродный брат моего отца, был ко мне куда более толерантен, как и к бардаку, что мы производили, и, более того, пользуясь случаем, через день ночевал у второй жены. Так как оба грантоеда постоянно мотались по России, Европе и далее, их жилище стало мне вторым домом.

Тратя все в клубах, часто не имел средств купить еду и голодал, но даже когда деньги были, экономил, и Леша знал об этом. Поэтому, впустив меня, он первым делом проверял содержимое холодильника, где обычно находил пельмени или мясо, что и готовил. Сам жил на кофе с круассанами и макаронах, тоже достававшихся мне. Потом, понятно, покупал, что надо, в "Перекрестке". Но если приходила Катька, то есть всегда, когда не было тети, разворачивался пир - море разливанное. Она прекрасно готовила, особенно грузинские соусы, и мы наедались до отвала, запивая спиртным, но водку совместно не употребляли. Хохотали до упада, но хоть убей не помню, о чем говорили, кроме одного эпизода, когда засмущали и чуть до белого каления не довели Лешу, стебясь над ним за то, что говорил "перемежовывать": гибрид "перемежать" и  "прожевывать". Он, что интересно, обиделся, но только на Катю, поскольку, с ее слов, относился ко мне как к кресту, который должен нести, ведь я последний брат, что у него остался.

Был и другой, сводный, сын тети от первого брака, на 6 лет старше его и на 8 - меня. Симпатичный, с правильными чертами лица, то есть нисколько не похожий на маму, усидчивый, культурный и обычно спокойный, но со взрывным характером, Кирилл уже в старших классах школы стал наркоманом. С исторического факультета МГУ его выгнали, и родители запихнули в какой-то банк на улетную зарплату. Встречались в последний раз летом в Ясенево, когда сдавал вступительные экзамены. Сидели в кухне, и он предостерег о том, что в универе многие колются, и потому: "Нечего тебе там делать". Скоро его не стало: умер от передозировки. Любимая девушка была с ним, вызвала скорую, но было поздно. Нашел в его диване дневник, в котором поэтично, с тонкостью ощущений, тогда мне неведомой, Кирилл описал их первую встречу и пробуждение чувств. На стене его комнаты висел плакат: темный силуэт юноши в лучах заходящего солнца, и надпись "Not all who wander are lost". Ну что ж, действительно, кто как...

Потеря брата была для Леши ударом, и о Кирилле не упоминал никогда, то есть ни разу. Когда Аня однажды завела о нем разговор в том плане, что был психом и, видимо, не в последнюю очередь поэтому безвременно покинул сей мир, Леша взбесился. В отличие от Аньки, принципиально высказывавшей свое мнение, Катя отшучивалась по всем скользким вопросам, надеясь, что чувства юмора у нее на всю жизнь хватит, но ошиблась. Что до меня, то моральное измерение воспринимал инородной реальностью, заботясь лишь о том, как бы получать удовольствие. Увлекаясь фашизмом, черносотенством, схоластикой, ранним христианством, не говоря уже о древнеримской поэзии, упражнялся в эстетстве и  гедонизме. От мещанства "культурного" и "контркультурного" тошнило, как от раствора марганцовки - не выносил их на корню, особенно московского разлива, и непреодолимо влекло в ночные клубы, где был самим собой. Катька называла меня Лешиным домашним животным, вроде кота, который приходит зализать раны и исчезает в ночи.

Понимая, что брат в беде не оставит, обращался к нему за деньгами только в исключительных случаях, коих, правда, было предостаточно. Да он и сам все время что-нибудь подкидывал: когда больше, когда меньше - в зависимости от заработков. Все хотел устроить свой бизнес: снимал помещение, набирал людей, что-то изобретал, - но держался на плаву не более года. В Москве я был долго: первый курс, с которого выгнали; в следующем году проторчал там до середины зимы; затем второй курс - тоже выперли; потом полгода без дела проваландался в столице; и, наконец, Католический институт, - все это время Леша был моим другом и подспорьем. Хотя, если вдуматься, между нами не было ничего общего: он обожал Фассбиндера, от которого меня мутило, а вдохновлявшая меня в фильмах Шлигензифа игра Удо Кира оставляла его равнодушным. Ему нравился Брейгель - мне Рогир ван дер Вейден, он слушал "Massive Attack" - я Schiller'а, с подросткового возраста одним из его любимых писателей был Борхес, а я тогда же открыл для себя Хорхе Каррера Андраде, из философов он восхищался Хайдеггером, а я зачитывался Иоганном Таулером - так получалось, что не пересекались ни в чем. Выбирал он сплошь нарочито усложненное, непонятное и некрасивое, называя это "интеллектуальным", а я предпочитал прямо противоположное, не обозначая никак, но наслаждаясь.

Тем не менее, в те годы Леша был моим самым близким человеком, поверяя мне многое личное, например, истории из своей наркоманской юности, в которые я, впрочем, не слишком-то верил, особенно в живописуемые им бездны отчаяния. На иглу его подсадил Кирилл, но того-то и из универа выгнали, и, вообще, он плохо кончил. А брат-то из школы выпустился с золотой медалью, из МГУ - с красным дипломом, а из магистратуры РЭШ - с отличием. Да и не знал никто, что он колется. О Кате же, напротив, это знали все. Мать ее была японисткой и бизнесвумен, а отец работал в Стране восходящего солнца, присылая домой кучу бабла, которое складировалось в тайник, откуда старшеклассница его тырила тысячами долларов, ни в чем себе не отказывая. Например, разъезжала по городу исключительно на такси. Ввиду того, что она не знала элементарной школьной программы, в МГИМО ее втюхали не только по блату, но и за дополнительные 25 штук зелени. Когда мама заметила некоторую недостачу семейного бюджета, дочь уже была системной героинщицей, и после того, как Катьку повязали менты, потребовавшие от семьи солидный выкуп, родительница взяла на себя снабжение заблудшей дщери зельем.

На этом этапе и объявился Леша, прибрав Катю к рукам и устроив ей что-то вроде курорта с постоянными отвлекалками в виде моря шоколада, кафешек, обжираловки и всякой прочей лабуды. Хотел написать "и секса", но его-то как раз особо не припомню, хотя премного дней прожили вместе. Проявления плотских желаний с чьей-либо стороны, если и были, то в глаза не бросались: не о том волновалась. На первом месте - алкоголь, которым заливалась в неумеренных количествах, чтобы не колоться. Могла выпить бутылку водки и больше, не пьянея. Тут была тонкая грань, переступив которую буквально теряла человеческий облик, изображая то Лешиного лабрадора, то, чаще всего, крокодила - коронный номер. Ходила на четвереньках, норовя схватить зубами за штаны, что иногда получалось болезненно, но всегда весело: нрав у нее был добрый, даже в невменяемом состоянии. Мне от всего этого было только лучше, так как праздник-то перепадал и на мою долю. Присутствие тети ее сдерживало, но дядя - ничуть не бывало: его тоже за ноги кусала, чем, надо сказать, нисколько не шокировала. Он только посмеивался и уходил в свою комнату: все ему было лучше, чем своенравная Анька. 

Когда кто-то в универе предложил, сорвалась, ширнулась. Не мог понять, почему, и спросил у нее. "Как трахаться хочется, знаешь? То же самое, только гораздо сильнее. Увидишь - все, пиши пропало. Надо, чтобы этого не было, вообще". Так и меня, чтобы-таки начал учиться, переселили из ДАСа в общагу на Вернадского: темное, депрессивное здание, и я в однушке. Там прям кончался, и мысли в голову лезли одна хуже другой, особенно учитывая, что по месту предыдущего жительства начал влюбляться в парня, дефилировавшего передо мной в трусах, а я, не решаясь выдать своего чувства, поглядывал на него искоса, низко голову наклоня, и теперь, в пустоте мизерной комнаты, не знал, куда деваться от преследующего меня соблазнительного образа. Одолевала всякая пурга, вроде того, чтобы накрасить губы и броситься вниз с моего очень высокого этажа, но это было бы страшно нелепо, и вечерами выпивал бутылку вина, чтобы заснуть. Замутив с Нелли, потратил на нее все деньги, но ничего не получилось, да и в итоге не хотелось, и окончательно вернулся в ДАС, откуда родственниками был переправлен в совершенно пустую квартиру в Южном Бутово, недавно приобретенную для брата, на будущее.

Не знаю, как сейчас, но тогда не было района тоскливее Южного Бутово. Коробки за коробками, серость, тупые лица, а в квартире ничего, кроме плиты, матраца, стола и стульев. За окном постоянно гудел какой-то трансформатор, соседи по всему дому делали ремонты, и думалось только о том, как я по уши виноват перед родителями за то, что опять выгонят, и не могу ничего с этим поделать. Дядя привез телевизор, но то, что там показывали, было настолько чуждо, что, когда включал, казалось, что старею, стремительно приближаясь к 70-ти годам. Смертельно хотелось к девкам, в "Томас", а значит, в общагу, к Вите, тамошней Катьке, песням, водке. И тут заявились Леша с Катей, кучей бухла и жратвы, причем при них был целый мешок пакетов "Доширака", который ни один вменяемый человек, кроме нее, обожавшей все острое, не стал бы есть, и пошел дым коромыслом. Переночевав, пообещали заходить еще, но ничто не заставило бы меня остаться в этой опостылевшей дыре, хоть брат и обещал, что, если поселюсь на ПМЖ, передаст ее мне в собственность, удовольствовавшись бабушкиной сталинкой. И, продержавшись недели две, я сбежал в ДАС.

И тут я узнал, что Леша еврей. Пили пиво в ясеневском баре, когда он глубокомысленно заявил:

- Всегда в компаниях говорю, что я еврей.
- Это Аньке с Никитосом, что ли? Не замечал.
- По работе.
- Но ты же не еврей.
- Папа еврей.
- Да нет.
- Дедушка был евреем.
- Только по имени. Обычный советский инженер. 

Как-то спросил у своего деда, как он относится к евреям.
 
- Прекрасно отношусь! Они же такие же, как мы: Изя, Костя Флейшакер, Вадик Липман, - мои лучшие друзья!
- А если они другие? Настоящие евреи: американские какие-нибудь или израильские?
- Ну нет... К этим нет... Сколько гадостей нам понаделали.

С Изей, Лешиным дедушкой, мой дед дружил лет 40  и как-то не заметил, что тот другой национальности. В честь Флейшакера, закадычного друга студенческих лет, назвал своего первенца. Так что не понимал, что именно брат вкладывает в понятие еврейства.

- Евреи другие, понимаешь? - продолжал он.
- Нет.
- Умные.
- Да не особо.
- Они всего добиваются сами, понимаешь? Сами!
- Евреи?!! Сами?!

Тот разговор запомнился еще и тем, что Леша объявил, что интересуется пикапом.

- Зачем тебе пикап?
- Интересно, знаешь, НЛП: слово за слово, и вкрутил мозги.
- Скажи "привет", и люди к тебе потянутся.
- Это к тебе они потянутся, а ко мне нет.
- Но ты ведешь себя странно.

Когда удавалось затащить его в клуб, что получалось только в Севастополе и в поездках по Крыму, он не танцевал, а кривлялся, делая угловатые, карикатурные движения, и вдобавок чуть не гримасничал, как будто передразнивая окружающих. Понятно, что его успех у противоположного пола, по крайней мере в такого рода заведениях, равнялся нулю. Там так себя вести - это как в церкви ногой креститься. И, вообще, замечал, что на людях манерничает - в маму. 

Скоро ошарашил меня, рассказав, что снял проститутку, а я и не подозревал, что этим занимается.

- Она из Ярославля. Поболтали, хорошо провели время.
- О чем болтали?
- Да о жизни, она о себе рассказывала.
- То есть ты ей заплатил за секс, а она тебе еще и душу изливала?
- А что? 
- Да она какой угодно лапши навешает. Она ж работает.
- Да ну, хорошо забашлял - она и рада.

В барах замечал за ним странную черту: он трогал стриптизерш. Их нельзя трогать: им за танцы платят, а не за то, что их мацают. Охрана его урезонивала. Меня это парило, так как он выглядел извращенцем, а был со мной:

- Леш, на танец пригласи и трогай.
- Я познакомиться хотел.
- А ты не пробовал в нерабочее время?
- Так это ее работа: я ей и деньги хотел в трусы засунуть.
- Это ты фильмов насмотрелся.

Я спрашивал, зачем ему шлюхи, когда есть Катя, вполне себе симпатичная: все при ней, глаза большие, губы полные, - но он отмахивался: "Это другое..." 

В Севастополе, в конце 2000-х, менты на опознание забрали: мужчина лет 30-ти с небольшим, похожий на армянина, три 12-летних девчонки : стройные, худощавые, без понтов, одежда обычная, с рынка, -  ну и мы, двое левых. 

- Вы узнаете среди них человека, который вывозил вас на 5-ый километр с целью совершения действий сексуального характера?
- Да, - одна за другой показывают на арменоидного.
 
Вызывают первую. Общая информация, и, наконец, к делу:

- Расскажи, что он с тобой делал.
- Ну, вывозил там... в лесок, ну и...
- В какое время суток?
- Днем.
- Какие действия совершал?
- Ну, - потупившись, хихикает, и быстро, - трахал.
- Куда?
- В рот, в ****у и в жопу.
- Уверена, что это был он?
- Да.
- Ты уверена?! Ты думай, думай, что говоришь! Думай!, - подает голос виновник торжества, согнувшийся колесом и только сейчас поднявший взгляд от пола.
- Суворов! Замолчите.
- Чем остальные занимались, пока вы были в машине?
- Гуляли там...
- То есть он с вами поочередно?
- Да.
- Какая машина у него была?
- Москвич, зеленый такой, старый.
- Ты думай! Думай, что говоришь! - опять подозреваемый, чуть не кричит.
- Суворов! Рот закрой. 

Следующая: глаза горят, улыбается, но мнется.

- Что он с тобой делал?
- Э... Ну..., - смущаясь, отводит глаза, но потом оглядывает всех разом, и со смехом, - ****.
- Куда?
- В ****у, в жопу.
- Уверена, что он?
- Да.
- Ты уверена?! Уверена?! Ты думай! Думай! - пойманный совратитель, совершенно уже безнадежно и тупо, но громогласно.
- Суворов! Сейчас вылетишь отсюда!
- Он вам платил?
- Да.
- Сколько?
- По 10 гривен каждой. 
- За раз, за выезд?
- Что?
- Давал по 10 в день?
- Да.

Следом и третья, такая же дуреха. Бедный мужик! Как закончили, подошел к следаку:

- Слушай, что за комедия? Девки знали, что делают: деньги получали и удовольствие, - а ему сидеть, да еще по такой статье...
- Ты что, один из них?
- Нет. Жалко его. Ну за что?
- Хочешь с ним сесть, поддержать морально?

Сказав, что не "из них", я покривил душой: девки явно были энтузиастками этого дела, и Суворов кайфовал по полной. Понимал его прекрасно, и даже позавидовал. Не то чтобы меня возбуждали их полудетские тела, но, представляя, как у них ****а чешется... Чего не догонял совершенно, так это зачем мужики снимают проституток. Платить какой-то бэушной бабени за то, что имитирует удовольствие, или, может, им и не нужно, чтобы ей нравилось? Но тогда почему им самим приятно? Ощущение власти? Унижение женщины? Может, тащатся от того, что они, крутые мужики, могут купить ее и делать, что угодно? Опять же, издевательство. Да и потом, если для нее это никакое не оскорбление, а просто бизнес, то получается настолько скучно, что зачем оно вообще нужно? Хотя в наше время, когда порно для многих, особенно молодежи, заменяет реальную жизнь, народ кончает не от секса, а от того, что изображает его: не воспринимают ничего, кроме картинки.

В любом случае, стало быть, нарциссизм, как у тех богатеев на острове Эпштейна: собрать толпу девчонок и за огромные деньги, с какими-то ярмарками, торгами и дебильными надписями, при стечении людей делать то, для чего, причем куда лучшего качества, нужны 3 нимфетки, допотопный москвич и 30 гривен. Да и что за радость трахать их, обдолбанных, лыка не вяжущих или вовсе спящих, чем не гнушались понтовые отморозки? Не говоря уже о надругательствах над маленькими детьми. Чистой воды сатанизм - упоение собственным эго. 

Поэтому, когда брат признался, что платит за секс, увидел его марсианином. Он думает, они вещи? Это из разряда доверительных разговоров с проститутками после коитуса и поглаживаний стриптизерш. Он же вообще не хочет им понравится - просто платит. А если и в НЛП практикуется... Весь какой-то деланный, перекрученный, только манипулятивных ухищрений не хватало - будет вылитый инопланетный гость. Наверное, дело в том, что спит и видит стать крутым. Как-то двинул какого-то кадра, нагрубившего Катьке, и был от себя по этому поводу в бурном восторге: "Он упал, представляешь! Грохнулся!" Так гордился собой, что, хоть и подмывало, не стал портить ему триумф высказыванием: "Ты, тупой московский мажор, оранжерейное растение, куда легче ударить, чем проглотить обиду и сдержаться". Если бы я бил в барах тех, кто хамит мне и моим телкам, давно бы зону топтал. Нет, у нас высшим пилотажем было "на базаре съехать" - не гнушался никто. Витек умел показать себя крайне опасным, но в доску свойским, что угашало любой конфликт. С моей стороны, по неизвестным причинам, всегда прокатывало "Пойдем, выйдем!". Один наш кореш таскал с собой пневматический пистолет, неотличимый от настоящего, и, когда с ним-таки выходили, брал его на охране - ствол действовал безотказно. И, конечно, на руках были любые ксивы, вроде удостоверения работника ГРУ - тоже помогало. Как бы то ни было, драться не хотел никто.

Но Леша, безусловно, горел желанием: еще дважды, хорохорясь, хвастался, как саданул кого-то. Неровно дышал к такой мути, как "Бойцовский клуб", вызывавший у меня рвотный рефлекс, и "Бумер", который смотрели в кинотеатре с ним и Катькой, и не верилось, что эта дурь всерьез: группа отмороженных олигофренов идет брать кассу, не имея ни проблеска мысли там, где по идее должен быть головной мозг. Выходил с таким отвращением, что Катя, присмотревшись, закричала: "Ты свое лицо видел?!" Но брату фильм понравился. О бизнесе он, кстати, тоже рассуждал в ключе крутости и войны, и не знаю, что думал о себе, каждый раз в нем лажаясь. Будучи на пике современности, использовал омерзительные модные словечки и выражения, и мыcлил исключительно в пределах договорных отношений, считая "древнеримское партнерство", то есть взаимовыгодное сотрудничество без любви, но с хорошим настроением, идеальной формой брака.

Когда дядя и тетя надолго отчалили, мотаясь по Европам, с концами переселился к брату. Ночами объедались Катиной стряпни, пили, смотрели фильмы и ложились спать часов в 5 утра. Вставали в час-два, Леша ехал в свой офис, а как возвращался, продолжали по новой. Казалось, это райское существование, омраченное лишь приобретением бутылок 20-ти безалкогольного пива, с которым не знали, что делать, будет продолжаться вечно, но всему приходит конец, причем как правило скоропостижный. Катька до того допилась, что превратилась в бешеного зверя: с диким ревом бросалась на брата, колотила посуду, а когда он попытался ее остановить, расцарапала и в кровь разбила ему лицо, так что мы ретировались в спальню, и, удерживая дверь, пока она пыталась ее высадить, выслушивал потоки матерной брани, и, в частности, в мой адрес за то, что шестерю. Потом принялась ломать мебель по всей квартире, продолжая осыпать Лешу обвинениями: орала, что взял ее, наркоманку, типа из жалости, наложницей и кухаркой, а сам не  любит, и даже *** не стоит, и ей остоебенила такая жизнь. 

Он в прострации сидел на кровати, один глаз красный, по морде раны, по щекам - кровь. Это было слишком.

- Давай я ее скручу, вытащу на лестницу - пусть там беснуется.
- Нет, покалечишь еще.
- Тогда матрац возьмем, за ним спрячемся и вытолкаем в тамбур.

Так и сделали. Икеешные коридорные шкафы она в хлам разнесла, а под нижней полкой, свернувшись калачиком, дрожала мелкой дрожью Лешина собака. Потом еще долго не лаяла. Катя, придя в себя, извинялась и уверяла, что ничего не помнит, но брат с ней порвал. Она звонила.

Где-то через месяц сидели в местном баре, и он огорошил:

- Я Катьку изнасиловал.
- Что?
- В сауну пригласил и там...
- Что за бред? Ты с ней в сауне трахнулся. И что?
- Ты не понял. Я ее изнасиловал.
- Может, ей понравилось.
- Нет, я ее избил и изнасиловал. Она кричала, отбивалась, лицо мне опять исцарапала.

И правда, на его физиономии красовались свежие красные полосы.

- Ты вообще вменяемый?
- Она переступила черту.
- По-моему, скорее ты.
- Кто бы говорил. Ты же наркоман.
- Это я наркоман?!
- Да, ты. У тебя глаза наркоманские. Посмотри, как ты живешь: клубы, общага, - да ты без баб жить не можешь.
- У тебя их больше, чем у меня: ты за них платишь.
- Но жить без них не можешь ты.

Не поспоришь. Я поехал в общагу, он пошел на НЛП, а Катька, к огромному сожалению, навсегда исчезла из моей жизни. С ней был вечный праздник, а без нее... Тоже неплохо, но уже совсем не то.

Следующая Лешина девушка, серость непроцарапанная из далекой провинции, с которой он познакомился на латиноамериканских танцах, проявила завидную хватку, умудрившись в кратчайшие сроки понести от него, что обеспечило ей бурный карьерный рост, сопровождающийся столь же непомерной гипертрофией самомнения, хотя и довольно странного. С течением времени все более копировала свекровь: в прическе, одежде, манерах и, разумеется, мнениях, - став ее лучшей подругой. И все бы хорошо, но как-то, собираясь к нему, вдруг получаю от ворот поворот: "Нет, не приезжай, тут... В общем... Мы вчера отдыхали, не выспались...",  - и на заднем плане возвышается децибелами ор: "Скотина! Нажрался, и лапать стриптизершу! Мудак ты конченый!" 

Но древнеримское партнерство все-таки получилось: не так-то легко заиметь супруга с купленной для него родителями квартирой в Берлине. Да и инвестиционный фонд, куда его устроили после разрыва с Катей, обеспечивал солидный навар. Жили какое-то время в Германии, вернулись, а с началом войны на Украине переехали в Израиль, навсегда. Леша-таки оказался евреем... Всегда восхищался жесткостью, мозгами, модернизмом и стал ведь, по собственному горячему желанию, патриотичным гражданином сатанинского, наикрутейшего в мире государства, истребляющего руками образованнейших педофилов сотни тысяч женщин и детей - чтоб не повадно было. И, хотя мне хочется ему написать, чтобы поблагодарить за все добро, что он мне сделал, не могу... Слишком ужасно то, чему он служит. 

Думал, русские другие, умные, ценящие свои и чужие жизни - потому что нет одних без других. Жил же много лет с этим "на базаре съехать", презирая маменькиных сынков и отморозков, машущих кулаками лишь потому, что не предвидят последствий. И что? Эта война не что иное, как идиотический "Бумер" во всероссийском масштабе: непроходимая, самоубийственная, садистическая тупость. О других странах не говорю - мне на них наплевать. Да и на нашу, наверное, тоже. Где она? Вокруг параллельная реальность.

А что до Казантипа, то мы туда ездили в 2000-ом, в Судак, веселые в "Веселом". Были и через год, но уже не то. Так что я бы всю нашу совместную жизнь так и назвал: "Каzантип".