Зима шла своим чередом

Тридцать первое декабря — день, когда зима становится волшебной. Ведь совсем скоро должно случиться чудо, которого все ждут с трепетом и надеждой.

Городок Неженск встречал последний день старого года в сверкающем зимнем наряде. Снежинки, кружась в каком-то своём, особом танце, плавно опускались на землю и ложились ровным белым ковром. Воздух был морозный, бодрящий.
К вечеру снегопад усилился: крупные хлопья падали на дороги, тротуары, крыши домов, словно зима решила подарить городу последний нежный поцелуй уходящего года. Фонари зажигались один за другим, и их мягкий свет превращал снег в золотистую завесу.

В квартире одного из домов было тепло и уютно. У окна стояла пышная ёлка, украшенная хрупкими  ёлочными игрушками, мерцали цветные гирлянды. Под ёлкой лежали подарки, упакованные в яркую бумагу.
За большим праздничным столом собралась многочисленная семья. Говорили обо всём, шутили, смеялись, радовались тому, что встречают Новый год дружно, все вместе.

— Наталья, дочка, подложи мне ещё кусочек заливного. Сегодня оно у тебя особенно удалось. Ты приготовила его так, как это когда-то делала я, — попросила Тамара Петровна.

— Да, очень вкусно. Даже не скажешь, что это обыкновенный минтай, — похвалил блюдо муж Натальи.

— Обыкновенный? — переспросил Иван Михайлович. — Нет, минтай вовсе не обыкновенный. Когда он только что выловлен, он необычайно вкусен. Не зря японцы считали — да и сейчас считают — эту рыбу деликатесом. А у нас его долгое время ловили только на корм скоту.

— Почему же мы, как японцы, не распробовали его вкус и не употребляли в пищу?

— В русской и советской традиции хорошей рыбой считалась жирная, наваристая, — продолжил Иван Михайлович. — А в японской, наоборот, ценилось нежное, чистое, нейтральное мясо. Японцы рано освоили быструю разделку прямо на берегу или на судне — сушку, соление, заморозку. Рыба не успевала терять своих качеств и сохраняла вкус. А у нас только к шестидесятым годам появились сейнеры и морозильные траулеры. Вот тогда и начался массовый лов минтая для населения — как дешёвого и доступного продукта. Я в те годы был молодым, красивым и как раз ходил на одном из таких сейнеров у берегов Сахалина.

— Я помню, ты мне про это рассказывал, —  отозвался сын Натальи. — Эти истории повлияли на мой выбор профессии. Расскажи их и моим детям. Им будет очень интересно.

— Ну что ж… — начал Иван Михайлович. — Мне самому хочется вспомнить те далёкие времена, когда моя жизнь была совсем другой… Было это в январе шестидесятого года. Наш сейнер, приписанный к порту Холмска на Сахалине, отправился на промысел к южному и юго-западному шельфу острова. Минтай —  это рыба донная, зимой он стоит на глубине двухстах-трехстах метров, поэтому ловили его тралом. А трал, дети мои, это вам не просто мешок из капроновой сетки, а настоящее инженерное творение. От того, как его правильно опустить, как поведешь в море, зависит, вернешься ли ты в порт с полным трюмом или пустым.

— Дедушка, а почему именно зимой его ловили, а не летом? — спросил правнук, сидевший рядом.

— Отличный вопрос, Боренька, — ответил Иван Михайлович, погладив правнука по плечу. — Дело в том, что зимой минтай собирается в плотные косяки на глубине — трал опускаешь и сразу попадаешь "в яблочко". А летом он разбредается кто куда, ищи его свищи по всему морю! Ловить так — только время и солярку зря жечь. К тому же холодная вода и морозный воздух — наши первые помощники: они не давали рыбе уснуть, пока мы её обрабатывали и замораживали.

— А как же поднять такой трал с рыбой? Ведь он очень тяжёлый? — удивился другой правнук.

— И ты, Алёшенька, молодец, — улыбнулся Иван Михайлович. — Когда трал выводят на поверхность, он  легко всплывает огромной сигарой. Его подтягивают к борту, чтобы начать выборку...
Ну так вот. В тот день трал качался у самого борта, набитый до отказа. И тут наш механик приметил что-то странное среди рыбы. Взял лом и стал стучать по этому необычному предмету. Звук был не такой, как бывает ото льда, а ...металлический.
— Ты что делаешь? — спросил подошедший к механику старпом.
— Смотри, какой странный водолазный шлем попался. Хочу его вытащить.
Присмотревшись, старпом побледнел и закричал:
— Остановись! Это мина!
От неожиданности механик выронил лом — тот тут же ушёл на дно.

В комнате стало очень тихо. Дети даже перестали жевать, глядя на дедушку широко открытыми глазами.

— Ой, как страшно... — всплеснула руками правнучка. — Что же было потом?

— Да... — вздохнул Иван Михайлович. — В ту секунду на палубе замерли все. Только волны бились о борт да чайки кричали, не понимая, какая беда висит над нами... Нам всем было страшно, дорогая моя Сашенька, — голос рассказчика дрогнул. — В такие мгновения время замирает, а в голове пульсирует только одна мысль: лишь бы не рвануло. Капитан тут же связался с базой. Нам сообщили, что на помощь вышел тральщик. Мы ждали, а ветер тем временем начал крепчать. Волны прижимали сеть к корпусу, и мы слышали, как мина время от времени глухо ударялась о борт. Каждый такой удар отзывался в груди. Мы понимали: медлить нельзя и всей командой принялись отпихивать трал от судна всем, что попалось под руку — вёслами, баграми...
А на дворе январь, мороз за пятнадцать градусов. Холодный морской ветер пронизывал до костей, руки вмиг немели, но мы продолжали бороться. Наконец показался тральщик. Его моряки спустили мотобот, подошли к нам вплотную и, вырезав дыру в капроновой сетке, аккуратно забрали "подарок" к себе. Когда они отошли на милю, то произвели подрыв, который был нами виден и слышан. После этого мы долго отогревались горячим чаем и еще целые сутки латали трал.

— Пап, а расскажи и про тот, другой случай, где уже и мама была, — попросила Наталья.

— Тогда я сначала расскажу, как познакомился с Тамарочкой. Это тоже интересно. Мой сейнер должен был отправиться в очередную экспедицию, как вдруг у нас серьёзно заболел кок. А как в море без кока? Гиблое дело, скажу я вам... Капитан бросился в отдел кадров. А вечером выстроил всю команду на палубе и строго сказал:
— Сейчас придёт девочка. Ей всего восемнадцать. Она будет у нас коком. И не дай бог кому-то из вас её обидеть — будете иметь дело со мной! Чтобы даже не смотрели в её сторону лишний раз. Понятно?
— Да зачем нам женщина на корабле? — проворчал кто-то из бывалых. — Плохая примета...
— Других коков нет, — отрезал капитан. — И примета у нас теперь одна: быть сытыми и вернуться с уловом.
В общем, вышли в море. Тамарочка оказалась поваром изумительным. Так вкусно нам никогда ещё не было! А какой хлеб она пекла — до сих пор помню этот запах. Мы ели его и никак не могли наесться. Когда разыгрывался шторм, мы точно знали: на обед будут пельмени или вареники. Их готовить в качку сподручнее — вода из кастрюли не так сильно расплёскивается, как суп.
Я служил радистом и старался каждую свободную минуту помогать Томочке по хозяйству. Делал это с огромным удовольствием — очень хотел понравиться, ведь влюбился в неё с первого взгляда. И что мне был приказ капитана? -  В своих чувствах я не сомневался.
Наша любовь росла вместе с морскими милями. Месяца через четыре после того, как мы стали близки, Тамарочка сообщила, что у нас будет ребёнок. Тогда, набравшись смелости, пошли к капитану.
— Ты что ж творишь?! — возмутился капитан, вскочив из-за стола. Он, верно, и вправду побил бы, если бы Томочка не заслонила меня собой и не сказала твёрдо: "Мы любим друг друга и хотим пожениться"... Капитан долго молчал, смотрел на нас, а потом только рукой махнул.
С тех самых пор мы не расстаёмся.

— Всё именно так и было, — улыбаясь, подтвердила Тамара Петровна и ласково накрыла ладонь мужа своей рукой.

— А вот тот случай, про который ты, Наташенька, спрашиваешь, был куда серьёзнее, — голос Ивана Михайловича стал тише. — Прошло больше полугода после первой истории. Мина снова угодила в трал, но в этот раз мы её не заметили и вместе с уловом завалили в трюм. Обнаружили, только когда начали перебирать рыбу. Вызывать тральщик было поздно — "гостья" уже была у нас на борту. Капитан приказал всем отойти от трюма. А я места себе не находил: ведь Томочка была на судне, да ещё в положении, тобой, дочка. Я не знал, как вас обезопасить.
Боцман с матросами решили рискнуть. Они спустились вниз и на руках, подняли мину на палубу. Мы смотрели на это смертельное оружие с ужасом: огромный ржавый шар, больше метра в высоту и приблизительно семьдесят в диаметре. Из двух отверстий наверху сочилась густая жёлтая жидкость — скорее всего взрывчатка, которая от времени начала разлагаться. Страшно подумать, что могло бы случиться... За эти самые отверстия её осторожно застропили и лебёдкой опустили в море.
Да, нам очень повезло. А ведь были случаи, когда мины детонировали и взрывались. Погибали и люди, и корабли. Я знаю о таких случаях не понаслышке.

— А откуда эти мины взялись?

— Их установили ещё в 1904–1905 годах, во время Русско-японской войны, — ответил Иван Михайлович и тяжело, по-стариковски вздохнул. — Прошло столько лет, а океан до сих пор возвращает нам смертоносные творения тех, кто когда-то жаждал власти и крови. Значит, та война ещё не закончилась... А люди уже затевают новые… Да, горько всё это.

— Ванюша, ну что ты, сегодня ведь праздник, — тихо произнесла Тамара Петровна, нежно коснувшись его плеча.

Наталья с любовью посмотрела на родителей:

— Да, дорогие мои. Какая же у вас была бурная и интересная жизнь. Мы все очень гордимся вами! — Она случайно взглянула на настенные часы и всплеснула руками: — Ой, смотрите, сейчас же наступит Новый год!

Все оживились, стряхивая с себя оцепенение от страшного рассказа. Муж Натальи с негромким хлопком открыл шампанское — оно зашипело и запенилось, словно радовалось, что о нём наконец вспомнили.

Иван Михайлович поднял свой бокал и обратился к своим родным:

— Я хочу пожелать нам всем здоровья и мира, чтобы больше никогда не было ни войн, ни их отголосков. Пусть ваши жизни, мои дорогие дети, внуки и правнуки, будут наполнены теплом, радостью, счастьем и любовью!

Праздник продолжался. А зима шла своим чередом, щедро засыпая город пушистым снегом. Она неторопливо бродила по улицам и дворам, с любопытством заглядывала в окна домов, любовалась нарядными ёлками, разноцветными огоньками гирлянд, манящим светом из комнат, где собрались люди, звучал смех, — и совсем не знала, что такое Новый год.