Истории из нижнего интернета. Стены хрущёвки

В серой, как недельный дождь, хрущёвке на окраине города вечер тянулся густо, словно кисель из пыли. Обои облезли, линолеум вспух, а лампочка под потолком мигала, будто собиралась выдохнуть последнее. На столе стоял один-единственный стакан. В нём дрожал самогон — мутный, как лужа под подъездом, но пахучий, крепкий, сука, обещающий забыть всё хотя бы на час.
Братья сидели напротив. Старший — Гена — в майке, пожелтевшей от времени и табака. Младший — Паша — с руками, как верёвки, и глазами, в которых годами копились недосказанные обиды. Квартира досталась им от родителей, но с каждым днём казалось, будто в наследство перешли не стены, а разбухшая, злая память, которую некуда деть.
— Я первый наливаю, — сказал Гена, не мигая.
— С какой радости? — дёрнулся Паша. — Ты вчера всё в..бал.
— Я старше.
— А я трезвее.
Гена взял стакан двумя пальцами, будто опасался обжечься, хотя самогон был холодный. Паша накрыл его руку своей — сильной, жилистой. На мгновение воздух застыл, словно хрущёвка решила задержать дыхание, предчувствуя драку.
— Отпусти, — прошипел Гена.
— Х.й тебе, — бросил Паша.
Стакан качнулся, жидкость внутри всплеснула, как маленький шторм. И всё — этого хватило.
Гена вскочил, стул грохнул о стену. Паша ударил первым — коротко, грубо, как улица научила. Гена отлетел к шкафу, сбил дверцу, но тут же рванулся обратно. Он схватил брата за воротник, потянул вниз — они вместе рухнули на пол. Линолеум заскрипел под их телами, словно жаловался, что ему опять ломают жизнь.
Паша врезал локтем в рёбра — Гена выдохнул так, будто из него выбили всю зиму. Но старший оказался упрямее алкоголя: схватил младшего за волосы, дёрнул, впечатал лицо о край стола. Самогон расплескался, струйка побежала по столу, капнула на пол, впиталась в грязь.
— Из-за стакана? — рявкнул Гена. — Из-за этой дряни?!
— Не из-за стакана! — выкрикнул Паша, отбиваясь. — Из-за тебя!
Слова повисли в воздухе тяжелее ударов. На миг они замерли. Потом Гена снова дёрнулся вперёд, но Паша опрокинул его на спину и прижал коленом.
— Ты всегда всё тянешь под себя, — хрипел он, — всё жрёшь, всё ломаешь, всё забираешь! Понимаешь, ..ть?!
Гена хотел что-то сказать, но вместо этого плюнул кровью — густой, тёмной. Дёрнулся ещё раз — и силы ушли. Паша тяжело дышал, стараясь не смотреть брату в глаза. Потом поднялся, подошёл к окну и распахнул его. В комнату ворвался холод, запах мокрого асфальта и далёкий гул трассы.
На столе, посреди лужи самогона, стоял стакан — целый, будто издевался.
Паша поднял его, долго смотрел на бледную жидкость, словно искал в ней ответ. Потом осторожно поставил на подоконник.
— Пей, если хочешь, — сказал он тихо, без злобы. — Мне больше не надо.
Гена медленно сел, держась за рёбра, и впервые за долгие годы выглядел младшим из них.
Вечер сгущался. Хрущёвка снова дышала, втягивая в себя запах дешёвого спирта, пыли и примирения, похожего на усталость.