Секрет Пандоры. Глава 6

Я стою перед распахнутым шкафом, и мне кажется, что все эти вещи — чужие. Словно я разучилась понимать, что мне идёт, а что делает похожей на серую тень. Вещи висят на вешалках, как молчаливые свидетели прошлой жизни: вот платье, в котором я была на годовщине свадьбы, вот блузка, которую он называл «моей особенной»… Теперь они будто говорят со мной чужим языком. Через два часа — открытие «Лягушачьих лапок». Первое светское мероприятие после развода. Первый выход в люди за целый год. Внутри всё сжимается от смеси тревоги и странного возбуждения. Как я буду выглядеть? Что скажут? О чём будут думать, глядя на меня? В голове крутятся десятки вопросов без ответов.

На фоне из колонки льётся попсовая песенка — что то лёгкое, ритмичное, с привязчивым мотивом. Она звучит нарочито бодро, словно пытается подбодрить меня: «Всё будет хорошо! Улыбайся! Танцуй!» Но контраст между этой беззаботной мелодией и моими мыслями только усиливает ощущение раздвоенности. Мир снаружи живёт своей обычной жизнью, а внутри меня — целая буря. Я провожу рукой по тканям: шёлк скользит, бархат впитывает тепло, лён чуть шершавит пальцы. Когда то выбор наряда был удовольствием, теперь — испытание. Я примеряю одно, второе, третье — и каждый раз отхожу от зеркала с чувством, что это не я. Или, точнее, что это уже не та я, которой я была раньше.

-Лиза, ты там не уснула? — голос Катрины доносится из гостиной, звонкий и чуть насмешливый. — Я уже чай заварила. С жасмином, как ты любишь.
-Иду, — отвечаю я, но не могу сдвинуться с места.

В зеркале отражается женщина с бледным лицом и тревожным взглядом. «Это я?» — думаю, проводя рукой по волосам. За год одиночества я почти забыла, как выглядит человек, который собирается на вечеринку. Отворачиваюсь, не в силах смотреть на своё отражение. Дверь тихо щёлкает — Катрина заходит в спальню. В руках у неё чашка с зелёным чаем, от которой поднимается тонкий пар. Она ставит её на тумбочку рядом со мной и внимательно оглядывает комнату.

- Ну ка, посмотрим, что тут у нас… — Она подходит к шкафу и начинает перебирать вешалки, отбрасывая одно платье за другим с театральным вздохом. — Это слишком яркое — будто новогодняя гирлянда. Это старомодное — наверняка ещё из девяностых. А это… боже, откуда оно вообще?
-Мама подарила на прошлый день рождения. Говорила, что это «последний писк моды»-Я нервно смеюсь, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает:
-Ясно. Значит, исключаем. — Она продолжает рыться в шкафу, напевая что то себе под нос. — Знаешь, Лиза, когда я была девчонкой, мы с подругами часами выбирали наряды. Спорили, примеряли, снова снимали… А потом всё равно приходили в чём то простом, но таком, что все оборачивались.-Она замирает перед одной из вешалок, её глаза загораются.- Вот это. — Катрина снимает с перекладины прямое тёмно серое платье из плотного шёлка. Простой крой, никаких рюшей, только тонкий пояс подчёркивает линию талии. — Смотри, какая красота! Элегантное, но не скучное. И цвет тебе безумно идёт — оттеняет глаза.
-Думаешь, подойдёт? Я… давно никуда не выходила. Боюсь выглядеть нелепо.-Я осторожно беру платье в руки, провожу пальцами по гладкой ткани.
-Послушай меня, милая. Ты прекрасна. И это платье — то, что нужно. Оно не кричит о себе, но заставляет присмотреться. Как ты. — Она подмигивает. — А теперь давай примерять! Я пока чай подогрею, а то пока мы тут копались он уже остыл, а ты покажи мне результат.

Я осторожно снимаю с вешалки тёмно серое платье, провожу ладонью по шелковистой ткани. На ощупь — словно прохладный шёпот ночи. Медленно расстёгиваю пуговицы блузки, снимаю её, аккуратно кладу на кровать. В комнате царит особая тишина — та, что бывает перед важным событием. Надеваю платье через голову, ощущая, как гладкая материя скользит по коже. Застёгиваю мелкий ряд пуговиц на спине — не без труда, но наконец справляюсь. Поворачиваюсь к зеркалу.

И замираю.

В отражении — не бледная тень, которую я видела несколько минут назад, а совершенно другая женщина. Платье сидит безупречно: строгий крой подчёркивает фигуру, но не выставляет её напоказ; тонкий пояс мягко очерчивает линию талии. Серо жемчужный оттенок ткани словно подсвечивает кожу, делает глаза ярче. Поднимаю руки, пробуя разные варианты причёски. Сначала оставляю волосы распущенными — волны ложатся естественно, придают образу лёгкость. Потом собираю их в небрежный узел на затылке — так открывается шея, и жемчужное колье будет смотреться особенно изящно.

- Катрина! — зову я негромко, и в голосе звучит непривычная нотка — то ли удивления, то ли робкой гордости.
- Ох, — выдыхает она, прикладывая руку к сердцу. — Ну вот… Вот это да!-Катрина подходит ближе, осматривает наряд со всех сторон, чуть поворачивает меня за плечи.- Идеально, — произносит она с удовлетворением. — Просто идеально. Знаешь, что я вижу? Я вижу женщину, которая знает себе цену. Не кричащую, не пытающуюся что то доказать, а просто… настоящую.
- Правда? Мне кажется, слишком просто.-Я смущённо улыбаюсь, провожу рукой по ткани.
-Вот именно что не просто! — Катрина всплескивает руками. — В этом вся прелесть. Ты не прячешься за рюшами и блёстками, ты… ты даёшь себе право быть собой. И это невероятно красиво. Теперь обувь. Давай ка твои чёрные лодочки — они как раз подойдут. И… — она на секунду задумывается, — нитка жемчуга. У тебя ведь есть?

Киваю, достаю из шкатулки тонкое жемчужное колье. Катрина помогает мне надеть его, аккуратно поправляет каждую бусину.

-Готово, — говорит она, отступая. — Теперь ты выглядишь так, как должна выглядеть женщина, которая идёт на вечеринку не чтобы произвести впечатление, а чтобы насладиться вечером.
-Катрина, давай честно, — вздохнула я, доставая из комода пару телесных чулок. Руки дрожали, и я невольно сжала ткань в пальцах. — Как Виктория Росс появилась в «Пандоре»? Она ведь не наставница, но крутится вокруг Добровольской, как навязчивая оса. Или регламент не позволяет тебе рассказывать такие тайны хранительницы секретов «Пандоры»?

Катрина медленно вынула из шкафа свободную полупрозрачную рубашку — единственные серые карманы на ней едва скрывали грудь — и положила её на кровать. Повернулась ко мне, и в её взгляде мелькнуло что то тёплое, почти материнское.

-Почему же не рассказать? — мягко произнесла она, присаживаясь на край кровати. — Нет, это не секрет. — Она склонила голову набок, разглядывая моё отражение в зеркале. — Знаешь, кто меня по настоящему удивил? Виктория Росс. Пришла к нам почти так же, как и ты: выиграла конкурс в «Вишнёвых разговорах». Но вот что поразительно — не прошло и недели её пребывания в «Пандоре», как она вдруг резко появилась на нашем радио и стала коучем. Представляешь?

Я невольно затаила дыхание, чувствуя, как внутри нарастает странное волнение.

-При том что внешне она совсем неприметная, — продолжала Катрина, понизив голос. — Но в ней есть эта… эта странная харизма. Как будто знаешь: она может сказать что то тихое, почти шёпотом, а все вокруг уже ловят каждое слово. Сама посуди: Виктория открыто заявляет, что у них с мужем свободные отношения. Только вот парадокс — секс есть только у её мужа, а у неё… рога. И она это называет любовью. -Катрина покачала головой, словно пытаясь осмыслить услышанное.-Никто этого не понимает, честно говоря. Все в «Пандоре», кроме Добровольской, откровенно недолюбливают Росс за её тихое, но при этом странное поведение. Она как тень — всегда рядом, всегда что то шепчет, всегда наблюдает. И при этом умудряется оставаться в фаворе у Вики.-Она сделала паузу, внимательно глядя на меня.- Знаешь, что самое странное? Виктория говорит о себе с такой уверенностью, будто знает какой то секрет, недоступный остальным. Она не оправдывается, не пытается казаться лучше — просто есть, такая, какая есть. И это, кажется, и цепляет Добровольскую. Хотя лично мне от её присутствия всегда немного не по себе.-Катрина вздохнула, поправила полупрозрачную рубашку на кровати.-Может, в этом и есть её сила — в умении быть собой, несмотря ни на что? Но я до сих пор не могу понять, как за столь короткое время она сумела так прочно встроиться в нашу среду и даже получить место на радио. Это загадка, которую, похоже, только Добровольская способна разгадать. И знаешь, что меня больше всего настораживает? — Катрина резко выпрямилась, в голосе зазвучали стальные нотки. — Я совершенно не удивлюсь, если в итоге Виктория Росс окажется в постели мужа Добровольской. Вот честно. Эта маленькая неприметная крыска… — она брезгливо передёрнула плечами, — выглядит такой тихой, скромной, а ведь наверняка мечтает заполучить жизнь Добровольской. Всё это её коучинговое щебетание, эти умные фразы, которые она сыплет, будто бисер перед свиньями…

Катрина встала, начала нервно расхаживать по комнате, заложив руки за спину.

- Ты только вдумайся: она говорит о «свободных отношениях», но при этом явно страдает от одиночества. Говорит о «самореализации», но цепляется за статус жены влиятельного человека. И всё это с такой благостной улыбкой, будто она выше всех этих низменных страстей. А на деле… на деле она просто ждёт своего шанса.

Она остановилась у окна, сжала пальцами подоконник.

-Но самое страшное — не это. Самое страшное, если Добровольская вдруг решит оставить «Пандору» на Росс. Вот тогда организация точно пропадёт. Потому что Виктория умеет только чесать языком, начитавшись умных слов из своих книжек. Она может бесконечно поправлять свои очечки, ухмыляться с видом всезнайки, но… — Катрина резко обернулась ко мне, глаза горели негодованием, — чтобы действительно что то понимать, нужно жить эту жизнь! Пропускать её через себя, ошибаться, падать, вставать… А она только цитирует чужие мудрости и считает, что этого достаточно.

Её голос дрогнул от возмущения:

-Она не чувствует людей, Лиза. Не понимает их боли, их страхов. Для неё это просто материал для очередного «глубокомысленного» поста в соцсетях. Она играет в коуча, но не готова быть настоящим наставником. И если «Пандора» попадёт в её руки… — Катрина замолчала, сглотнула, словно пытаясь подавить подступающую ярость. — Нет, я не могу даже представить, что станет с нашим делом. С теми, кто действительно нуждается в помощи.-Она вернулась к кровати, опустилась на край, вдруг заметно поникнув.-Прости, что так резко. Но меня это… задевает. Глубоко задевает. Потому что «Пандора» — это не площадка для чьих то амбиций. Это место, где люди находят себя. А Росс… она просто хочет найти себя за счёт других.

В дверь негромко постучали — два коротких, почти робких удара. Катрина оборвала фразу на полуслове и обернулась к порогу. Я тоже невольно выпрямилась, пытаясь уловить движение за приоткрытой створкой. Дверь медленно распахнулась, и на пороге возникла Жанна. Комната словно сразу наполнилась тёплым светом. Жанна улыбнулась — спокойно, уверенно, — и эта улыбка будто подсветила всё вокруг. На ней было коктейльное платье глубокого изумрудного оттенка, ткань переливалась при каждом движении, обрисовывая силуэт с безупречной грацией. Тонкий пояс подчёркивал талию, а лёгкий вырез открывал плечи, оставляя пространство для фантазии. Её волосы были уложены в небрежную, но продуманную волну, несколько прядей мягко спадали на шею. В ушах мерцали небольшие бриллиантовые серьги.

-Простите, что прерываю, — произнесла она мягким, чуть приглушённым голосом.- Не могла не зайти. Услышала ваш разговор из коридора.

Катрина молча окинула её взглядом — сначала оценивающе, потом с невольным одобрением. Даже я, заворожённая её появлением, не могла не отметить: Жанна выглядела так, словно сошла с обложки журнала о стиле жизни. Не броско, не вызывающе — но с тем неуловимым шиком, который рождается из сочетания вкуса, осанки и внутреннего спокойствия.

-Ты как всегда… впечатляешь, — наконец выдохнула Катрина, слегка покачав головой. — И как всегда вовремя.

Жанна шагнула в комнату, закрыв за собой дверь. Её туфли на невысоком каблуке бесшумно коснулись ковра.

-Я не хотела подслушивать, — повторила она, но в голосе не было ни тени извинения. — Просто не смогла пройти мимо. Потому что… — она сделала паузу, взглянув прямо на Катрину, — я тоже беспокоюсь.
-О чём именно?-Катрина приподняла бровь.
-О слишком тесных отношениях Росс и Добровольской, — чётко произнесла Жанна, и в её тоне прозвучала редкая для неё резкость. — Ты не одна это замечаешь, Катрина. И не одна считаешь, что здесь что то не так.

Она подошла ближе, опустилась в кресло напротив, скрестив ноги. Платье мягко легло складками, подчёркивая её расслабленную, но собранную позу.

- Росс слишком быстро вошла в доверие. Слишком ловко вертится рядом с Добровольской. И если честно… — Жанна чуть наклонила голову, её глаза блеснули, — мне не нравится, как она смотрит на всё, что принадлежит Добровольской. На «Пандору». На её статус. На её влияние.
- Именно. Она будто примеряет всё это на себя.-Катрина кивнула, словно нашла в словах Жанны подтверждение своим тайным мыслям.
- И самое тревожное, — продолжила Жанна, — что Добровольская ей это позволяет. Возможно, даже неосознанно. А это опасно. Для всех нас. Мы не можем просто смотреть, как кто то тихо и незаметно пытается перекроить то, что мы строили годами. «Пандора» — это не игрушка. И не поле для чьих то экспериментов.

Жанна невольно бросила взгляд на запястье — тонкие золотые часы с минималистичным циферблатом мягко блеснули в свете лампы. Её лицо мгновенно изменилось: лёгкая сосредоточенность сменилась внезапным оживлением. Платье шелестнуло, обрисовав силуэт, когда она сделала пару быстрых шагов к двери. Обернувшись, она окинула нас быстрым, но внимательным взглядом — сначала на меня, потом на Катрину.

- О боже! — выдохнула она- Я совсем забыла, сколько времени! Лиза, Катрина, я жду вас в «Лягушачьих лапках»! — её голос звучал уже по деловому, с ноткой нетерпения. — Открытие через сорок минут, а у нас ещё масса дел. Вы же знаете, как Дима не любит, когда кто то опаздывает.-Она улыбнулась, но в улыбке не было прежней расслабленности — только собранность и лёгкая тревога.- И, пожалуйста, — добавила она, уже приоткрывая дверь, — постарайтесь выглядеть… внушительно. Сегодня важный вечер. Всё должно быть идеально.

Не дожидаясь ответа, она выскользнула в коридор, оставив после себя едва уловимый шлейф тонких духов и ощущение нарастающего напряжения. Дверь тихо щёлкнула, и в комнате снова стало тихо. Катрина медленно повернула ко мне голову, приподняв бровь. Потом вдруг рассмеялась — коротко, с оттенком иронии.

- «Лягушачьи лапки»? Серьёзно? — Она покачала головой, но в глазах мелькнуло тёплое воспоминание. — Ах да, это же заведение Жанны и Дмитрия. Я и забыла, что сегодня открытие.

Я удивлённо посмотрела на неё:

- Ты знала про этот ресторан?
- Конечно, — Катрина подошла к зеркалу, поправила прядь волос. — Жанна рассказывала мне пару недель назад. Говорит, они с Дмитрием полгода вынашивали эту идею. Всё до мелочей продумали: интерьер в стиле ар деко с элементами… как она сказала? «Игривой классики». Барная стойка из цельного мрамора, светильники в виде золотых лягушек — в честь названия, разумеется.-В её голосе проскользнула нотка ностальгии.- Помню, как они с Дмитрием впервые заговорили об этом. Сидели в том маленьком кафе на углу, и глаза у обоих горели. «Это будет место, где люди смогут почувствовать себя особенными», — цитировала она Жанну, улыбаясь. — И знаешь, я им верю. У них всегда получалось создавать что то… живое.-Я молча наблюдала за ней, замечая, как смягчилось её лицо при воспоминаниях.
-Ты ведь давно их знаешь? — осторожно спросила я.
-С университетских времён, — кивнула Катрина. — Жанна была моей соседкой по общежитию. Такая тихая с виду, но с огнём внутри — она могла заговорить любого. Мы вместе ночами готовили курсовые, делились секретами, мечтали о будущем… А Дмитрий… — она на секунду запнулась, словно подбирая слова, — его я знаю не так давно. Года три, наверное.-Катрина отошла к окну, задумчиво проводя пальцем по раме.-Он появился в жизни Жанны уже после университета. Помню, как она впервые привела его к нам сюда в Пандору. Такой уверенный, с этой своей фирменной улыбкой… Сразу было видно — он всерьёз намерен остаться в её жизни. И знаешь, что меня тогда поразило? То, как он слушал Жанну. Не просто кивал, а действительно слышал каждое слово. Когда она рассказывала о своих идеях, он не перебивал, не пытался перетянуть внимание — просто смотрел на неё с таким восхищением… -Она обернулась ко мне, и в её глазах мелькнула искренняя теплота.- Может, это и есть секрет их успеха? Они ведь не просто партнёры по бизнесу — они команда. Жанна с её безудержной фантазией и Дмитрий с его умением воплощать мечты в реальность. Вместе они… дополняют друг друга.-Катрина вздохнула, словно отгоняя нахлынувшие воспоминания, и повернулась ко мне.- Но сейчас не время для ностальгии. Жанна права — нам нужно спешить. Жанна не простит опоздания, особенно в такой вечер. Ты ведь сегодня — свежий ветер перемен, не забыла?

Я невольно улыбнулась. Катрина всегда умела подобрать слова, которые придавали уверенности.
Переступив порог, гость попадает в пространство, где элегантность ар деко переплетается с игривой ноткой «классики» — словно строгий вальс вдруг подхватывает лёгкое джазовое соло. Пространство выстроено на контрастах: строгие геометрические линии ар деко смягчены округлыми формами и причудливыми деталями.

Цветовая гамма — глубокий изумрудный, золотой, кремовый и чёрный — создаёт атмосферу роскошного, но не помпезного заведения. Свет приглушённый, тёплый, с акцентами на ключевых зонах. В центре зала — монументальная барная стойка из цельного изумрудного мрамора с естественными прожилками. Её гладкая, холодная поверхность отражает огни, добавляя глубины пространству. Стойка имеет плавные, волнообразные контуры, будто застывшая волна.

Над баром — композиция из светильников в виде золотых лягушек: их тела служат плафонами, а вытянутые лапы поддерживают конструкцию. Свет мягкий, янтарный, создаёт уютную полутень. За стойкой — зеркальная стена в раме из патинированной латуни. Зеркала умножают пространство, а латунь придаёт благородную винтажную ноту. На полках — коллекция хрустальных графинов и бокалов, переливающихся при движении.

Пространство разделено на зоны низкими перегородками с рельефным геометрическим узором. Каждая зона оборудована мягкими кабинами с обивкой из кремовой бархатной ткани и золотыми пуговицами-застёжками. Ключевая особенность зала — обилие зелени: высокие напольные кашпо с драценами и монстерами у окон; подвесные сады из плюща и папоротников, словно зелёные водопады, ниспадающие с потолка; миниатюрные топиарии в золотых горшках на столиках; вертикальные сады из суккулентов вдоль стен. Растения не просто декор — они создают ощущение уединённого уголка в сердце города, смягчают строгие линии интерьера.

Столы — из чёрного лакированного дерева с инкрустацией в виде золотых лягушачьих лапок в углах. Стулья — бархатные, изумрудного оттенка, с изогнутыми ножками, напоминающими прыжки лягушки. Зеркала в рамах с зигзагообразным узором ар деко развешаны так, чтобы ловить свет и создавать игру отражений. Арт объекты — небольшие бронзовые скульптуры лягушек в неожиданных позах (одна держит бокал, другая — веер), размещённые на полках и консолях. Текстиль — скатерти из кремового шёлка с вышитой по краю золотой нитью лягушкой.

Освещение многоуровневое: основной свет — скрытые светодиодные ленты по периметру, дающие тёплый рассеянный свет, акцентный свет — золотые лягушачьи светильники над баром и столиками; декоративный свет — маленькие светодиодные «светлячки» в зелёных зонах, создающие эффект ночного сада.

В зале звучит подходящая музыка — мягкий джаз с элементами лаунжа: бархатные саксофонные мелодии , ненавязчивые ритмы ударных, изредка — винтажные композиции 1920–30 х годов, отсылающие к эпохе ар деко. Звук отрегулирован так, чтобы гости могли разговаривать, не повышая голоса, но при этом ощущать пульсирующий ритм заведения.

Главным художественным акцентом заведения стала крупноформатная фотография в стилистике винтажной гравюры, размещённая на центральной стене зала — прямо напротив барной стойки, в массивной раме из патинированного серебра с геометрическим орнаментом ар деко. Её положение продумано: любой гость, переступающий порог, неизбежно встречает этот образ — словно молчаливый привет от хозяйки заведения. На чёрно белом кадре — Жанна, застывшая в позе, балансирующей между невинной грацией и нарочитой провокацией. Она сидит на краю старинной кровати с резным деревянным балдахином, чьи витиеватые изгибы отсылают к эстетике Старого света и обществу «Пандора».

Туфли - чёрные, на головокружительно высоких каблуках, подчёркивающие линию ног. Чулки - телесного оттенка, с тонкой шёлковой текстурой, создающей иллюзию обнажённости. Наряд- фиолетовый баскский лиф, туго стягивающий фигуру. Его глубокие вырезы и жёсткие корсетные линии превращают тело в скульптуру: пышные формы кажутся готовыми вырваться наружу, подобно переспелым плодам из переполненной вазы. Поза — спина выпрямлена, руки покоятся на коленях, ноги слегка раздвинуты. Она не смотрит в объектив, а словно погружена в собственные мысли, что придаёт снимку оттенок спонтанности. Фон намеренно приглушён: размытые очертания антикварной мебели и тяжёлых бархатных штор создают эффект «затерянности во времени», делая фигуру Жанны единственным источником притяжения.

Фотография неизменно становится точкой притяжения взглядов — и поводом для тихих споров, смешков, а иногда и жарких дискуссий. Первые секунды — изумление. Гости замирают, пытаясь понять: это портрет знаменитости? Художественная провокация? Или часть интерьера, играющая с эстетикой вуайеризма? Затем — попытки разгадать замысел. Одни видят в снимке мастерство постановочной фотографии: безупречный свет, продуманная композиция, намёк на историю за кадром. Другие настаивают, что это мгновенный кадр, случайно запечатлевший момент уязвимости.

Эмоциональный резонанс разнится: Мужчины часто улыбаются, оценивая чувственность образа, но быстро отводят взгляд, словно почувствовав неловкость от собственной прямолинейности. Женщины рассматривают детали — крой лифа, фактуру чулок, положение рук — и либо восхищаются смелостью, либо скептически поджимают губы: «Слишком нарочито». Ценители искусства задерживаются дольше всех, анализируя игру контрастов: жёсткость рамы против мягкости силуэта, строгость ар деко против барочной пышности образа.

Когда алая лента с лёгким шелестом разорвалась под ножницами, и мы переступили порог «Лягушачьих лапок», мир действительно изменился. Словно сквозь невидимую границу я шагнула в иное измерение — пространство, где время текло по другому, а воздух был пропитан особым, почти магическим напряжением. Всё вокруг казалось непривычным, будто я смотрела на реальность сквозь призму цветного стекла. Освещение — приглушённое, с золотистым отливом — превращало обычные предметы в нечто загадочное. Мраморная барная стойка мерцала, словно покрытая инеем, а золотые фигурки лягушек на светильниках будто подмигивали, наблюдая за гостями. Разговоры звучали приглушённо, словно шепот, но в каждом слове чувствовалась скрытая энергия. Люди здесь двигались иначе — плавнее, сдержаннее, будто исполняли невидимый танец. Я стояла, впитывая эту атмосферу, когда в дверях появилась Добровольская.

Она вошла уверенно, но в её осанке читалась едва уловимая тяжесть. На ней был брючный костюм нежного розового оттенка, который, казалось, должен был добавить образу лёгкости, но вместо этого лишь подчёркивал её задумчивость. Пиджак был небрежно накинут на чёрную футболку, а туфли без каблука придавали её облику странную, почти домашнюю простоту. Она оглядела зал, и на мгновение её взгляд задержался на мне — в нём мелькнуло что то неуловимое, будто она хотела что то сказать, но передумала. Её супруг, стоявший рядом, одобрительно кивнул, словно оценивая её выбор наряда. Но едва он успел это сделать, в дверях возникла Росс. Она появилась словно тень, скользящая по краю света. Её костюм был почти идентичен костюму Добровольской — тот же розовый оттенок, тот же крой пиджака. Но вместо брюк на ней была юбка, подчёркивающая её стройные ноги. Когда она переступила порог, уголки её губ нервно дрогнули — едва заметное движение, но я уловила его. В этом жесте было что то хищное, будто она пыталась скрыть раздражение за маской безразличия. Обе женщины разошлись по залу, каждая прильнув к своему мужчине. Добровольская встала рядом с супругом, её рука легко коснулась его локтя, но взгляд оставался отстранённым. Росс же, напротив, держалась ближе к своему спутнику, её пальцы почти собственнически обвивали его запястье. Между ними словно протянулась невидимая нить напряжения, которую, казалось, ощущали все в зале. В этот момент ко мне подошла Жанна. В её руках был бокал с коктейлем, переливающийся всеми оттенками янтаря.

- Это наш фирменный, — улыбнулась она, протягивая мне напиток. — Попробуй. Он называется «Перерождение». Расслабься, — тихо сказала Жанна, наклонившись ко мне. — Сегодня всё будет иначе. Ты почувствуешь это.

Я сделала глоток. Вкус оказался неожиданным — сначала сладкий, почти карамельный, а потом резкий, бодрящий, с лёгкой горчинкой. Как сама жизнь в этом месте. Оглядевшись, я поняла, что Жанна была права. Здесь всё было другим. Люди, разговоры, даже воздух — всё словно подчинялось иному ритму. И в этом новом мире я чувствовала себя одновременно чужой и странно… дома. Добровольская снова поймала мой взгляд. На этот раз она улыбнулась — коротко, почти незаметно.

Я замерла с бокалом в руке, незаметно наблюдая за двумя парами, словно за шахматной партией, где каждый ход несёт скрытый смысл. Добровольские держались с той непринуждённой грацией, которая рождается только из многолетней близости. Вика — всё та же, в своём розовом брючном костюме, но теперь я разглядела, как мягко ложится ткань на её плечи, как естественно она опирается на руку мужа. Он, в свою очередь, время от времени бросал на неё взгляды — не страстные, нет, а скорее… покровительственные. Как человек, любующийся картиной, которую сам когда то создал. Они обменивались фразами — я не слышала слов, но читала язык жестов. Лёгкое касание пальцев к локтю: «Я здесь». Полунаклон головы в ответ: «Знаю». Улыбка — не широкая, а тонкая, почти интимная, предназначенная только для двоих. В их молчании звучала мелодия давно выученного дуэта, где каждая пауза так же важна, как и звук.

А потом мой взгляд переместился на Россов.

С первого взгляда — почти зеркальная картина. Тот же розовый оттенок костюма (неужели нарочно?), та же поза рядом с мужчиной. Но…но всё было не так. Её рука на локте спутника лежала слишком напряжённо, пальцы чуть подрагивали, будто она не могла решить — сжать крепче или отпустить. Мужчина рядом с ней — с холодной улыбкой — разговаривал с кем то, почти не глядя на неё. И в этом невнимании таилась трещина. На секунду — всего на секунду — их глаза встретились. И в этом мгновении проскочило что то острое, как лезвие. Вика ответила лёгкой, почти насмешливой полуулыбкой. Росс тут же отвернулась, но я успела заметить, как дрогнул уголок её рта — не от злости, а от… обиды? Её мужчина наконец обратил на неё внимание, что то сказал. Она рассмеялась — слишком громко, слишком звонко. Смех разбился о приглушённую музыку, как стеклянный шарик о мрамор. Я невольно сжала бокал. В чём разница? У Добровольских — уверенность. Не показная, а та, что живёт в костях...У Росс — постоянное усилие. Каждое движение, каждый жест словно проходил через невидимый фильтр: «Правильно ли я делаю? Достаточно ли безупречно?» Она снова взглянула на Добровольскую. На этот раз — исподлобья, сквозь ресницы. И в этом взгляде читалось невысказанное: «Почему у неё это получается так легко?» А Добровольская… Добровольская просто стояла, слегка прислонившись к мужу, и в её расслабленной позе было больше власти, чем в любой демонстративной позе. Она была — без усилий, без игры. И это, пожалуй, было самым болезненным для Росс.

Я всё ещё наблюдала за парой Добровольских, когда заметила приближающуюся к ним женщину. Она двигалась с той особой, чуть нарочитой грацией, которая выдаёт человека, привыкшего быть в центре внимания. Среднего роста, но благодаря идеальной осанке казалась выше. Её волосы — насыщенный каштановый оттенок с переливами меди — были уложены в асимметричное каре: с одной стороны чуть длиннее, с другой — резкая, почти геометрическая линия, подчёркивающая овал лица. На ней было элегантное обтягивающее платье из матового шёлка — не кричащего, но дорогого цвета тёмного изумруда. Ткань мягко облегала фигуру, подчёркивая каждый изгиб, но без намёка на вульгарность. На запястье поблёскивал массивный браслет — явно антикварный, с витиеватым узором и вкраплениями мелких бриллиантов. В правой руке она держала бокал с шампанским, лёд в котором едва слышно позванивал при каждом шаге. Подойдя к Добровольской, она расплылась в широкой, почти ослепительной улыбке.

-Здравствуйте, моя дорогая тропикана женщина! — её голос звучал звонко, с лёгкой игривой интонацией. — Как здорово увидеть тебя здесь!

Я невольно вздрогнула от этой странной, но почему то очень подходящей Вике характеристики — «тропикана». Женщина коротко, но тепло поздоровалась с супругом Добровольской — лёгкий наклон головы, мимолетная улыбка, пара тихих фраз, которые я не расслышала. А потом, с той же непринуждённой лёгкостью, взяла Викторию под локоть.

-Украду ненадолго вашу спутницу, не скучайте, — проговорила она, обернувшись к мужчине с кокетливой полуулыбкой.

Добровольская, казалось, не возражала. Она лишь слегка приподняла брови, будто говоря: «Ну что ж, пусть будет так», — и последовала за новой знакомой вглубь зала. Я проводила их взглядом. Женщина шла, слегка покачивая бёдрами, но без вызывающей нарочитости — скорее как человек, абсолютно уверенный в своей привлекательности. Её смех, звонкий и лёгкий, доносился до меня обрывками, смешиваясь с приглушённым гулом разговоров и тихим джазом из динамиков. Добровольская, едва отойдя от мужа на пару шагов, слегка повернула голову к новой знакомой. В её взгляде мелькнула смесь любопытства и лёгкой настороженности — будто она заранее знала: за этой внезапной «похищенной» беседой кроется нечто большее, чем просто светский разговор.

- Так, Табби Либивиц, — произнесла она негромко, но с отчётливой интонацией, в которой смешались ирония и предупреждающий оттенок, — что ты удумала на этот раз?

Табби рассмеялась — звонко, будто рассыпала по залу горсть хрустальных шариков. Она чуть сжала локоть Виктории, словно подчёркивая: «Не волнуйся, всё под контролем», — и наклонилась ближе, понизив голос до доверительного шёпота.

- Я же говорила, что он придёт, — произнесла она, и в её глазах вспыхнул огонёк, который я успела заметить ещё издалека: то ли азарт, то ли предвкушение.

Добровольская на секунду замерла. Её пальцы невольно сжались в кулак, но она тут же расслабила руку, будто одёрнув себя.

-Ты уверена? — спросила она, и в её тоне проскользнула непривычная для неё напряжённость.
-Абсолютно, — Табби перебила её с той же уверенной улыбкой, но теперь в ней читалась твёрдость. — Он здесь.

Виктория медленно выдохнула, будто собираясь с мыслями. Её взгляд скользнул в сторону, где среди гостей мелькали силуэты мужчин в строгих костюмах, но ни один из них не задержал её внимания надолго.

- И ты решила устроить это именно сегодня? — её голос звучал ровно, но я уловила в нём ноту раздражения. — На открытии «Лягушачьих лапок»? Когда вокруг столько глаз?

Табби пожала плечами, её браслет тихо звякнул, когда она подняла руку, чтобы поправить прядь волос.

- А когда ещё? — она чуть приподняла бокал с шампанским, словно предлагая невидимый тост. — Это место — идеальный фон. Никто не заподозрит, что за всей этой красотой кроется что то серьёзное.-Она сделала паузу, внимательно глядя на Викторию, будто оценивая её реакцию.

Виктория, едва сделав пару шагов вслед за Табби, вдруг фыркнула — коротко, почти по детски, — и слегка покачала головой.

- Знаешь, что меня ждёт? — пробормотала она, не глядя на спутницу. — Теперь я должна буду знакомиться и оценивать каждого парня, который зацепит сердечко Табби Либовиц. «Как он держит бокал? А умеет ли слушать? А не слишком ли долго смотрит на официантку?» — она изобразила высокопарный тон, и в её глазах мелькнула усмешка. — Прямо кастинг на роль идеального мужа.

Табби заливисто рассмеялась, запрокинув голову. Её смех разнёсся по залу, привлекая мимолетные взгляды, но она, казалось, не замечала этого — настолько искренне и свободно звучал её голос.

-Дорогая, — отсмеявшись, она слегка толкнула Викторию плечом, — у меня пятеро детей. Я всё знаю про воспитание, пелёнки, ночные кормления и как успокоить истерику за три секунды. Но в мужчинах… — она сделала паузу, театрально разведя руками, — ни черта не понимаю. Абсолютно.

Виктория на секунду замерла, потом тоже рассмеялась — на этот раз искренне, без тени напряжения.

- То есть ты хочешь, чтобы я выступила в роли… эксперта по мужскому роду?
- Именно! — Табби подмигнула. — Ты ведь у нас мастер по части «читать» людей. А я… я просто хочу не ошибиться в этот раз.

Я, незаметно наблюдавшая за ними издали, вдруг ощутила, как эти слова окатили меня ледяной водой. Пятеро детей. Эта простая фраза вдруг заставила меня взглянуть на Табби совершенно иначе. За её безупречным внешним видом, за этой лёгкой, почти беспечной манерой общения скрывалась женщина, которая, оказывается, прошла через столько, сколько я даже представить не могла. И всё же она стояла здесь — в элегантном платье, с бокалом шампанского в руке, — и шутила о мужчинах так, будто её жизнь была сплошным лёгким флиртом. А может, именно так она и справлялась? С помощью смеха, иронии, нарочитой беспечности? Я невольно задумалась: сколько ещё людей в этом зале прячут за своими улыбками целые истории — истории потерь, побед, ошибок и попыток начать заново? Виктория между тем снова стала серьёзной. Она посмотрела на Табби долгим взглядом, словно оценивая, взвешивая каждое слово.

- Ты правда хочешь это сделать? — спросила она тихо, без прежней иронии. — Снова впустить кого то в свою жизнь?

Табби на секунду замолчала. Её улыбка погасла, но вместо растерянности в глазах появилась твёрдость.

- Я не могу вечно прятаться за детьми, — сказала она просто. — Они вырастут, разлетятся, а я останусь. И я не хочу, чтобы в тот момент рядом со мной был только кот и стопка старых фотографий.

Я стояла чуть в стороне, прислонившись к колонне, и наблюдала за этой сценой, словно за кадром из чужого фильма. Табби вела Викторию вдоль барной стойки — плавно, уверенно, будто дирижёр, знающий партитуру наизусть. Её движения были настолько естественными, что никто вокруг, наверное, и не заподозрил: это не просто прогулка по залу, а чётко выверенный маршрут. Когда они остановились у конца стойки, я невольно подалась вперёд, пытаясь разглядеть, на что именно Табби указывает Виктории. В полумраке нишевого столика сидела пара — молодая, но с той особой гармонией в позах, которая сразу выдаёт людей, проживших вместе долгие годы.

Я присмотрелась внимательнее.

Их руки лежали на столе почти рядом — не соприкасаясь, но и не отстраняясь. На безымянных пальцах сверкали одинаковые обручальные кольца: простые золотые ободки без изысков, но с тем благородным блеском, который появляется только от времени и постоянного ношения. Мужчина слегка наклонил голову, прислушиваясь к тому, что говорила женщина, а она, в свою очередь, чуть улыбнулась, будто отвечая на невысказанный вопрос. В этом молчаливом диалоге было что то завораживающее. Не страсть, не показная нежность — а та тихая, устоявшаяся близость, когда слова уже не обязательны.

Виктория замерла. Я видела, как её пальцы сжались на краю пиджака — едва заметное движение, но оно выдавало её напряжение. Она смотрела на пару так, будто пыталась прочесть в их лицах ответ на какой то свой, давно мучивший вопрос.

- Они… давно вместе? — донёсся до меня её приглушённый голос.
- Лет шесть, если не больше, — ответила Табби, не сводя взгляда с подруги. — Он — фармацевт в компании моего бывшего мужа. Она — искусствовед. Познакомились на выставке Максима, где он представлял свой проект, а она писала рецензию.

Виктория тихо выдохнула. Я почти физически ощутила, как в ней борются эмоции — то, что она хотела бы сказать, и то, что вынуждена держать внутри. Табби улыбнулась — на этот раз без привычной игривости, почти нежно.

- Посмотри на них. Разве это не ответ?

И я тоже смотрела.


Мужчина что то сказал — я не расслышала слов, но по тому, как вспыхнули глаза женщины, поняла: это было что то тёплое, личное. Она рассмеялась — негромко, без жеманства, так, как смеются, когда действительно смешно. Её рука на мгновение коснулась его запястья, а он, не задумываясь, накрыл её ладонь своей. Это было мимолётно, почти незаметно, но в этом жесте было столько дома, столько уверенности в завтрашнем дне, что у меня сжалось сердце. Виктория молчала. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что то неуловимое — то ли тоска, то ли просто осознание: вот оно, то, о чём она, возможно, давно не позволяла себе мечтать, тишина в которой их с супругом никто не трогает.

-Ты привела меня сюда, чтобы я посмотрела на них? — наконец спросила она, всё так же не отводя взгляда от пары.

Табби слегка пожала плечами, её браслет тихо звякнул, когда она подняла руку.

-Ладно, — сказала она, чуть повысив голос, возвращая в него лёгкость. — Теперь твоя очередь. Где тот, кого ты хочешь мне показать?

Табби рассмеялась, и напряжение, на мгновение сковавшее их, растаяло. Она подхватила с подноса проходящего официанта два свежих бокала, протянула один Виктории. Та взяла его, улыбнулась — на этот раз искренне — и, наконец, повернулась спиной к столику с парой, оставив их в мягком полумраке ниши, где время текло по своему, неспешно и бережно. Табби, сделав изящный жест рукой, словно представляя невидимую сцену, чуть понизила голос — но в нём по прежнему звенела та особая, почти детская восторженность, которую не скрыть.

-Его зовут Евгений Пастух, — произнесла она, и имя прозвучало как музыка. — И… я влюблена в него до смерти.

Она сказала это просто, без пафоса, но с такой откровенной искренностью, что даже я, наблюдавшая со стороны, невольно задержала дыхание. Её глаза блестели — не от шампанского, а от внутреннего света, который бывает только у человека, внезапно открывшего для себя что то невероятно важное. Виктория медленно повернулась к ней. На секунду её лицо осталось бесстрастным, но потом она тихо выдохнула, словно пытаясь уложить в голове услышанное. Не говоря ни слова, подняла бокал и сделала небольшой глоток шампанского — будто ей нужна была пауза, чтобы собраться с мыслями.

- Табби Либовиц, — наконец произнесла она, и в её голосе смешались ирония, недоумение и лёгкая тревога, — он годится тебе в сыновья. Что ты делаешь?

Табби не смутилась. Наоборот — её улыбка стала ещё шире, почти озорной. Она слегка наклонила голову, будто рассматривала вопрос с разных сторон, а потом рассмеялась — легко, без тени стыда.

- О, моя дорогая, — она махнула рукой, и браслет на её запястье тихо звякнул, — возраст — это просто цифра. Ты же знаешь, я никогда не следовала правилам.
- Но это не правило, это… — Виктория запнулась, подбирая слова, — это здравый смысл.
-А с чего ты взяла, что я потеряла его? — Табби подмигнула, но в её взгляде мелькнуло что то серьёзное. — Я не собираюсь выходить за него замуж или рожать детей. Я просто… хочу быть счастливой. Хоть немного. Хоть так.

Виктория замолчала. Её пальцы слегка сжали ножку бокала, а взгляд снова скользнул по залу, будто она искала в толпе замену для этого самого Евгения.

- Ты уверена, что это не просто вспышка? — спросила она тише, уже без насмешки. — Что через месяц ты не проснёшься и не скажешь себе: «Что я наделала?»

Табби на секунду задумалась, потом медленно покачала головой.

- Не знаю. Но даже если так — пусть. Лучше попробовать и пожалеть, чем не попробовать и всю жизнь гадать: «А что, если?..»

Она подняла свой бокал, словно произнося молчаливый тост, и в этом жесте было что то одновременно безрассудное и удивительно свободное. Виктория посмотрела на неё долго, внимательно, а потом вдруг улыбнулась — не насмешливо, а тепло, почти с нежностью.

-Ну что ж, Табби Либовиц, — она слегка коснулась краем своего бокала её бокала, — если ты решила идти до конца, то хотя бы делай это красиво.



Воздух в зале вдруг словно сгустился — стал плотным, тягучим, как сладкий вязкий мёд. Разговоры стихли на полуслове, музыка будто приглушила звук, а все взгляды невольно устремились к дверям. Они распахнулись. Я стояла в полутени, прислонившись к колонне, и наблюдала, как Александр Монако пересекает зал. С каждым его шагом воздух будто сгущался ещё сильнее — не от духоты, а от той невидимой энергии, которую он нёс в себе. Его чёрная кожаная куртка ловила отблески света, подчёркивая широкие плечи, а лёгкая щетина добавляла облику дерзкой небрежности, которая, кажется, только усиливала его притягательность. Он здоровался с людьми — коротко, но с той уверенностью, которая говорит: «Я знаю, кто я, и знаю, что вы это знаете». Когда он подошёл к Евгению Пастуху, я заметила, как они обменялись парой фраз, хлопнули друг друга по плечу. Он двигался уверенно, словно хозяин этого пространства с осознанием собственной силы. А потом он направился к Табби и Виктории. Я невольно задержала дыхание. Табби расцвела, едва увидев его.

- Мама, — он наклонился к ней, легко коснулся губами щеки. - Ты сияешь, как всегда.
- Ну конечно, ты же знаешь — я не могу иначе, — рассмеялась Табби, и её глаза заблестели ещё ярче.

Александр повернулся к Виктории. Вот тут я впервые заметила, как изменилось её поведение. До этого она держалась с привычной холодной грацией — прямая спина, сдержанная улыбка, руки в спокойном положении. Но теперь… её пальцы чуть дрогнули, прежде чем она протянула руку для приветствия. Плечи едва заметно напряглись, а потом — совсем незаметно — её пиджак сполз на правое плечо, обнажив тонкую линию ключицы. Это было мимолётно, почти неуловимо, но я уловила: Виктория была взволнована.

- Виктория, рад видеть, — его голос звучал ровно, но в нём проскользнула нотка, которую я не смогла точно определить. Интерес? Осторожность?
- Александр, — она ответила на рукопожатие, но её взгляд на секунду задержался на его лице дольше, чем требовалось для вежливости. — Ты, как всегда, в центре внимания.

Он усмехнулся — чуть приподнял уголок рта, и эта полуулыбка сделала его ещё более притягательным.

-Это не моя вина. Это зал слишком маленький для моей харизмы.

Табби фыркнула, а Виктория… я видела, как её губы дрогнули в сдержанной улыбке. Но глаза оставались настороженными.

- Позволь представить, — вмешалась Табби, её голос звенел от удовольствия. — Александр, это Виктория Добровольская. Одна из самых проницательных женщин, которых я знаю. Виктория, это мой сын — Александр Монако.
Александр слегка наклонил голову, не разрывая зрительного контакта с Викторией.

- Приятно познакомиться, — сказал он, но его взгляд говорил больше, чем слова.
- Взаимно. Я много о вас слышала.- Виктория чуть приподняла подбородок, словно принимая вызов.
-Надеюсь, только хорошее? — его бровь чуть приподнялась, а в глазах мелькнул озорной блеск.
- Зависит от того, что считать хорошим, — ответила она, и в её голосе прозвучала едва уловимая игра.

Я наблюдала за ними, затаив дыхание. Между ними словно проскочила искра — не яркая, не обжигающая, а скорее осторожная, как первый разряд перед грозой. Они стояли близко, но не слишком, их позы оставались сдержанными, но в каждом движении, в каждом взгляде читалось невысказанное напряжение. Табби, казалось, наслаждалась этой сценой. Она переводила взгляд с сына на подругу, и в её глазах светилось что то вроде: «Ну что, я же говорила, что он особенный». Александр снова посмотрел на мать, потом на Викторию, будто решая, стоит ли задержаться или двигаться дальше.

- У вас тут серьёзный разговор? — спросил он, приподняв бровь. — Или можно присоединиться?

Табби уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент к нему подошла какая то девушка — молодая, с яркими глазами и улыбкой, слишком широкой, чтобы быть случайной. Александр обернулся к ней, и его внимание мгновенно переключилось. А я осталась стоять, всё ещё чувствуя на коже этот терпкий аромат его парфюма — как напоминание о том, что он был здесь, что он изменил атмосферу зала одним своим появлением. И ещё я поняла: Виктория Добровольская, женщина, которая всегда держала себя в руках, сейчас была… заинтригована. Возможно, даже больше, чем хотела показать.