Лидочка на Ближнем

В трудные времена нужно чувствовать себя удачливой.
Поэтому, когда всё это началось, Лидочка накупила хлопковых носков и трусов и начала дорогостоящий ремонт.
Теперь-то она понимает, что эти гадкие носки и трусы не сносятся никогда, и ремонт не закончится...

А раньше она разъезжала по заграницам. К морю. С подружкой Светкой.
Море Лидочка не любила. У неё на море всегда на пять дней повышалась температура.
Но она не могла отказать себе в удовольствии небрежно махнуть рукой и сообщить: «А! Была. Ничего особенного.»

Нет, на море она, конечно, и с температурой таскалась по экскурсиям вслед за Светкой, а по вечерам развлекалась. Потому что не могла же Светка одна идти, например, в ночь греческого танца.
И вот Лидочка в красном платье, с красными от температуры щеками сидит за столиком. И подходит респектабельный господин, улыбается, ласково смотрит  в её пылающие глаза, садится рядом, что-то говорит,  гладит её пальцы, – и Лидочка тоже улыбается.  Но Светка что-то сообщает господину, и взгляд его становится жалостливым. Он целует руку Лидочки и уходит...
– Светланка, ты что ему сказала? Он же хотел танцевать со мной, да?
– Правду сказала: «Она больна. Она ничего не понимает.»

Во-о-от.

А потом Светка обрела респектабельного господина, и Лидочка стала искать заграницу с морем, но русско-язычную. Такая нашлась одна.

Оператор турагентства задумчиво смотрел на неё:
– А ничего, что Вы уже побывали в Турции, Тунисе и ОАЭ?
– А! – махнула рукой Лидочка по привычке, – ничего особенного.
Её упрекнули в эксцентризме   и послали в Нетанию.

В аэропорту с ней познакомился лысоватый джентльмен, они обо всём поболтали и обменялись телефонами: вдруг ей понадобится помощь, а он как раз укоренившийся на местности. Перед самым вылетом он попросил прислать  фото на память, из последних, и Лидочка перебросила ему изображение носков, которыми была горда. Она связала их первый раз в жизни, и ничего, что были они косоваты и немного разного размера. Зато пушистые. Лидочке хотелось блеснуть не только внешностью, но и хозяйственностью.

И вот по прилёте Лидочку задержали для проверки. Зачем прибыла в гостеприимную страну? Одна! Ищем работу? Мужа ищем? Есть знакомые? Что значит, упаси господи? Вот ведь контакт в телефоне! Вот! Фотки уже шлём?
Но рассмотрев носки, суровые мужи сдержанно хмыкнули и отпустили её к морю.

Чуть живая от пережитого Лидочка вышла в израильскую ночь. Её, естественно, трансфер не ждал. Потому что она ждала. Проверки. Несколько часов. И вообще её обратно, может быть, уже отправили.

И Лидочка села в первое попавшееся такси.
Высадили её почему-то за углом отеля, но Лидочке было уже всё равно.
Она отдала названную сумму в местной валюте, добрела до номера и заснула мёртвым сном.

И только утром, произведя калькуляцию мозгом, осознала Лидочка, что отдала немыслимую сумму! Если в рублях – то! И, пошатываясь от обиды, отправилась к морю.

Как  же! Там так просто не окажешься. По набережной иди за горизонт, там и спустишься. Да что ж такое – то! 
Но на набережной художник:
– Давайте я Вас нарисую!
– Давайте, самое время.
Она всё ему рассказала, и они стали каждый день вместе ходить в полицию.

Нет, Лидочка, конечно, посетила все полагающиеся святыни, но  потом обязательно шла в полицию. Там с ней по-русски не говорили, и художник переводил:
– В стране прекрасная полиция. Спасибо, что написали заявление. Жалко, что не запомнили номер авто.
– Да, – кивала Лидочка, – денег тоже жалко.

Художник старался сгладить её обиду, кормил фруктами и поил кофе. А через пять дней Лидочка улетела...  Странно, но температура в этот раз у неё была стабильно нормальной. От стресса, наверное.

Портрет свой она не взяла. Не понравился. А потому что лицо было напряжённое, обезображенное мышлением: она постоянно переводила шекели в доллары, доллары в рубли и обратно.

А у художника, – на радость еврейской маме,  -  началась вереница русских жён, добытых в интернете.

– Лида! Я снова изменяю супруге с твоим портретом!
– Ах, Дени, Дени...

Нет, ну жёны у него и впрямь страшненькие.