Маг и волшебник театра невольников

О художнике театра из числа заключённых (подробно – в рассказе «Театр невольников») Дмитрии Владимировиче Зеленкове хочу рассказать подробнее. В моём понимании вся экспозиция отдела Игарского музея по истории Объекта № 503 ГУЛАГа, строившего железную дорогу Салехард-Игарка (1948-1953 гг.) – посвящение-память о людях, которые стали невольниками, причём, зачастую несправедливо осуждёнными. И у меня, как у человека, который десятилетиями занимался темой репрессий, сложился свой образ мученика, который стал олицетворением многих безвинно пострадавших. Портрет именно этого человека на памятной доске размещён с 2019 года на отделе «Из истории Объекта № 503 ГУЛАГа». Как некий символ. Как признание таланта, которому не суждено было вырваться на свободу после театра невольников.

Свою деятельность в Игарском музее я начинала с этой темы и завершила её, кстати, написанием полной исторической справки О Д. В. Зеленкове. Случилось это в 2014 г. Тогда же вместе с супругом А. И. Тощевым и талантливой художницей Г. С. Черкасовой мы сделали выставку «Как нужна мне сейчас свобода…» с использованием работ самого художника. Это была очень полная и насыщенная выставка в память о великом мастере. Галина Сергеевна Черкасова сумела в дальнейшем завершить оформление экспозиции в Игарском музее «Крепостной театр», где переданы многие трогательные и трагические эпизоды жизни Зеленкова.

На мой взгляд, в личности Дмитрия Владимировича Зеленкова, брошенного в застенки ГУЛАГа по 58-й статье как бывшего военнопленного, сконцентрировалась память обо всех, кто был осуждён невинно. Это высшая форма проявления несправедливости и немилосердия к людям, которые защищали своё отечество в годы войны, не жалея собственной жизни.  Мне часто доводилось общаться с бывшим заключённым Объекта № 503 А.А. Сновским, проживавшим в г. Пушкине. Он поддержал мою идею установить доску памяти Зеленкова в г. Игарке, сказав при этом: «Это человек, которого содержать и мучить в лагере просто преступление! Он жил всегда образами великого искусства, но никак не идеями свержения режима или другими преступными идеями! Выжить в несвободе таким людям очень трудно».  Доска в память о талантливом художнике, погибшем в застенках ГУЛАГа, была установлена на наши пожертвования с участием родственников Зеленкова. И это некий символ, обращение к ныне живущим поколениям.

Память не имеет географической прописки. Она живёт в сердцах, а не в городах, посёлках. Игарка помнит годы репрессий, имена их жертв независимо от места их рождения или проживания. Личность Дмитрия Владимировича Зеленкова мало известна и даже мистически загадочна, так как исследователям его биографии и творчества постоянно приходилось сталкиваться с трудностями и противоречиями.
Пазл о творческой биографии и личности Зеленкова складывался в общей сложности лет 20. Сначала по воспоминаниям Штильмарка, затем – по рассказам очевидцев, далее – по добытым архивным документам, наконец, по найденному историком И. Е. Иванченко творческому наследию, переданному позже в Игарский музей.

Сначала нам было известно лишь то, что главным художником театра ещё в Абези стал Дмитрий Зеленков, театральный художник Ленинграда из известного рода Лансере и Бенуа. На 501-й строке он был чертёжником. Благодаря таким же невольникам из творческих кадров, которые были отобраны начальником строительства В.А. Барабановым для труппы театра, был вовлечён и Зеленков. Со слов Юхина, Шерешевского мы знали, например, что декорации в спектакле «Вас вызывает Таймыр» сделал именно этот художник. Причём, все виды Москвы он делал по памяти.

Единственный источник информации для меня в 90-е гг.  о Зеленкове – Библиографический словарь «Художники народов СССР», выпущенный в 1983 г. В нём о Дмитрии Владимировиче даны следующие данные: «Художник театра, родился в 1909 г. в Петербурге, умер в 1952 г. в Ленинграде.  В конце 20-30-х годов художник-исполнитель в театрах Ленинграда, работал под руководством А. Я. Головина и В. В. Дмитриева». Здесь перечисляются спектакли, которые оформил в различных театрах (в основном, Александринском и Мариинском)  Зеленков, в их числе «Андалузская свадьба», «Банкир», «Девушка с запада», «Ева» и другие.

Кроме того, мы узнали в конце прошлого века от сотрудников красноярского общества «Мемориал» о том, что они располагают письмами родственников Зеленкова. Эта переписка была откровенной. Письма Дмитрия Владимировича брату Шуре и сестре Нине проливали свет на то, какими трудными были годы содержания в лагере после закрытия театра в конце 1950 г. Зеленков писал в письмах родным о безнадёжности своего положения, о том, что у него нет будущего.

Вскоре появились воспоминания очевидцев, которые лично знали Д.В. Зеленкова в Ермаково и Игарке – вольнонаёмной актрисы Ванды Антоновны Савнор, приехавшей в Ермаково к ссыльному мужу, и фельдшера из числа заключённых Александра Альбертовича Сновского. Они рассказали о первом суициде Зеленкова в Игарском театре, а Савнор даже о том, как от повторной попытки суицида художника спасти уже не удалось. Зеленков повесился в лагере в Ермаково 3 июня 1951 года  за 11 месяцев до освобождения. Был похоронен на кладбище в Ермаково, но где и при каких обстоятельствах, никто не знал.

Другой очевидец – Лазарь Вениаминович Шерешевский. Именно он пролил свет на то, что же происходило в жизни Зеленкова между 1945 и 1949 гг. Сотруднику нашего музея А.И. Тощеву удалось ещё в 90-е годы найти бывшего заключённого поэта, переводчика Лазаря Вениаминовича Шерешевского. Именно он, единственный свидетель «неизвестного» периода в жизни Зеленкова, рассказал о том, что познакомились они с Дмитрием Владимировичем в феврале 1948 г. в Краснопресненской пересыльной тюрьме. Сюда «Зеленков был привезён из «шарашки», их было немного этих шарашек, закрытых лагерей подмосковных. Он работал где-то в районе Подольска в каком-то авиаконструкторском бюро и как художник оформлял там всякие чертежи. Несмотря на приказ, из этой шарашки 58-ю даже не трогали, потому что там были ценные кадры, вроде учёных, атомщиков, авиаконструкторов. Но Зеленков нарушил лагерный режим, поскольку сам решил из этой шарашки бежать». В лагере были приличные бытовые условия, но чрезмерно строгий режим, просто совершенно противочеловеческий, ни с кем встречаться нельзя и т. д. Молодой, измученный несвободой Дмитрий Зеленков решил, что ему будет лучше в обыкновенном общем лагере, он нарушил режим и вскоре «вылетел» из бюро.  На пересылке ему предстояла отправка на дальний этап. Шерешевский вспоминает далее: «И вот здесь выяснилось, что он, присланный из этой шарашки как чертёжник, на самом деле – настоящий театральный художник! До войны Зеленков успел поработать театральным художником.  Его учителем был знаменитый театральный художник Дмитриев, Зеленков у него работал в Мариинском. В лагере вот судьба складывалась: как математика Солженицына отправили на шарашку цифры подсчитывать, так художника Зеленкова отправили чертежи красиво оформлять... Он с нами сблизился, попал в наш корпус. Нас там было человек 7 или 8 театральных людей: музыканты, певцы, Зиновий Бинкин – дирижёр, пианист. Когда выяснилось, кто есть кто, мы ему говорим: «Дима, держись с нами! Мы все-таки ядро, и мы постараемся в новом лагере как-то доказать своё право работать близко к специальности. И мы держались вместе, когда приехали на Печорскую пересылку». В самой Печоре заключённых определили в местный лагерь, где жили артисты театра. На тот момент в театре несколько художников работало, в том числе Игорь Маслов. А когда дирекция театра приняла Зеленкова, он был сразу назначен главным художником.

Главным документальным свидетельством с 90-х гг. для нас оставалась повесть «Горсть света» Р. А. Штильмарка. Роберт Александрович обладал редким даром фиксировать все детали, которые многим могут казаться мелочами.
Штильмарк отмечал, что Зеленкову часто устраивали овации в Игарском театре. И неслучайно он говорил о художнике: «Маг и волшебник». Высоко оценивали его профессионализм коллеги по «крепостному театру» - режиссёр Ю. А. Аскаров, актеры Л. Л. Оболенский, Л. И. Юхин, литератор Р. А. Штильмарк.  Юсуф Алиджанович Аскаров писал о театре того времени: «Всего, если не ошибаюсь, 200 с лишним человек. Плюс 16 актёров вольнонаёмных. Театр необыкновенный!!! Поразивший на всю жизнь! Главное, конечно, - населявшие его люди. Обращались исключительно на «Вы»! В нас ценили профессионализм, безотказность, любовь к своему ремеслу. Приходилось работать по 12 часов: репетиции, концерты, спектакли, не оставалось времени на «самоедство», порой забывали о прошлом, о доме, о воле…». Роберт Александрович Штильмарк оставил не просто воспоминания о театре, но и сохранил папку с некоторыми документами, в которой был автопортрет Зеленкова. Он вспоминал: «Когда публика, потрясённая красотой декораций в пьесе «Раскинулось море широко», устроила талантливому художнику Д.В. Зеленкову десятиминутную овацию, выкрикивая его имя, известное стране, тупица из политотдела запретил ему выйти и поклониться со сцены».

Многие зрители оставили свои воспоминания о постановках и декорациях в игарском театре. Юлия Александровна Машихина приехала в Игарку летом 1949 г. Её муж, Михаил Васильевич Божков, работал администратором театра заключённых. Юлия Александровна вспоминает: «Артистов и других работников театра привозили в театр утром и увозили в зону после спектакля. В течение дня они жили в помещении театра, разбивались на кучки, группы, семьи и занимали свободные уголки и комнаты. О спектаклях жители Игарки узнавали из афиш, наклеенных на деревянной доске, прибитой у входа в театр, или приклеенных на дверях некоторых магазинов и учреждений. Помню, однажды давали концерт для заключённых в зоне, я была там вместе с сестрой. Мне очень понравились все номера. Запомнилась в театре больше всего оперетта «Раскинулось море широко» с прекрасными декорациями. Когда занавес открывался, перед зрителями было сверкающее и переливающееся волнами море, по нему плыла лодка, а в ней стоял красивый моряк и пел прекрасным голосом». 
Зеленков мог спасти любую даже самую ненадёжную ситуацию и сотворить на сцене из самых нехитрых материалов чудо! Об этом нам рассказывал А. А. Сновский, хорошо знавший Зеленкова, которого ему довелось лечить после неудачного суицида в Игарке. Он рассказывал, что в руках великого художника часто оказывалась обычная швабра, она заменяла кисть, когда нужно было делать большие декорации.

Игарка позволила художнику-невольнику хоть на какой-то миг почувствовать себя свободнее. Это было время признания таланта Зеленкова и даже гастролей. Чудом сохранились письма Дмитрия Зеленкова сестре Нине. Одно из них написано в июне 1950 г., брат пишет о прибытии в Игарку в 1949 году: «В конце июля мы открыли наш сезон в Игарском театре. Спектакли шли с большим успехом, мы же (я и мои помощники) не чувствовали под собой ног от усталости, восстанавливая и переделывая декорации к новой сцене. Я был принят очень тепло. Все мои спектакли заслужили одобрение у публики, а некоторые и восторженные отзывы в местной прессе». Здесь, в Игарке, за работу в театре даже платили деньги. А поездка в Норильск на гастроли была просто подарком судьбы. В каюте 1-го класса Дмитрий Зеленков вместе с главным дирижёром театра отправляется на север: «Полтора месяца гастролей с прекрасным питанием, очень уютным жильём, успехом у публики, стыдливыми взглядами некоторых дам, взволнованных, очевидно, видом моих чёрных вьющихся бакенбардов – всё это вместе взятое составляет приятный материал для воспоминаний».

Возвращение в Игарку поначалу не предвещало неприятностей, хотя драматический театр уже был переведён в Ермаково, где был выстроен клуб. Театр оперетты, оставшийся в Игарке, должен был ставить и драматические спектакли. Это было поручено главному художнику Зеленкову. Здесь же с ним «творил на сцене» ленинградский режиссёр В. Иогельсон, осуждённый на 20 лет: «Долго мы с ним ломали голову, какую пьесу поставить на нашей сцене. Профессиональных актёров у нас очень мало, средства мизерные, а поражать публику чем-то нужно. Остановились мы на пьесе «Двенадцать месяцев» С. Маршака». К Новому году состоялась премьера. Она далась нелегко, Зеленков жил постоянно в мастерской, то есть в лагере было разрешено не появляться. Много бессонных ночей и нервов было потрачено на постановку. Но все остались довольны. Иогельсон оценил работу Зеленкова «как лучшую в этом театре».

Сказка Маршака «Двенадцать месяцев», по словам Штильмарка, была переделана в корне: «…придали ей мрачноватый, чисто местный колорит. Завлит и режиссёр включили в спектакль элементы северного фольклора, две песни, сочинённые поэтами-узниками, изменили концовку, придумали и обыграли «дорогу в никуда», ввели много злободневных реприз, включили новые мизансцены. Сам Маршак едва бы узнал свой текст и вряд ли запротестовал бы против такой актуализации умной пьесы!»

Дмитрий Зеленков создал вместе со своими коллегами «потрясающую сценическую феерию» благодаря использованию трофейного сценического реостата, обновлению кулисных и осветительных устройств. Штильмарк пишет: «На глазах у зрителей волшебно расцветали фантастические цветы, а в их чашечках вспыхивали разноцветные огоньки под волшебную музыку, написанную заключенным композитором и пианистом. Таяли на сцене льды над омутом, и бежала ветровая рябь по озерному зеркалу, деревья зеленели, желтели и сбрасывали листву, снег устилал лесную опушку, и, пока маленькая падчерица, прекрасно сыгранная заключенной девушкой Леночкой, «кружила» по лесу в снежной метели, прежде чем начать свой монолог, театр бушевал от оваций художнику. Леночка была вынуждена делать долгую паузу перед монологом, а аплодисменты вновь вспыхивали в восторженном, потрясённом зале».

Это был последний спектакль в Игарском театре. Вольности режиссёра и актёров на сцене, реплики, которых не было в сценарии, политотдел простить не мог. Театр расформировали. Многих невольников отправили в лагерь Тайшета. Для остальных после глотка свободы и упоения творчеством в Игарке наступили резкие перемены. Часть театра уже была в Ермаково, актёры отправлены на общие работы. По воспоминаниям Зеленкова, то же случилось в Игарке: «Вчерашние солисты, корифеи, примы, герои-любовники и простаки оказались «работягами» бригады «№ такой-то». Все мы повесили носы. Для меня стало ясно, что это только начало наших бед».

Вскоре Зеленкова вызвали в Ермаково. Здесь он работал в клубе постройкома, руководил самодеятельностью вместе с Вандой Антоновной Савнор, которая помогала творческим коллективам в посёлке всем, чем могла. Дмитрий Владимирович не освобождался от общих работ. Савелий Яковлевич Лапицкий, ленинградский художник, отбывавший срок в Ермаково, также поделился воспоминаниями с нашим музеем. Он рассказал, например, о том, что застал Зеленкова на общих работах в центральных ремонтных мастерских: «Он из рукава в рукав передал мне кисти. Зеленков спас мне жизнь, я навечно запомнил его какую-то аристократическую худобу, тонкие длинные пальцы».

С середины 90-х гг. я постоянно повторяла попытки добиться точной информации о том, где и когда точно был похоронен Д. В. Зеленков. Отправляла письма в разные центры МВД, в том числе Воркутинский ИТЛ. Поначалу ответы были скупыми и резко отрицательными. Писала вновь и вновь, пыталась убедить сотрудников МВД в том, что личность художника, память о нём очень важны для всех нас.

Наконец, в 1998 г. нам удалось получить справку из Воркутинского ИТЛ (Исх. № 223 от 5 марта 1998 г.). В справке, пришедшей в адрес Игарского музея, говорится: «Сообщаем имеющиеся данные на Зеленкова Дмитрия Владимировича, 1909 года рождения, уроженца гор. Ленинграда, по специальности художник, призван в Красную Армию в июне 1941 г. Приморским райвоенкоматом гор. Ленинграда. Был судим военным трибуналом Московского военного округа 17 апреля 1945 г. по ст. 58-1 «б» УК РСФСР на 10 лет лишения свободы с поражением в правах на 5 лет. Начало срока с 15 февраля 1945 г., умер 3 июня 1951 г., похоронен на кладбище пос. Ермаково, номер могилы Г-20». Извещение о его смерти было выслано в ЗАГС гор. Ленинграда 13 июня 1951 г. для регистрации». Очевидцы рассказывали нам, что официальных похорон в Ермаково не было, даже вольнонаёмные не слышали о том, что можно присутствовать на похоронах Зеленкова. Места расположения кладбища, где похоронен художник, никто не знает.  Реабилитирован Дмитрий Владимирович, как выяснилось намного позже, 14.10.1993 г.

В этом же архиве я пыталась выяснить, есть ли сведения о том, сколько заключённых трудилось на Стройке 503 (в том же Ермаково, например). В конце справки указано: «Также сообщаем, что указать, какое количество осуждённых отбывало срок наказания в местах лишения свободы и работало на строительстве 503 МВД в период с 1948 по 1953 гг., мы не имеем возможности, так как таких сведений у нас нет». К сожалению, мне так и не удалось получить от родственников Зеленкова сведения о том, что содержалось в личном деле заключённого, думаю, что им не удалось сделать запрос на получение копии этого документа.

Всякий раз, бывая в Ермаково, игарские музейщики пытались отыскать могилу Зеленкова. Тщетно. Мы составляли карты вместе с очевидцами, проживавшими в Ермаково, наносили на них и кладбище. Но даже следов от кладбищ в посёлке не осталось. Многие участки заболотились.

В новом веке нас ожидала неожиданная встреча с историком, исследователем из г. Нарвы Ириной Евгеньевной Иванченко. Она восстанавливала по крупицам память о русских людях, которые оставили глубокий след в истории отечества. В своих книгах она показывает связь рода Зеленковых, Лансере, Бенуа, Случевских. Отец Д. Зеленкова - Владимир Александрович - родился в 1881 г. За его плечами - Императорская царскосельская мужская гимназия и Технологический институт им. Императора Николая II. Полученная специальность инженера-технолога-светотехника позволила работать В.А. Зеленкову в Петербургской конторе немецкой фирмы «Сименс   Гальске», а позже открыть своё техническое бюро, где он успешно занимался изобретениями. Владимир Александрович является автором технических книг. Одну из них о малярном деле - иллюстрировал его сын – Дмитрий.   

Женился Владимир Александрович на одной из дочерей знаменитого скульптура Е. А. Лансере – Екатерине Евгеньевне, которая в свою очередь доводилась племянницей знаменитому художнику и искусствоведу, одному из основателей объединений «Мир искусства» А.Н. Бенуа. Ирина Евгеньевна Иванченко сообщает многие интересные подробности в книге «Родов связующая нить».

Постепенно Ирина Евгеньевна нашла многие работы Дмитрия Зеленкова – декорации, картины в разных архивах, музеях. Художник за короткий период работы в Александринском и Мариинском театрах снискал, действительно, славу «мага и волшебника сцены». Ирина Евгеньевна познакомила меня с Екатериной Дмитриевной Якубович, племянницей Д.В. Зеленкова, в 2013 г. она передала многие сохранившиеся в семейном архиве рисунки Дмитрия Владимировича в Игарский музей. Там они теперь и хранятся.

2019 г. стал юбилейным для Дмитрия Владимировича Зеленкова. Исполнялось 110 лет со дня рождения. За два года до этого юбилея я начала сбор средств на изготовление доски в память о художнике, могилу которого так и не удалось обнаружить. Откликнулись сыновья Екатерины Дмитриевны Якубович – Дмитрий и Юрий. Они же заказали доску в Санкт-Петербурге и потом переправили её в Игарку. Игарские музейщики провели торжественное открытие доски, разместив её прямо на входе в отдел по истории Объекта № 503. На ней написано: «Зеленков Дмитрий Владимирович (08.02.1909-03.06.1951) – известный ленинградский художник, потомок рода Лансере-Бенуа, отбывал срок по статье 58-1б УК РСФСР на Объекте № 503 Гулага. В 1949-1951 гг. работал художником в театре заключённых в Игарке и Ермаково. Похоронен в могиле Г-20 в Ермаково. Реабилитирован 14.10.1993 г.».

Благодаря стараниям И. Е. Иванченко имя Зеленкова есть теперь и на Генеалогическом древе в музее Бенуа с точной датой смерти. Но более всего меня радует, что память о творчестве Зеленкова достойно хранит Игарский краеведческий комплекс «Музей вечной мерзлоты». Здесь установлена доска, выставлена информация о его лагерном творчестве, находятся его работы, переданные в 2013 г. племянницей из Петергофа Е.Д. Якубович, справка о том, что похоронен Д.В. Зеленков в могиле Г-20 в Ермаково, воспоминания очевидцев с признаниями и восторженными отзывами.

И. Е. Иванченко отмечает многие неизвестные детали биографии Зеленкова. Например: «Никто из родных долгое время не знал, что Дмитрий Владимирович в самом начале войны был тяжело ранен и взят в плен. В плен он попал во время окружения полка под Ленинградом. Его отправили в концлагерь в Финляндию». Старшая сестра Нина после окончания войны встретилась с Дмитрием в Москве в пересылочной тюрьме. Какой-то добрый человек прислал ей весточку, что брат будет находиться на пересылке, и она сразу бросилась туда. Дмитрий был подавленным и все время повторял: «Какое счастье, что у тебя есть Катя!» Чудом выжившая в блокаде сестра в будущем станет главной родственной ниточкой, подающей хоть какую-то надежду. Сразу после возвращения в Ленинград с пересылки Нина встретилась с однополчанином Дмитрия, который и рассказал, что все они находились в концлагере в Финляндии, по окончании войны состоялся обмен военнопленными, русские возвращались домой до границы радостными с букетами цветов, а на родине их затолкали в теплушки и отправили по тюрьмам. 

Родственники сообщили Зеленкову о том, что его гражданская жена Ольга Иордан, известная артистка балета Ленинградского театра оперы и балета им. Кирова, считала его погибшим, как и многие другие, поверившие в этот слух. Она устроила вновь свою личную жизнь, Дмитрий Зеленков знал об этом. Конечно, переживал, хотя понимал, что изменить что-либо невозможно. В его личной жизни даже в лагере могли происходить трагедии, в этом мы убедились, общаясь с разными людьми, знавшими близко художника. Некоторые считали, что толчком к повторному суициду могла стать неразделённая любовь. Но главной причиной ухода из жизни всё же была бесконечная несвобода. Для  Зеленкова этот способ был, как верно заметил А. А. Сновский, побегом, из которого нет возврата: «перед этим побегом бессильны самые лютые оперативники с самыми злобными, натренированными овчарками. А называется этот побег самоубийством».
Судьба была очень жестока и несправедлива к этому талантливому человеку. И будучи очень ранимым, тонким, чувствительным, он не мог пережить того, что даже после освобождения его ждёт ссылка.


Первый суицид Зеленкова был в Игарке. В театре. Актёры вовремя пришли на помощь, хотя долгое время художнику пришлось ходить в фельдшерский пункт, где работал тогда Сновский. Бывший заключённый фельдшер Сновский в книге «Стройка 503. Часть 3-я» писал: «После неудачной попытки суицида Зеленков ходил на процедуры, сипел буквально, травмировал голосовые связки. Потом он наладился. … Дима был утончённо хорош. Высокий (правда, сутулый), худой, астеничный, красивый, вежливый, задумчивый… Это был Христос, одухотворённый человек с лицом Христа. Он был совершенно не приспособлен к лагерю, это был не лагерный человек. Он был с другой планеты, хотя и фронтовик».

Более всех была близка к Зеленкову в период начала 1951 г. Ванда Антоновна Савнор. Она боготворила его. Узнав, что у него была попытка суицида в Игарке, стала уделять ему повышенное внимание.
В Ермаковском клубе рабочая комната В.А. Савнор была на балконе за кулисами. Там был телефон, которым она могла пользоваться. Однажды позвонили и пригласили к телефону Дмитрия Зеленкова. Едва закончив разговор, Дмитрий убежал. «Через некоторое время, - вспоминает Ванда Антоновна, - врывается с ножом в руке П. Пустовойт и выдыхает: «Зеленков повесился в туалете за клубом!» Спрыгнув со второго этажа и крикнув актёрам о случившемся, он бросился спасать Диму. А я – бегом в медпункт за врачом. Дима лежал на деревянном настиле около клуба, а актёры делали ему искусственное дыхание. Но никто ему уже ничем помочь не мог». Была вспыхнувшая вдруг любовь. Художник сам признаётся своей сестре в том, что он полюбил: «Не буду описывать тебе всех подробностей этой несчастной страсти, скажу только, что я совсем запутался в вопросах чести, морали, здравого смысла. Моё и её социальные и семейные положения настолько различны и несовместимы, что приводят меня в совершенное отчаяние. … Боже! Как нужна мне сейчас свобода! Я бы смог захватить кусочек своего счастья».

Повторюсь, трагизм положения Д. Зеленкова наивно объяснять только неразделённой и безответной любовной историей. Петля «несвободы», в которую художник попал уже в плену, затянулась ещё туже в застенках ГУЛАГа. Здесь он с каждым годом заключения терял надежду на то, что сможет реализовать свой талант. До освобождения оставалось менее года, но он прекрасно понимал, что после лагеря ему будет закрыта дорога в большие театры, устройство возможно только в провинции. В мае 1951 г. он пишет младшему брату Шуре: «У меня наступает то время, когда пора начинать думать о жизни в более широкой зоне. Я говорю о приближающемся конце срока. Надеюсь, в мае, июне будущего года выходить. Куда податься и чем заняться, совершенно не знаю. Напиши мне, пожалуйста, как смотрят в ваших краях на 39 ст. в паспорте? Какие у вас возможности в смысле заработков и жилищ? Особые волнения доставляет мне моя профессия. Театры, в которых можно работать с пользой для себя, находятся только в больших городах, а они вряд ли впустят меня в свои ворота».

Ванда Антоновна Савнор много раз повторяла мне: «Это я его не уберегла. Я ведь знала и понимала, что может случиться…» Но разве можно было остановить человека, загнанного несвободой в крохотное пространство, которое сузилось в застенках до предела?

У Дмитрия Владимировича есть в числе рисунков, которые теперь хранятся в Игарском музее, очень пророческий – «Осень» (1934 г.). Замерзающий путник бредёт в поисках крова с охапкой хвороста среди унылых осенних деревьев, с которых опадают последние листья. Одинокий странник в совершенно чужом пространстве. Где, по его ощущениям, его никто не ждёт.


Иллюстрация – фото А. Тощева с выставки «Как нужна мне сейчас свобода…» из личного архива (2014 г.).