Крановщик думает о жизни

История из далёкого прошлого, когда мы строили коммунизм

По металлическим ступеням я поднимаюсь под самую крышу цеха. Работа крановщика — не мёд. Постоянное напряжение и страх за жизни тех, кто внизу сильно выматывают. Да и перед Планом ответственность гораздо больше. Нервная у нас работа.

Хорошо, если стропальщик толковый…

А если крановщик новоиспеченный, а строполь — Ташкин… Конец света!

На вид вроде бы нормальный мужик, женщины его даже симпатичным считают. Среднего роста, ладный, складный, голубоглазый, русые волосы даже вьются слегка.
А работник!.. Нет слов, одни маты.

Редкое свойство натуры — не видеть то, что надо делать. А может, хитрость такая — всё, мол, само как-нибудь сделается, чё напрягаться.

Само ничто не делается! Всё, что было, есть и будет, создано и создаётся чьими-то мозгами, нервами и порой невероятными физическими усилиями.

Вот мне и приходится кричать, куда ему идти, какие камеры открывать, какие закрывать, какие формы доставать, какие куда сажать…

А он не замечает. Как нарочно проходит мимо. Эта его посторонность от производственного процесса сильно меня раздражает, порой доводя до злости. И не потому, что я такой правильный. Вовсе нет. Есть норма для каждой смены и, если мы её не выполняем, План хмурится и повелевает выйти в субботу — в наш законный выходной. А у меня на субботу свои планы! Мне есть чем заняться.

Вот я и кричу, подгоняю. А ему все равно: красная суббота, черная. У него после каждых аванса, получки два-три, а то и четыре выходных.

Начальник арматурного цеха Селиванов, услышав мои крики, поднял голову и что-то долго на меня смотрел.

Осуждает, наверно. Ну а как не кричать!? Зла на него не хватает!

В середине смены я причалил кран к площадке, спустился в цех и к мастеру:
— Нормального строполя нет что ли? — сердито говорю. — Дали придурка — работай с ним! Ходит по цеху, как в штаны насрал! Не заставишь – вообще ничего не сделает!
 
— Ну а кого я дам!? – мастер руками разводит. – Нет людей!

Ваня с другого крана, покрутив головой, кивает в сторону моего строполя:
— Никакой капиталист не стал бы держать такого работника! А тут пожалуйста! Еще и зарплату такую же получит!

И снова я лезу на кран, кричу, заставляю его шевелиться.

А Селиванов опять на меня внимательно смотрит. Но мне не до него, я Ташкина принуждаю работать, а он уклоняется. И я злюсь еще больше. Сам работаю и его принуждаю. Двойная нагрузка за те же деньги. Вот за что мне такое мучение!?

К концу смены охрип. Спускаюсь в цех, а навстречу Селиванов. Неспроста он, оказывается, смотрел, как я с Ташкиным мучаюсь.

— Вступай в Партию! — говорит. — Нам такие люди нужны.

Как отвечать, я знаю.

— Не достоин, — говорю, не моргнув глазом.

— Ну-ну! — тут же осадил он. — Не дури! Партия — это сила!

Оказывается, Василий Сергеевич кроме арматурных дел, еще и партгрупорг нашего цеха. И его предложение серьёзно.

— Надо подумать, — говорю осторожно, — с женой посоветоваться.

— Подумай и не тяни! Я тебе характеристику дам.

Мало мне Ташкина, так ещё и Партия! Но это дело нескорое, может, Селиванов про меня и забудет. А Ташкин вот он, зараза!

На следующий день голос полностью не восстановился. Покричал я сколько мог и охрип окончательно. Сиплю, шиплю, делаю страшную морду, руками показываю. Жутко устаю! Чувствую, Ташкин меня побеждает.

У него сильный, но коварный союзник — План.

В чём-то я с Планом заодно, он мне не чужой, а в чём-то мы сильно расходимся. План одобряет, когда я Ташкина погоняю, в этом он за меня. А как менять пауки – на стороне Ташкина. Смена пауков отнимает время. И Плану это не нравится.

Удобней и легче работать со старым пауком — две коротких стропы, они уже чистые, вытерты до блеска, лёгкие. Но для тяжелых грузов нужен другой. Тут же он и лежит новенький, надёжный с длинными четырьмя стропами, но они ещё не обтёрлись, мажутся, работать с ними неудобно и трудней. Это понятно, и строполю я сочувствую. Но таскать тяжелый груз легким пауком — это риск и в первую очередь для Ташкина.

Мы оба обязаны соблюдать правила техники безопасности. Я пытаюсь: хриплю, заставляю, а строполь упирается. Несколько раз поменял, а потом заартачился.

Начинаем поднимать из камеры ВП-207 — самые тяжелые панели в этом пролёте, каждая вместе с формой почти 7 тонн. Ну не годится наш паучок для таких. Надо менять.

Хриплю, настаиваю, а Ташкин ни в какую. Косоурится, машет рукой:
— Да ну его! Давай с этим. Я уже и так весь в мазуте!

Пока мы препираемся, время идёт. План хмурится. И он уже недоволен мной. У Плана и этого разгильдяя численное превосходство. А я один, охрип и выдохся. И почему я должен думать о его безопасности больше, чем он сам? Мне что, его жизнь дороже, чем ему самому?

Мне и знать не надо, на какой груз рассчитан наш удобный паучок. Я всеми своими мышцами, нервами, кожей ощущаю напряжение, которое испытывают эти дрожащие на пределе своих возможностей две стропы. Но мы все здесь на пределе возможностей — План требует. Тяжелая у нас работа. И чтобы её делать, приходится нарушать правила.

Вдобавок этот раздолбай и из камеры сам вылезать не хочет. Последнюю нижнюю форму подцепил по диагонали, стоит на ней — вира!

Резкий рывок, удар. Кран мой даже подпрыгнул. Зажимы на стропах лопнули и разлетелись в разные стороны. Тяжелая форма вместе с Ташкиным с грохотом рухнула на дно камеры. Я инстинктивно ударил по черному шарику рукоятки, чтобы остановить подъем, и в горячке не заметил, что контроллер перескочил нейтралку.

Тяжеленная подвеска с угрожающей силой мотнулась из угла в угол, высекая куски из стен камеры. Смертельным маятником пошла обратно. Ташкин, закрыв голову руками, вжался в безопасный угол. И тут я заметил, что подвеска опускается. Она же сейчас его перемесит! Трясущимися руками перевел контроллер в нейтральное положение.

К камере уже бежали люди.

Прибежали, посмотрели – жив, ну и слава Богу! Посудачили, вспоминая другие опасные случаи, и вернулись к своим делам.

Подвеска замедлила своё смертоносное движение и Ташкин, озираясь на неё, вылез из камеры. Живой и невредимый.

Я отогнал кран к площадке, спустился вниз и словно оцепенел.

Зина подошла.
— Ну что, — спросила, — сердечко ёк-ёк?

Стою замороженный заторможенный. Окаменевший.

Будто властная ладонь смахнула всё вокруг в бездну прошлого. И смолкли голоса, все звуки. Ни мыслей, ни эмоций. Но откуда-то издалека, сквозь напластование десятилетий вижу наш цех. Он какой-то незначительный, маленький, смутный… И все мы в нём какие-то не очень живые и настоящие. Маленькие суетливые роботы, копошащиеся под властью Плана! И волны времени легко и равнодушно смывают нас всех с поверхности земли вместе с нашим цехом. И ничья память не воскресит того, что мы были, суетились, кричали, что-то делали...

Пораженный обыденностью произошедшего, из запредельных далей вижу себя самого — какой-то окаменевший истукан, потерянный и забытый своей эпохой и уже самому себе непонятный.

Кто-то хлопнул по руке, окрикнул.

Я вернул сместившееся сознание в привычные рамки.

Мастер передо мной. Участливо глядя в лицо,
— Ладно, — говорит, — обошлось и хрен с ним! Давай на кран! Работать надо.

Медленно поднимаюсь по металлическим ступенькам, пытаясь вернуться в рабочее состояние.

Бог миловал — я не стал его убийцей. Но…

После получки Ташкин пропал. Нет его и нет. Запой, скорее всего. День, два, три, неделя… Две недели прошло — нет человека. Обычно он свою зарплату спускал дня за три-четыре.

Пошли к нему домой. Дверь в квартиру оказалась открытой. Ташкин лежал на полу у дивана. Одетый. И холодный. Никакого криминала. Просто умер и уже давно. В пустом шкафу валялся один носок. Больше никаких вещей в квартире не было. То ли всё пропил, то ли уже обчистили.

Не знаю, была ли экспертиза, хотя все и так знали, что он алкаш. Может с сердцем что, может, отравление. Нам-то какое дело. У нас своя жизнь, свои заботы. Просто был человек, а теперь его нет, вот и всё.

Но как-то неловко… До сих пор как-то не по себе.

Я кричал на него, злился, а моё раздражение и мои силы, как теперь понимаю, летели в пустоту. Он уже был мёртвым. И эта его отстранённость от дела намекала, что я заставлял работать мертвеца. Орал до хрипоты, погоняя зомби.

Как он стал таким и почему потерял интерес к жизни? Словно старая батарейка от фонарика отдала всю энергию, и лампочка погасла. Вроде и живой, и не старый, а энергия иссякла - и уже не человек. Мог ли он что-то изменить, исправить в своей судьбе, трудно сказать.

И ведь не один он такой, потерявшийся. Вчера Егорыч сварщик переоделся в рабочее, но вместо того, чтобы идти в цех, тяжело опустился на лавку у своего шкафа, задумался о чём-то и с такой безнадёжной тоской вдруг говорит: «Я на эту работу иду как на каторгу». Но Егорыч постарше. А есть и молодые...

Какие демоны лишают нас жизненной силы? Как не поддаться им, даже если очень тяжело, всё плохо и приближаешься к краю? Это важно, потому что и сам я время от времени вдруг проваливаюсь в серую мглу бессилия и безверия.

Но крановщику думать об этом не следует — План уже хмурится. И ему все равно живые мы здесь или мёртвые. Жестокий хозяин он, не считаясь с потерями загоняет нас всех в единый созидательный поток и по Москве встают новые дома с нашими панелями.