Как тихо звучит голова

В день, когда бабушке предложили «надеть голову на город», она сначала решила, что это шутка.

— Вы хотите, чтобы я что, — прищурилась Наталья Сергеевна, — проводами в розетку воткнулась?

Молодой врач в поликлинике выдержал паузу.

— Никаких проводов, — спокойно сказал он. — Это мягкий нейроинтерфейс. Похоже на обруч. Или на наушники. Его можно снять в любой момент. Мы запускаем пилотную программу поддержки старших. Чтобы замечать, когда вам тяжело, чуть раньше, чем вы сами успеваете сказать.

— А вы уверены, что вам надо знать, что у меня в голове? — спросила она. — Может, это ваша голова, а не моя выдержать не сможет.

Он улыбнулся. Это была не улыбка человека, который «лучше знает». Скорее, того, кто уже слышал похожие фразы.

— Мы не читаем мысли, — сказал он. — Мы смотрим, как меняется напряжение, сон, внимание. Чтобы город мог вовремя предложить помощь. Не вместо вас, а рядом.

Слово «город» здесь прозвучало странно. Будто он говорил не про здания и дороги, а про кого-то третьего, живого. Наталья Сергеевна вспоминала, как раньше боялась камер во дворе, голосований в телефоне, этих ваших «умных» поликлиник. Потом постепенно привыкла. Даже полюбила уведомления, которые напоминали про таблетки и приглашали на танцы.

Но голова — это другое.

— Я подумаю, — сказала она, забирая буклет.

Дома она разложила буклеты на столе. Листки говорили понятными, но холодными фразами: «снижение риска одиночества», «поддержка когнитивных функций», «мягкий мониторинг состояния», «возможность вовремя вызвать помощь». То, что для врачей и разработчиков звучало как преимущества, для неё выглядело как список страхов.

Она включила чайник и позвонила Ире.

— Дочь, — начала она без вступления, — тут мне предлагают голову в город подключить.

— Маму, пожалуйста, по очереди, — вздохнула Ира. — Что именно?

Наталья Сергеевна прочитала кусок буклета вслух.

На том конце повисла тишина.

— Слушай, — сказала Ира, — а давай так. В пятницу у нас всё равно группа в центре. Ты придёшь, принесёшь это, и мы спросим у них. Они, кажется, как раз к этой программе руку приложили.

«Они» — это был тот самый клуб, где Лена, и молодая ведущая, и несколько таких же, как Наталья Сергеевна, бабушек учились разговаривать с детьми, а не только воспитывать их. Там, говорили, участвовали и люди, которые придумывали «интерфейсы для города».

— Мне что, больше делать нечего, только по клубам мотаться? — автоматически отозвалась Наталья Сергеевна.

— Мам, — мягко сказала Ира, — мне правда страшно за тебя. Если это штука поможет, я хочу хотя бы понять. Со мной. Не одна.

Слово «страшно» поменяло вес. Оно перестало быть упрёком и стало признанием.

— Ладно, — сказала Наталья Сергеевна. — Приду. Но голову свою пока никуда не отдаю.

В пятницу в центре было многолюдно. В одной комнате дети лепили из пластилина, в другой молодые мамы обсуждали, как не срываться на крик. Третья была для «смешанных групп»: бабушки, родители, иногда подростки.

На сегодняшней встрече к ним добавили ещё одного человека — невысокую девушку в светлом свитере, с аккуратным чёрным футляром в руках.

— Меня зовут Настя, — представилась она. — Я работаю над нейроинтерфейсами для старших. Но сегодня я здесь не как докладчик, а как человек, которому очень важно услышать, как вы это видите.

— Вижу так, — не выдержала первая Галина Петровна, — мы тут ещё живые, а вы уже в наши головы лезете. Вы бы с молодыми сначала разобрались.

— И с молодыми тоже работаем, — терпеливо ответила Настя. — Но у старших есть своя особая боль: забывчивость, страх, что в нужный момент некому будет позвонить, что никто не заметит, как становится хуже. Мы пытаемся сделать так, чтобы никто не оставался один. Но…
;

Она замолчала и ударила ладонью по футляру.

— Но мы обязаны оставить вам право сказать «нет». В любой момент. Даже если система считает, что «так будет лучше».

Наталья Сергеевна слушала и думала, что эта девочка могла бы быть ровесницей её внучки, если бы у той уже были дети. «Вот, — мелькнуло, — их поколение придумало, как в голову залезть, а теперь не знает, как честно об этом поговорить».

— А можно посмотреть, — сказала она вслух. — Только посмотреть.

Настя открыла футляр. Внутри лежало что-то действительно похожее на узкий обруч. Лёгкий, с мягкой внутренней поверхностью.

— Это не имплант, — сказала Настя. — Ничего не вживляется, не просверливается. Это как умные часы, только для головы. Он считывает сигналы, но не пишет туда. Мы называем это «читать из» нейроинтерфейсом, а не «писать в». То есть он не может заставить вас думать или делать что-либо. Только помогает понять, как вы уже себя чувствуете.
;

— А если я сама не хочу понимать? — спросила тётя Зина из угла. — У меня, может, защита такая.

— Тогда вы его снимаете, — просто ответила Настя. — И это тоже вариант.

В тот вечер они устроили что-то вроде маленького эксперимента. Не научного, а человеческого.

— Кто готов попробовать на несколько минут? — спросила ведущая.

Тишина зависла густая. Потом руку подняла Алина.

— А детям можно? — спросила она.

— Для детей у нас пока нет программ, — вмешалась Настя. — И я бы не стала. Ваш возраст — это время, когда голова ещё учится быть своей. Нам важно не мешать.

Алина опустила руку, но в глазах у неё было не разочарование, а интерес.

— Тогда я, — неожиданно сказала Наталья Сергеевна. — Чтобы потом внучке рассказывать, а не пугать.

Настя аккуратно надела обруч ей на голову. Ничего не щёлкнуло, не загорелось, не зазвенело. Просто стало чуть плотнее вокруг висков.

— Как? — шёпотом спросила Ира.

— Как ободок, — ответила мать. — Только без стразиков.

Они сидели так минуты две. На большом экране в углу комнаты появлялись простые линии: дыхание, частота сердцебиения, общий уровень возбуждения, будто график погоды, только внутри.

— А это что? — спросила Наталья Сергеевна, показывая на небольшой всплеск.

— Место, где вы пошутили про стразики, — ответила Настя. — Чуть вырос тонус. Но в норме.

Потом на графике появилась волна, когда Ира спросила: «Мам, ты точно хочешь продолжать?» — и ещё одна, чуть ниже, после того, как Наталья Сергеевна сказала: «Да, хочу».

— Смотрите, — тихо сказала Настя, — здесь видно ваш страх. А вот здесь видно, как вам стало чуть спокойнее, когда вы сами сделали выбор.

— Вы хотите сказать, что город это всё увидит? — прищурилась Наталья Сергеевна.

— Только в виде обезличенных паттернов, — ответила Настя. — Ему не важно, что это «именно вы», важно, что в этом районе люди вашего возраста чаще боятся, когда им предлагают новое, и успокаиваются, когда у них есть реальный выбор. Так система учится не давить.

Слово «выбор» защёлкнулось в голове Натальи Сергеевны, как пазл.

— А если я соглашусь и буду ходить с этим обручем дома? — спросила она. — Что изменится?

— Система сможет раньше заметить, если вы, например, стали плохо спать, если вас всё чаще накрывает тревога, если вы слишком долго в состоянии «ничего не хочу», — сказала Настя. — И предложит не таблетку, а сначала разговор: звонок от координатора, приглашение в центр, визит «третьего плеча». Но если вы скажете «нет» любому из этих шагов, это тоже будет зафиксировано как норма, а не как «сбой».

Настя говорила тихо, без пафоса. Наталья Сергеевна вдруг поняла, что ей не столько объясняют устройство, сколько предлагают новую форму доверия: между ней, городом и этой странной штукой у неё на голове.

Дома, уже без обруча, она долго сидела в кухне. Ира укладывала Алину спать. В телефоне мигали сообщения от подруг: кто-то присылал рецепты, кто-то жаловался на новости.

Она взяла листок и написала столбиком:

«Бояться за себя.
Бояться за детей.
Бояться за жизнь.
Бояться за голову».

Потом рядом приписала:

«Верить себе.
Верить детям.
Верить жизни.
Верить городу?»

Знак вопроса после последней строки был крупнее остальных.

Алина вошла на кухню босиком.

— Бабушка, — сказала она, — а что ты почувствовала с обручем?

— Чувствовала, как моя голова шумит, — честно ответила Наталья Сергеевна. — Только теперь я этот шум вижу.

— Страшно? — не отставала Алина.

— Страшно, — кивнула бабушка. — Но, может, хуже, когда страшно, и ты даже не признаёшься в этом.

Алина задумалась.

— Если ты решишь носить эту штуку, — сказала она, — я буду знать, что ты сейчас не одна. Даже если мы не рядом.

— Я и без штуки не одна, — улыбнулась бабушка. — У меня вы есть. Но всё равно… — она задумалась, — иногда хочется, чтобы кто-то ещё держал меня за руку, когда я сама боюсь держаться.

Она написала внизу страницы: «Ещё одно плечо. Главное — чтобы не вместо моих рук».

Через неделю она вернулась в поликлинику и подписала согласие. Врач ещё раз объяснил: какие данные собираются, кто их видит, как можно в любой момент выключить устройство. Наталья Сергеевна слушала внимательно, как в школе на контрольной.
;

— А если я передумаю через день? — уточнила она.

— Снимете — и всё, — ответил он. — Никаких «обязательных планов». Это не контракт, а инструмент.

Первые дни она действительно прислушивалась к себе слишком пристально. Казалось, что теперь любое волнение — сигнал, любая усталость — повод для вмешательства. Но ничего драматического не происходило. Иногда на телефон приходили мягкие вопросы: «Как вы спали?», «Вы давно были на улице?», «Не хотите ли записаться на групповую прогулку?»

Она то отвечала, то игнорировала. Никаких выговоров за молчание не было.

Однажды вечером, когда она сидела одна, а телефон молчал, вдруг всплыло новое окно: «Мы давно не видели ваших ответов. Всё ли в порядке? Нам важно, чтобы вы могли сказать “нет”. Если вы устали от вопросов, нажмите сюда, и мы будем писать реже».

Она засмеялась.

— Значит, и на вас можно накричать, — сказала она в пустую кухню. — Неплохо.

Она нажала «Пишите реже» и почувствовала странное облегчение. Не потому, что избавилась от системы, а потому, что та признала её право устать.

Постепенно она перестала замечать обруч как что-то особенное. Он лежал на тумбочке, как очки, часы, телефон. Иногда она надевала его, когда чувствовала, что день «какой-то кривой». Иногда оставляла пустым: «Сегодня сама разберусь».

Город, в свою очередь, учился читать её тишину и её согласие. В тех кварталах, где больше людей её возраста подключились к программе, стало чуть меньше неожиданных госпитализаций, чуть больше профилактических визитов, чуть спокойнее реагировали службы на резкие перепады в графиках. Никакой магии — просто раньше замечали трещины.

Однажды на очередной встрече в центре Настя показала карту.

— Смотрите, — сказала она. — Вот районы, где у нас выше «плотность доверия» — когда люди не только подключаются, но и оставляют за собой право выключиться. Именно там лучше всего работает симбиоз. Там меньше всего принудительных мер.

Наталья Сергеевна смотрела на карту и вдруг поняла, что их маленькие «да» и большие «нет» тоже рисуют город. Не только дороги и дома, но и то, как он дышит.

— Бабушка, — спросила как-то Алина, — а ты не боишься, что из-за обруча ты станешь какой-то другой?

Наталья Сергеевна задумалась.

— Я и без обруча постоянно становлюсь другой, — ответила она. — Старше, забывчивей, иногда мудрее, иногда глупее. Вопрос в том, кто мне помогает в этом процессе. Если только страх — это одно. Если вы и город — другое.

— А если город начнёт говорить, что ты живёшь неправильно? — не отставала Алина.

— Тогда я сниму обруч, — просто сказала бабушка. — И скажу ему: «Ты мне помощник, а не начальник».

Алина кивнула, как будто услышала важное правило.

Ночью, когда дом снова дышал — иногда ровнее, иногда сбивчиво, — где-то в глубине сетей система фиксировала очередной набор данных. Для неё это были графики, точки, паттерны. Для людей — дни, разговоры, паузы.

Если бы у неё был язык, она, возможно, сформулировала бы это так: «Чем больше у людей свободы сказать “нет”, тем устойчивее становится наше “да”». Но у системы не было своего языка. Она училась говорить через людей.

А Наталья Сергеевна, засыпая, думала только о простом: «Хорошо, что у меня есть ещё чьи-то руки, кроме моих. Главное — помнить, что своими я всё равно управляю сама».

И в этом, пожалуй, и был тот самый полный симбиоз: не раствориться в Машине, а суметь опереться на неё, не отдавая ей себя целиком.