Процесс. Глава 25. Усталость

Лето 1938 года. Тяжёлое, липкое, как вар. Воздух в кабинете не двигался. Лампа под зелёным абажуром раскалилась докрасна, от неё шёл не свет, а жар. Я сидел за столом в кителе, хотя пот стекал по спине. Снимать его было нельзя. Форма — это доспехи. Без неё ты голый.

Это не был допрос. Это был конвейер.

Дверь открывалась, вводили человека. Сажали на стул. Я, не глядя в лицо, зачитывал из лежащей передо мной папки стандартную формулировку: вредительство, связь с троцкистами, шпионаж. Вариации на одну тему.

Подследственный что-то бормотал: «Не виновен», «Простите», или просто молчал, глядя в пол.

Я кивал оперативнику, стоявшему сбоку. Тот наносил два-три быстрых, жестоких удара. По лицу, по животу. Человек падал.

Его поднимали, тыкали в лицо уже заполненным протоколом. Дрожащая рука ставила подпись. Каракули. Иногда — чёткая, красивая подпись учёного или инженера, поставленная в последний раз.

Уводили. Следующий.

Я не проявлял эмоций. Был оператором станка. Глаза стали стеклянными, смотрели сквозь людей. Механически подписывал пачку готовых постановлений — документов, обрекающих на лагерь или расстрел. Бумага шуршала под пером, и этот звук был единственным, что я слышал.

Иногда, в перерывах, когда в кабинет врывалась тишина, ко мне приходили воспоминания. Не просились — врывались. Как ночные гости, от которых не спрятаться.

---

1929 год. Сперва — рёв толпы. Гулкий, восторженный. Пахнет потом, кожей, табаком.

Я на ринге. Мне двадцать два. Тело — скульптура из мышц, каждая натянута, как струна. Противник передо мной — такой же крепкий парень. Мы кружимся. Я быстр, безжалостен, точен. Джеб, хук справа, мощный апперкот. Он качается. Ещё один правый прямой — точно в челюсть.

Он падает на настил. Судья начинает отсчёт.

Я стою в углу, тяжело дышу. В груди — не ярость. Азарт. Упоение. Чистая, спортивная победа. Мир прост: есть ты, есть противник, есть честные правила. И есть рука судьи, которую он поднимает вверх, объявляя тебя чемпионом. В глазах у людей — восхищение. В своих — гордость. Я сильнейший.

---

Потом запах пыли и чернил.

1930 год. Актовый зал Юридического института. Торжественная музыка. Я в новом, скромном костюме, подхожу к президиуму. Мне вручают красный диплом с отличием. Я улыбаюсь. Гордый. Полный надежд. Я верю, что закон и справедливость — это инструменты, которые я, как отличник, буду использовать на благо страны. Моё лицо озарено верой в будущее и в себя. Я знаю всё. И всё смогу исправить.

---

А потом — запах нового сукна и нафталина.

Осень 1930 года. Ателье ОГПУ.

Я стою перед трёхстворчатым зеркалом. На мне — новая форма. Она ещё пахнет фабрикой, крахмалом. Я поворачиваюсь, смотрю на своё отражение.

Рядом, на коленях, возится портной — маленький, лысый еврей с иголками в зубах. Он подшивает подол.

— Сидит, как влитая, товарищ, — бормочет он, не глядя на меня. — Настоящий богатырь. Только… берегите её. Такую форму почётно носить. Ответственность большая.

Он поднимает на меня свои умные, печальные глаза на секунду.

— Вы теперь — защитник. Запомните это. Защитник.

Я поправляю петлицы, выправляю плечи. В глазах — гордость, принадлежность к элите, к рыцарям революции. Я теперь — защитник. Я верю в миссию. Всю ответственность я готов нести. Это честь.

---

И самый яркое, самое чистое воспоминание. 1935 год.

Пахнет дорогим табаком, кофе и старыми книгами.

Явочная квартира. Богато обставленная, в стиле, который потом назовут сталинским ампиром. Тяжёлая мебель, паркет, торшер.

Я сижу за столом в превосходно сшитом английском костюме-тройке. Он подчёркивает мою фигуру, мою выправку. Напротив — молодой человек, сотрудник британского посольства. На деле — наш агент.

На столе — бокалы с коньяком. Мы говорим по-английски. Бегло, почти безупречно. У меня лишь лёгкий акцент.

(Здесь, в воспоминании, я слышу свой голос и его, звучащие на чужом языке. Я воспроизвожу их точно.)

Мой голос (лёгкий, уверенный, с лёгкой улыбкой):
"So, Charles, how are you settling in? Moscow treating you well?" *

Charles (нервно улыбаясь):
"It's... different. Grand, in its own way. And cold.**

Мой голос (слегка отхлёбывая коньяк):
"You'll get used to it. The key is to observe. To listen. Your task, as we agreed, is simple: attend every reception, every meeting at the embassy. Be the most sociable chap in the room. And remember who talks to whom, and what they say. Especially about... trade negotiations. The Germans are getting pushy, aren't they?" ***

Я говорю легко, интеллигентно. Я — аналитик. Стратег. Мастер тонкой игры. Мои глаза оценивающие, умные. Я служу Родине на невидимом, но благородном фронте разведки. Это сложная, чистая работа ума. Бой без грубого насилия. Поединок интеллектов. Я строю светлое будущее, борясь с врагами хитростью, а не кулаками.

Charles кивает:
"I understand. Discreet observation." ****

Я наклоняюсь чуть вперёд, голос становится тише, увереннее, теплее:
"Exactly. We are building something new here, Charles. And we need to know what the old world is planning in its dark corners. Your help is invaluable."*****

Я верю в это. В каждый звук этих слов, произнесённых на безупречном английском.

---------

Жар лампы. Вонь пота и страха. Очередной человек ставит каракули. Его уводят.

Я остаюсь один.

Медленно поднимаю голову. Смотрю на своё отражение в тёмном окне. Вижу лицо. То же самое — мужественное, с правильными чертами.

Но в глазах...
Ярость исчезла.
Сгорела. Остался пепел.

Вместо неё — глухая, всепоглощающая, смертельная тоска.

Я смотрю на текущую передо мной вереницу обречённых. На свою руку, подписывающую приговоры. На окно, за которым летняя московская ночь.

Я вижу не врагов. Я вижу призраков. И себя среди них.

Я вижу пропасть. Пропасть между тем молодым, сильным, умным, идеалистичным боксёром, юристом, разведчиком в английском костюме — и этим уставшим, опустошённым палачом на конвейере безумия.

Где тот парень, который верил, что он — защитник? Который говорил на иностранных языках и думал, что творит историю?

Его нет. Его перемололи. А я — что осталось. Пустая оболочка, выполняющая функцию. Деталь машины, которая скрипит, но ещё крутится.

Тоска во мне — не от жалости к ним. От понимания. Понимания чудовищного пути, который я прошёл. Осознания того, что все мои таланты, вся моя вера, вся моя сила были использованы для этой бессмысленной, кровавой мельницы.

Я больше не верю. Я не ненавижу. Я просто устал. Смертельно, бесповоротно устал.

Медленно опускаю перо. На секунду закрываю глаза.

Вокруг продолжается конвейер: шёпот, удары, шарканье ног.

Но я уже не здесь. Моя душа осталась там, в 1929-м, на ринге, или в 1935-м, на явочной квартире, где я говорил по-английски и был уверен, что поступаю правильно.

А здесь, в этой комнате, осталось только тело. И тоска. И тиканье часов,  отсчитывающих время до конца.
___________
*    Итак, Чарльз, как устраиваетесь? Москва хорошо к вам относится? (англ)
**   Это... необычно. Величественно, по-своему. И холодно. (англ)
***  Привыкнете. Ключ — наблюдать. Слушать. Ваша задача, как мы договорились, проста: посещайте каждый приём, каждое собрание в посольстве. Будьте самым общительным парнем в комнате. И запоминайте, кто с кем говорит и о чём. Особенно о... торговых переговорах. Немцы становятся навязчивыми, не так ли? (англ)
**** Я понимаю. Ненавязчивое наблюдение.(англ)
*****Именно. Мы строим здесь нечто новое, Чарльз. И нам нужно знать, что старый мир замышляет в своих тёмных уголках. Ваша помощь бесценна.(англ)