Senex. Книга 2. Глава 22

Книга Вторая. Трудоголики и алкоголики

Глава 22. Опасная колея

С тех пор заглохло моё творчество,
Я стал скучающий субъект, -
Зачем же быть душою общества,
Когда души в нём вовсе нет!
В. Высоцкий

          В начале июня к Анне Андреевне приехал брат Виталий, который старше неё на пять лет, и Василий Порфирьевич взял несколько отгулов, чтобы сделать приятное жене и шурину. Они собрались поехать в центр города, а когда вышли во двор, то увидели пьяного парня с окровавленным лицом. Виталий сокрушённо сказал:
          - Стоит лишь попасть в эту колею, и потом из неё уже, наверное, не выбраться, - и он рассказал историю из своей жизни: - Когда мне было восемь лет, у меня была компания из ребят, родители которых надолго оставляли их без присмотра. Эти ребята стали промышлять воровством, и я в этом тоже участвовал. Моя мать пошла к родителям моих друзей и сказала им, что пожалуется участковому инспектору милиции, если они не примут меры. Вместо мер по спасению своих детей родители этих ребят настроили их против меня, и мои друзья отвергли меня из своей компании. Тогда я был сильно обижен на них… Но теперь я знаю, что все мои бывшие друзья не только плохо кончили, но никого из них уже нет в живых.
          Василий Порфирьевич сначала не понял зловещий знак, который подал ему парень с окровавленным лицом, но после рассказа шурина ему всё стало ясно. Ситуация, которую в детстве пережил шурин, была очень похожа на ту, которая развивалась среди сослуживцев Василия Порфирьевича. Каждый человек сам выбирает свою судьбу, и его сослуживцы, выбрав злобу, тоже сами выбрали свою судьбу, особенно это касается Костогрыза, Парамошкина и других молодых инженеров. Василию Порфирьевичу уже сейчас было понятно, что они направили свои судьбы по опасной колее.
          Чтобы не попасть в опасную колею, человек должен преодолеть свой первородный страх – страх перед родителями, и в ПДО Василий Порфирьевич преодолел несколько стадий страха перед родителями. Страх перед Гайдамакой - это страх перед строгим отцом. Страх перед Королёвой - это страх перед строгой матерью. А страх перед Рогуленко и её сворой был для него чем-то большим, и ему ещё предстояло преодолеть этот страх, чтобы вернуть себе собственную судьбу.
          У Василия Порфирьевича не было сомнений, что судьба ребёнка находится в руках матери. Однажды, совсем недавно, он пошёл в магазин, купил продукты, выйдя из магазина, поставил свою корзину на край пустого стола и начал перекладывать продукты в мешок. Подошла женщина средних лет с крупным мужчиной и поставила свою корзину вплотную к корзине Василия Порфирьевича, хотя большая часть стола была свободна. Василий Порфирьевич удивлённо посмотрел на неё, и она тихим, вежливым, почти ласковым голосом сказала:
          - Вы не торопитесь, мы подождём, - потом сказала своему спутнику: - Сейчас мужчина освободит стол, и мы уложим продукты.
          После таких слов Василию Порфирьевичу стало понятно, что его просто выгоняют со стола, хотя большая часть этого стола и несколько других столов были свободны.
          Мужчина что-то промычал, и женщина сказала тем же тихим и ласковым голосом:
          - Это не тебе.
          Василий Порфирьевич посмотрел на мужчину и понял, что это душевнобольной. Он не был похож на Дауна, но на его лице застыло тупое выражение человека, остановившегося в своём развитии. Несомненно, это был сын этой женщины, и таким сделала его именно она, его мать.
          У Василия Порфирьевича сразу возникло сильное желание как можно дольше укладывать свои продукты, чтобы не позволить этой женщине выгнать его со стола, поскольку рядом стояли пустые столы… Но как только он испытал желание воспротивиться воле этой женщины, то сразу понял, что попался на её провокацию. Она умело спровоцировала его желание поступить назло этой властной женщине. А если человек поступает кому-то назло, то он всегда делает это в ущерб себе. Это аксиома. И Василий Порфирьевич огромным усилием воли отказался от своего страстного желания поступить назло этой женщине.
           «Она не может жить, не подавляя кого-нибудь рядом с собой, не совершая над кем-нибудь насилия, - подумал Василий Порфирьевич, быстро перекладывая продукты в мешок. - В таком состоянии она зачала своего ребёнка, родила и вырастила его именно таким - подавленным и лишённым собственной воли и судьбы. Таким его сделал эмоциональный настрой матери, а эмоции - это энергия. Энергия матери лишила сына собственной судьбы».
          Василий Порфирьевич, Анна Андреевна и Виталий пошли на концерт в Малый зал Филармонии. Музыканты прекрасно сыграли концерт Рубинштейна, было понятно, что такая лёгкость исполнения достигается огромным трудом… И Василий Порфирьевич вспомнил избитого парня с окровавленным лицом, встреченного утром. Каждый человек сам выбирает свою судьбу. В детстве судьбу ребенка определяют родители, но, когда человек становится взрослым, ему предоставляется возможность сделать свой собственный выбор.
          На концерте Анна Андреевна и Виталий стали хлопать там, где хлопать не нужно, Василию Порфирьевичу стало неловко за их поведение, и он пристыдил их:
          - Вы что, из деревни приехали?
          Анна Андреевна обиделась, закрыла лицо рукой, и Василий Порфирьевич понял, что это надолго. Его так сильно разозлил жест жены, что он уже хотел было встать и уйти: «Что она тут устроила? Разве можно обижаться на такие пустяки?» Но прошло несколько минут, он остыл и понял, что он был неправ: он пошутил довольно зло, совершенно в стиле Рогуленко. Дурная привычка изображать шута, которой он следовал долгое время, всё ещё была жива в нём, хотя сознательно он уже отказался от неё, и ему придётся потратить ещё немало сил, чтобы окончательно избавиться от неё. Зато его сослуживцам уже никогда не удастся избавиться от своей злобы. Они сами выбрали свою судьбу.
          Василий Порфирьевич долго и настойчиво добивался примирения с женой, и они увенчались успехом: Анна Андреевна взяла его руку, и они так сидели какое-то время. Любовь, давшая первые ростки в его душе, снова одержала верх над злом.
          В воскресенье Виталий уехал, в понедельник Василий Порфирьевич вышел на работу, там он понял, что после отъезда шурина он и Анна Андреевна снова остались одни, и его охватило щемящее чувство тоски и одиночества: «Наверное, это хорошо, что после отъезда такого тяжелого по характеру человека, как Виталий, мне всё равно не хватает доверительного эмоционального общения, и я не радуюсь его отъезду, как спасению. Видимо, так должно произойти у меня и с моими временными попутчиками. Ведь любое общение даётся человеку для того, чтобы в нём, как в зеркале, он увидел самого себя. Когда придёт время расставаться с попутчиками, я всё равно буду продолжать спрашивать себя: “А все ли свои недостатки я увидел в этих людях?” Это значит, что и в отвратительном поведении Костогрыза я должен увидеть пользу для себя».

          * * *
          В комнату 221 зашёл скучающий Самокуров и спросил:
          - Что нового в вашем серпентарии?
          «Все прекрасно понимают, что происходит в нашей комнате, - грустно подумал Василий Порфирьевич, - но никто ничего изменить не может».
          Потом к ним зашёл Гайдамака и стал жаловаться:
          - Вы тут хоть живы?.. А то я сижу там, в своём кабинете... Никому не нужный...
          Когда он ушёл, Кондратьева, как обычно, стала смеяться над своим родственником вместе со всеми:
          - Надо же, скучно ему стало!
          «Она, в отличие от меня, сдаёт своего родственника и защитника, чтобы угодить Рогуленко и слиться с толпой, - подумал Василий Порфирьевич. – Злоба очень заразительна, и ей трудно противостоять».
          Василия Порфирьевича удивляло, что такая взрослая и умудрённая жизнью дама, как Кондратьева, слепо подчинялась злобной воле Рогуленко, но Судьба иногда создавала для него такие ситуации, которые позволяли понять скрытые механизмы влияния Рогуленко на членов своры. Однажды, когда в электричке все места были заняты, в неё вошла женщина примерно такого же возраста, как и Василий Порфирьевич. Он всегда уступал женщинам своё место в электричке… Но эта женщина была с газетой, а он люто ненавидел людей с газетами в метро, потому что они, как назло, становились рядом с ним и раскрывали свои газеты, стараясь достать ими до его лица. Он был уверен, что люди, читающие газеты в переполненной электричке - это очень озлобленные люди, поэтому никогда не уступал им место. Именно по этой причине он проигнорировал пожилую женщину с газетой. Сидящая рядом с Василием Порфирьевичем женщина, тоже немолодая, встала и уступила своё место женщине с газетой. Та села и громко заявила:
          - Женщины всегда уступят место, не то, что мужчины!
          Василий Порфирьевич не отреагировал на её слова, и электричка продолжила движение. На следующей станции на выход приготовились и Василий Порфирьевич, и женщина с газетой, и та, что уступила ей место… И именно эта женщина вдруг стала довольно агрессивно оттирать Василия Порфирьевича плечом от двери. Василию Порфирьевичу стало понятно, что брошенный в толпу сгусток злобы дал свои плоды. Женщина с газетой тоже попыталась оттереть его от двери и выйти раньше Василия Порфирьевича, хотя стояла сзади него. Василия Порфирьевича разозлило такое хамство, и он оттеснил её назад. Тогда женщина с газетой снова принялась сеять злобу в толпе:
          - Женщины, пропустите мужчину, он очень торопится!
          Но на её слова никто не обратил внимания, потому что женщины тоже торопились.
          Эта ситуация была очень похожа на то, что творилось в комнате 221: Рогуленко старалась посеять злобу в толпе обезумевших от безделья сослуживцев, и её слова попадали в благодатную почву. И только Василий Порфирьевич не реагировал на эти отчаянные призывы.
          Кондратьева встретила Василия Порфирьевича в коридоре и спросила:
          - Василий Порфирьевич, а что это Вы такой молчаливый? У Вас всё нормально?
          - У меня всё нормально, - ответил он, специально делая акцент на словах «у меня», и мило улыбнулся. Его совершенно не устраивал такой способ «подружиться» - тайно, чтобы об этом не узнала Рогуленко: такой способ общения выдавал двуличного человека. Василий Порфирьевич сразу отверг тайный разговор по душам, ибо знал, что в комнате, под строгим надзором Рогуленко, эта женщина, ничтоже сумняшеся, обольёт его грязью, и будет считать, что делает доброе дело. Нет, такие «добрые дела» Василия Порфирьевича не устраивали. Если Кондратьева решила установить с ним доверительное эмоциональное общение, то она должна выразить своё отношение к нему в присутствии Рогуленко. Именно так Василий Порфирьевич поддержал Капелькину, зная, какие последствия ожидают его. Но Кондратьева к такому общению не была готова, а Василий Порфирьевич другого общения не признавал… Поэтому он проигнорировал жалкую попытку этой глупой курицы «подружиться» с ним: «Вот, значит, какая реакция попутчиков на происходящее. Все думают, что у меня что-то случилось, и никто не допускает мысли, что на самом деле случилось страшное: они выбрали злобу и человеконенавистничество. Кондратьева так ничего и не поняла… Но Рогуленко, мне кажется, всё поняла правильно, поэтому не веселится».
          В отсутствие общения на работе Кондратьева стала чаще и подолгу болтать по телефону со своими подругами и родственницами, чтобы хоть таким способом поднять самооценку. Причем, если бы она просто болтала, сидя на месте, то это мало помогло бы ей. Поэтому она поднимала самооценку по методу автолюбителей, болтающих по телефону за рулём. Кондратьева болтала по телефону и одновременно выполняла свою работу, а если ей нужно было взять документ, она ходила по комнате и искала документ, не выпуская телефона из рук.
          «Несомненно, такой способ очень эффективно повышает самооценку! – злорадствовал Василий Порфирьевич, наблюдая за кривлянием Кондратьевой. – Только так и можно почувствовать себя человеком».
          Сослуживцы узнали, что Капелькина попросила не собирать деньги на её день рождения, а в день рождения её вообще не будет на работе. Все были возмущены, а Кондратьева сказала со злобой:
          - Она не хочет нас видеть!
          «Таковы все люди, - грустно подумал Василий Порфирьевич. - Они сначала создают проблемы, а потом удивляются… Каждый процесс имеет развитие. Это же относится и к моему процессу отказа от злобы. Он начался ровно год назад, летом, когда на меня едва не наехал озлобленный водитель. Именно тогда я понял, что слишком злобно отношусь к Касаткиной, а, значит, и ко всем женщинам, включая жену. Я прошёл этот урок, и мне было дано более сложное испытание в виде Капелькиной. Его я тоже выдержал. А сейчас я пошёл против всей злобной своры. В конце прошлого года, когда Рогуленко впервые начала войну против Капелькиной, я на такое ещё не был способен. А теперь я поднялся очень высоко над своими детскими страхами».
          Утром, как обычно, Василий Порфирьевич налил в чашку кипяток и стал макать в него чайный пакет, чтобы он быстрее заварился. Краем глаза он увидел, что Костогрыз тихо сказал что-то Дьячкову, и оба захихикали. Василия Порфирьевича искренне удивило такое поведение взрослых людей: ведь так заваривают чай все, кто находится в комнате, в том числе и сам Костогрыз, и это не кажется ему смешным. Но когда чай стал заваривать Василий Порфирьевич, ему почему-то сразу стало смешно, и он решил посмеяться над своим пожилым сослуживцем. Василий Порфирьевич обернулся на их смех, и Костогрыз сразу перестал хихикать и «скромно» потупил глаза.
          «Злоба моего молодого попутчика Костогрыза никуда не делась, и если бы я продолжал доверительное общение с ним, то подобные выходки больно ранили бы меня. – подумал Василий Порфирьевич, глядя на Костогрыза. – Но я отделил себя от толпы, и злоба сослуживцев остаётся в них самих и точит их изнутри».
          Рогуленко и Парамошкин заказали пироги по случаю своего отпуска, и когда их принесли, в комнату зашёл Гайдамака и спросил:
          - У вас праздник?
          - У нас теперь только пироги, никакой выпивки! – похвастался трезвенник Чухнов.
          Василий Порфирьевич почувствовал огромное облегчение, потому что ему тоже можно будет просто заказать пироги - и по случаю отпуска, и по случаю дня рождения.
          Сослуживцы не стали ждать обеда и начали жадно есть пирог с капустой, а Василий Порфирьевич ещё не проголодался, поэтому пил чай с печеньем, которым угостил всех Чухнов.
          - Василий Порфирьевич, а Вы будете пирог? - спросил заботливый Костогрыз.
          - Я позже буду...
          - Позже? - пошутил Костогрыз и посмотрев на остатки пирога на столе.
          - Да ты не переживай, кушай пирог, - успокоил его Василий Порфирьевич. - С голоду я не умру.
          - Вы нас пугаете! - встревожилась Кондратьева. - Куда же мы без Вас? Вы нам нужны!
          «Можете быть, я вам и нужен, зато вы мне уже не нужны! – спокойно, без злости подумал Василий Порфирьевич. – Вы недостойны быть моими сослуживцами, вы всего лишь случайные попутчики. И уже ничего нельзя исправить».
          Пришёл Лёня, посмотрел на жалкие остатки пирога, и Рогуленко сказала:
          - Это тебе и Порфирьичу…
          - Я пока сыт, - ответил Лёня.
          - С-сыт? - пошутил Костогрыз и заразительно засмеялся, но в этот раз его смех никого не заразил.
          На следующий день Костогрыз принёс новый аквариум, большего размера.
«Процесс развивается, - подумал Василий Порфирьевич. - Но что это за процесс?»

          * * *
          Василий Порфирьевич обрадовался, что новая реальность такова: корпоратив устраивать не надо, можно отделаться пирогами, а это значит, что с пьянством на работе покончено... Но Грохольский пригласил всех в обед «на рюмку чая», и Василий Порфирьевич засомневался: «Придётся нарушить свой запрет, потому что мне нужна моральная отдушина, я ведь не железный, и работаю среди людей, поэтому какое-то минимальное общение мне жизненно необходимо».
          В 12.30 он пошёл к Грохольскому в комнату 220. Грохольский не поверил своим глазам, что Василий Порфирьевич пришёл, хотя сам же приглашал его:
          - Порфирьич посетил наше молитвенное собрание!
          В итоге на корпоративе присутствовали Грохольский, Парамошкин, Рогуленко, Щеглов, Кондратьева, Кожемякина, Костогрыз и Моряков.
          - Давно мы не собирались! - сказал кто-то с сожалением.
          Участники «молебна» выпили, закусили, немного расслабились, и Грохольский спросил:
          - Порфирьич, ты чего такой грустный? У тебя что-нибудь случилось?
          - Ничего у меня не случилось, - спокойно ответил Василий Порфирьевич. - Наверное, старею.
          Его шутка понравилась присутствующим, все постепенно разговорились, и всё было бы неплохо… Но провокатор Костогрыз остался самим собой:
          - Я тут спросил у балаболки: «Ты чего это уходишь в отпуск среди недели?» – А она отвечает: «У меня же есть два отгула за субботы».
          - А балаболка - это кто? – спросил кто-то.
          - Яна!
          Провокация Костогрыза сработала безотказно.
          - Ну, надо же, у неё два отгула! - заверещала Кондратьева.
          Кожемякина принялась передразнивать Капелькину и её быструю тихую речь. Касаткину упомянули лишь вскользь, и по всему выходило, что Капелькина – единственный и очень опасный источник зла на заводе… Не считая, конечно, Василия Порфирьевича.
          «Злоба сослуживцев никуда не делась, она не даёт им покоя, и они не смогли удержаться от соблазна испортить мне настроение даже за праздничным столом, - размышлял Василий Порфирьевич, наблюдая за сослуживцами. – Однажды я из своей квартиры услышал собачий визг и выглянул с балкона. Пожилая женщина прогуливала на поводке маленькую собачонку, а другая хозяйка, которой даже не было видно, отпустила огромную овчарку без намордника и без поводка, та схватила маленькую собачонку за холку и стала трепать её, как кусок тряпки. На крик прибежала хозяйка овчарки и с великим трудом вырвала из огромной пасти овчарки маленькую собачонку. И сейчас, слушая своих попутчиков, мне кажется, что та огромная овчарка — это аллегория их злобы, которую они взрастили до огромных размеров, а потом выпустили на волю «без намордника». Значит, как я и предполагал, коллектива сослуживцев больше нет, а есть всего лишь временные попутчики, и сегодня этот факт обрёл плоть. И я в своих действиях адекватен: Капелькиной рядом со мной нет, мне некого защищать, и я спокойно выслушиваю злобные выпады попутчиков против неё. А сами попутчики явно неадекватны: Капелькиной здесь нет, а они продолжают напитывать себя злобой против неё, словно она всё ещё рядом с ними. Их самооценка сильно разбалансирована. Сегодняшний корпоратив явно не удался… Зато я получил подтверждение недавно открытого закона: доверительное эмоциональное общение в рабочем коллективе является прекрасной маскировкой для выражения злобы. Меня пригласили на этот праздник, чтобы получить возможность больнее ударить меня, отзываясь оскорбительно о Капелькиной, которую я защищал от их злобы. Я оказался в самом логове врагов, но они бессильны меня уязвить: моё тело пьянеет от коньяка “Hennessy”, который я пью вместе с ними, но моя душа уже давно не с ними, я лишил их доступа к ней, и они не могут её уязвить. Иисус Христос сказал: “Не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтоб они не попрали его ногами своими...” Мои сослуживцы меня не достойны, от зависти они попирают мои самые лучшие человеческие качества, поэтому я вынужден был закрыться от них. Все мои способности, вся моя доброта - дружно покинули попутчиков и через Капелькину обратились к моим родственникам и к жене…
          После такого “праздника“ поневоле возникает желание обходиться с попутчиками ещё строже и больше никогда не посещать корпоративы... Но правильное ли это решение? Стоит ли мне мстить, если я своей цели уже достиг? Ведь только что произошла некая негласная сделка между мной и злобной сворой. Капелькина сделала своё дело и ушла из моей жизни, поэтому мне уже не надо её защищать. Но и ругать её без причины, потакая своим озлобленным попутчикам, я тоже никогда не буду - пусть даже не надеются. Только что попутчики приняли меня уже в моём новом качестве, они согласны с моим новым стилем общения, то есть согласны с тем, что я лишил их возможности повышать свою самооценку за мой счёт. Но за всё надо платить, поэтому мне приходится смиренно выслушивать их, когда они ругают Капелькину. Если они приняли мой новый стиль поведения, то и я должен принять их такими, какими они стали под моим влиянием: в моём присутствии они становятся более злобными, чем без меня. Теперь от меня в равной степени требуется безразличие - как к попутчикам, так и к Капелькиной. Я полностью убрал свои эмоции из общения с попутчиками: кому придёт в голову изливать душу пассажирам общественного транспорта? Я допускаю, что сослуживцы, поливая грязью Капелькину, искренне хотят уберечь меня от этой “дрянной девчонки”. Но дело в том, что меня нисколько не интересует их мнение, потому что у меня сложилось собственное мнение на этот предмет».

          * * *
          В середине июня Грохольский ушёл в отпуск… И Василий Порфирьевич ощутил некую перемену в отношении к нему Гайдамаки. Куратор корпусных цехов Старшинов пришёл в комнату 221 и рассказал ему о странном поведении начальника:
          - Утром на совещании начальник нашёл недостатки в насыщении секций корветов и стал кричать: «Где Моряков? Подать сюда Морякова!»
          «Однажды это уже было, - подумал Василий Порфирьевич, - когда я замещал ночного дежурного по заводу. И это подозрительно».
          А Чухнов возразил Старшинову:
          - Пусть начальник успокоится, у Морякова всё схвачено!
          Но Гайдамака не успокоился. Увидев Василия Порфирьевича в коридоре, он пригласил его в свой кабинет и дал задание, которое больше соответствовало корпуснику, чем машиностроителю. При этом начальник спросил, когда у Василия Порфирьевича отпуск.
          Василий Порфирьевич не стал сильно противиться дополнительной нагрузке от начальника, потому что с некоторых пор он установил для себя новое правило: «Если ты хочешь, чтобы твои дела были лучше, чем у других, ты должен делать больше, чем другие!» Он взял у Старшинова пачку документов и стал выполнять задание начальника, а скучающие попутчики наблюдали за ним и хихикали.
          Но этим заданием дополнительная нагрузка для Василия Порфирьевича не ограничилась. Самокурову удалось поймать его и оставить вместо себя на несколько минут в диспетчерской. В это время на «кухне» диспетчеров пили чай Даша и Кристина. Самокуров мог бы попросить этих «молодых перспективных инженеров» подстраховать его… Но этот узелок почему-то никак не завязывался. Молодёжь категорически отказывалась брать на себя дополнительную нагрузку. Гайдамака слишком торопился заменить профессионалов «молодыми перспективными инженерами», слишком обильно накачивал их большими деньгами, слишком баловал их… А в результате всё разрушил… Даже если родной завод будет на грани краха, эти две барышни и пальцем не пошевелят, чтобы попытаться вытащить его из пропасти, они просто найдут другую работу.   
          «Мои попутчики болтают всякую ерунду от безделья, а я тружусь над дополнительным заданием начальника, которое не имеет никакого отношения к моей работе, - подумал Василий Порфирьевич. – О чём это говорит?  Я зарабатываю себе новое будущее? Может быть, но это лишь мои догадки, которые требуют подтверждения реальностью. Зато я точно знаю, что это занятие помогает мне укреплять волю. Следствием подавленной воли является привычка оставлять дела на потом.
          И ярким примером подавленной воли является Лёня, которого посадили рядом со мной. Он не способен решать назревшие проблемы сразу, он всегда откладывает их в долгий ящик. И Рогуленко пользуется подавленной волей своего “желторотого” начальника в своих корыстных интересах».
          Лёня как будто прочитал мысли Василия Порфирьевича. Когда попутчики снова завели разговор о Капелькиной в презрительных выражениях, самым активным был именно Лёня: он упомянул её «писклявый голос» и сказал, что «одним стукачом стало меньше». Он словно накачивал себя злобой перед появлением из отпуска Рогуленко, которую с нетерпением ждал.
          «Представляю, как приятно будет Рогуленко слышать всё это! – удивлялся Василий Порфирьевич, наблюдая за Лёней. – Но разве можно такое поведение назвать адекватным? Капелькиной уже давно нет среди них… Казалось бы, радоваться надо, что их обидчицы уже нет, и угроза миновала… Лично я радовался, когда меня избавили от Королёвой, и у меня не было желания каждый день ругать её. Я просто радовался обретённой свободе. А мои попутчики продолжают накачивать себя страхом перед Капелькиной… И теперь этот страх уже не воображаемый, а реальный. Йоги совершенно правы, утверждая: “Слово, повторенное миллион раз, становится предметом”. Лёня, Начальник бюро МСЧ, продемонстрировал свою полную рабскую зависимость от своей подчинённой Рогуленко. А я, простой инженер, проявил свою самостоятельность. Наверное, именно поэтому его посадили рядом со мной. Лёня совершает злобные поступки в отношении Капелькиной, надеясь на одобрение “мамы” Рогуленко, но при этом он действует в ущерб своим личным интересам. А это очень опасное занятие. В начале конфликта, когда я испытал мощное давление от своих попутчиков, и особенно от Рогуленко, моя самооценка резко упала, я стал презирать самого себя, во мне ожили детские суицидные настроения, и я стал совершать агрессивные действия против самого себя. Но сейчас я строго соблюдаю свои личные интересы, и мои отношения с женой стали ещё теплее, ещё ближе».
          То, что происходило в комнате 221, было прямым следствием влияния внешнего мира, который всё ощутимее становился более жестоким. И главным вопросом повестки дня стал вопрос справедливости. В отношении попутчиков к Василию Порфирьевичу и Капелькиной не было справедливости… Но не было справедливости и в отношении «всего цивилизованного мира» к России. На чемпионате Европы по футболу подрались болельщики России и Англии, но дисквалифицировали только сборную России, чего никогда не было в истории европейского футбола. Но зло наказывается неотвратимо… И буквально через несколько дней англичане проголосовали на референдуме за выход из ЕС. Европейская элита совершала злобные поступки в отношении России в надежде на одобрение «старшего брата» - США. Но при этом они действовали в ущерб собственным интересам.
          Пока Рогуленко была в отпуске, поведение сослуживцев тоже изменилось. За несколько минут до конца работы все обитатели комнаты 221, во главе с Чухновым собрались домой, а Василий Порфирьевич сидел на рабочем месте, смотрел на часы в своём компьютере и ждал 17 часов, чтобы выключить компьютер. И только после того, как сам Чухнов сказал ему, что рабочий день закончился, он выключил компьютер и стал собираться домой: «Начальник есть начальник!»

          * * *
          В конце июня Рогуленко вернулась из отпуска, она непрерывно говорила, подробно вводя всех в курс своих домашних дел, касающихся ремонта, внука, котов - и каждую фразу сопровождала своим фирменным «добродушным смехом»: «Ха-ха… Ха-ха-ха… Ха-ха…» Это был условный код, по которому она определяла, кто свой, а кто чужой. Костогрыз, подражая ей, тоже постоянно хихикал, часто даже просто так, ничего не сказав. Своим смехом он давал понять Рогуленко, что он свой. Кондратьева и Парамошкин тоже хихикали, подражая Рогуленко, хотя гораздо реже. И Василий Порфирьевич точно знал, что их всех пугает то, что он уже не хихикает вместе с ними, как прежде.
          Рогуленко спросила:
          - Яну-то поздравили с днём рождения?
          - Нет, она ещё в отпуске, сдаёт сессию, - ответила Кондратьева довольно доброжелательно.
          - У неё это первое образование? – продолжила расспросы Рогуленко.
          - Второе! - хором ответили Кондратьева и Парамошкин.
          Рогуленко им не поверила, все стали дружно обсуждать, какое по счёту у Капелькиной образование, на сколько недель она ушла в отпуск, и этот разговор проходил в довольно нейтральном тоне, без злобы...
          И тут Костогрыз вставил своё слово:
          - Она же у нас самая умная!
          - Слишком умная! - мгновенно опомнился Лёня, все стали на разные лады поносить Капелькину, и злоба начала заполнять комнату.
          Костогрыз своей фразой вызвал у Василия Порфирьевича чувство омерзения: «Раньше, когда я участвовал в доверительном эмоциональном общении, то не чувствовал злобы - ни своей, ни чужой. Сейчас, когда я молчу, то против своей воли ощущаю даже малейший квант злобы, исходящий от моих попутчиков. Мотив их поведения мне понятен. Агрессивному человеку очень комфортно находиться среди неагрессивных людей, ибо он знает, что ему ничто не угрожает. Неагрессивному человеку, наоборот, очень трудно выжить среди агрессивных людей. Я не агрессивный человек, и то, что я спокойно нахожусь среди озлобленных людей, ежедневно совершающих агрессивные жесты против меня, должно повысить мою самооценку. Это истинно мужское поведение. А Костогрыз только что совершил не мужской, не мужественный поступок… Неужели Костогрыз - самый злобный в нашей комнате? Я допускаю, что в нашем конфликте у каждого свой корыстный интерес. Возможно, Костогрыз завидует, что мне оказывает знаки внимания молодая красивая девушка Капелькина. Но тогда это означает, что он недоволен своей молодой женой. И если это так, то я ему не завидую. Оскорбляя Капелькину в моём присутствии, мои попутчики стараются причинить мне душевную боль… Но мне совсем не больно, потому что они оскорбляют не меня. Если бы они оскорбляли мою жену, то мне было бы больно, и тогда моя реакция была бы совсем иной. Капелькиной тоже не больно, потому что её здесь нет, и она не слышит их слов. Так кому же на самом деле эти люди причиняют душевную боль?». 
          Василия Порфирьевича настолько потрясло злобное поведение сослуживцев, что он рассказал жене, как они, ни с того ни с сего, вдруг озлобились и стали поносить Капелькину, а он никак не реагировал на их злобные выпады.
          - Тебе не стоит расстраиваться из-за того, что сейчас, в данный момент времени, ты не можешь ничего изменить, - ответила Анна Андреевна. – Как знать, может быть потом, в будущем, молодёжь вспомнит твоё достойное поведение, и кто-нибудь из них захочет скопировать тебя. Ведь дети копируют поведение взрослых. Если это так, то твои страдания в настоящем не пропадут даром, потому что они имеют точку опоры в будущем.
          «Какая мудрая женщина моя жена! – восхитился Василий Порфирьевич. - Получается, что сейчас, в настоящем, ведя себя достойно, не нарушая законов, я формирую своё будущее. И не только своё будущее, но и будущее “молодых перспективных инженеров”». 
          - Ты знаешь, в связи со злобным поведением сослуживцев, я вдруг вспомнил Николая Гоголя, - сказал Василий Порфирьевич.
          - Гоголя? – удивилась Анна Андреевна. – Но ведь у него все произведения сплошь сатирические.
          - Нет, не все! – возразил Василий Порфирьевич, достал из шкафа книгу Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями» и стал читать: «Иногда нужно иметь противу себя озлобленных. Кто увлечён красотами, тот не видит недостатков и прощает всё; но кто озлоблен, тот постарается выкопать в нас всю дрянь и выставить её так ярко наружу, что поневоле её увидишь. Истину так редко приходится слышать, что уже за одну крупицу её можно простить всякий оскорбительный голос, с каким бы она не произносилась… Самые эпиграммы и насмешки надо мной были мне нужны, несмотря на то, что с первого разу пришлись очень не по сердцу. О, как нам нужны беспрестанные щелчки, и этот оскорбительный тон, и эти едкие, пронимающие насквозь насмешки! На дне души нашей столько таится всякого мелкого, ничтожного самолюбия, щекотливого, скверного честолюбия, что нас ежеминутно следует колоть, поражать, бить всеми возможными орудиями, и мы должны благодарить ежеминутно нас поражающую руку».
          - Да, эти слова актуальны и сейчас, - согласилась Анна Андреевна.
          - А ещё был такой священник Иоанн Лествичник, которому принадлежат слова: «Память смерти побуждает живущих в общежитии к трудам и постоянным подвигам покаяния и к благодушному перенесению бесчестий».
          - «К благодушному перенесению бесчестий»… - повторила Анна Андреевна. – Но это же очень трудно!
          - Да, это очень трудно, - согласился Василий Порфирьевич. – Для кого-то это даже невозможно… Но это жизненно необходимо!
          Через день Рогуленко снова спросила:
          - Яна вышла из отпуска?
          «Такое впечатление, что Рогуленко только и думает о Капелькиной!» -  удивился Василий Порфирьевич.
          Ей ответили, что Капелькина ещё не вышла из отпуска, и она стала дотошно выяснять, что у неё за отпуск и на сколько дней, но никто ничего толком не знал. На самом деле было бы удивительно, если бы все обитатели комнаты 221 знали наизусть, как таблицу умножения, сколько дней длится отпуск Капелькиной и когда она должна выйти на работу. Василий Порфирьевич ждал, что Костогрыз снова продемонстрирует свою злобу, но он промолчал. В конце дня обитателей комнаты 221 охватило безудержное веселье, как будто они подхватили какой-то вирус, все стали шутить и смеяться, как безумные, но у Василия Порфирьевича так и не возникло желание присоединиться к ним.
          - Что-то Василий Порфирьевич стал молчаливый, - сказал Лёня, - не разговаривает с нами...
          Это была отвратительная ложь, Василий Порфирьевич разговаривал с сослуживцами - исключительно по работе. Зато участвовать в веселье без повода в его планы не входило. Он ничего не ответил на эту наглую ложь. Если бы он сказал что-нибудь в ответ на обвинение, то это означало бы, что он оправдывается перед тем, кто его оболгал. Его новый характер уже не позволял подобное поведение, поэтому Василий Порфирьевич произнёс свою дежурную фразу:
          - Стареем...
          - Чего? - возмутилась Рогуленко. - Ты молодой ещё!
          И тут, наконец, Костогрыз вставил своё слово.
          - Надо пригласить... Эту... - сказал он загадочно, и когда все посмотрели на него в ожидании имени, стал кивать головой в сторону комнаты 216. Василий Порфирьевич ждал, что Костогрыз произнесёт имя Капелькиной, но он не осмелился. Зато его грязный намёк все поняли.
          «Так вот в чём дело! – сообразил Василий Порфирьевич. – Они считают, что я невесёлый из-за того, что тоскую по Капелькиной! Как же они примитивны! Нет, злобные попутчики, причина моего уныния вовсе не в Капелькиной, а в вас! Мой лимит общения с вами полностью исчерпан, и больше вы меня не заманите в свои злобные разговоры».
          С появлением Рогуленко поведение злобной своры в конце рабочего дня снова изменилось. Все заканчивали работу, собирали вещи, но не уходили, а выжидали, внимательно наблюдая за Василием Порфирьевичем. И он ровно в 17 часов выключал компьютер и демонстративно уходил, давая возможность сослуживцам за глаза, ни в чём себе не отказывая, поглумиться над ним. Ему было выгодно, чтобы злоба сослуживцев превышала все разумные пределы.
          Но это вовсе не означало, что нормальные производственные отношения между Василием Порфирьевичем и сослуживцами разорваны окончательно. Он понял, что ему нельзя «причёсывать всех сослуживцев одной гребёнкой», а надо налаживать общение с каждым из них. И даже если Рогуленко захочет восстановить с ним нормальные, человеческие отношения, он обязан открыться этому порыву. Он должен поступить примерно так же, как поступил президент Путин с президентом Турции Эрдоганом, который нашёл в себе силы публично извиниться за сбитый российский военный самолет и погибшего лётчика, чтобы восстановить отношения с Россией. Восстановление отношений с Рогуленко было возможно только в том случае, если она найдёт в себе силы поступить примерно так же, как Эрдоган. Но Василий Порфирьевич знал от великого русского писателя Фёдора Достоевского, что женщины на это не способны: «Именно, я заметил, в женском характере есть такая черта, что если, например, женщина в чём виновата, то скорей она согласится потом, впоследствии, загладить свою вину тысячью ласк, чем в настоящую минуту, во время самой очевидной улики в проступке, сознаться в нём и попросить прощения».

          * * *
          Начался июль. На улице было всего лишь 23 градуса тепла, но сослуживцы изнывали от жары, они открыли настежь окна и дверь и устроили сквозняк. Их всё стало пугать, для них теперь всё было плохо, и даже из довольно комфортной летней погоды они создали для себя ад. На следующей неделе синоптики пообещали всего лишь 15 градусов тепла, и они могли порадоваться долгожданной прохладе, но Василий Порфирьевич предвидел, что теперь они будут недовольны холодом. Не было такой погоды, которая бы их устраивала, потому что дурная привычка всё ругать стала чертой их характера.
          А для Василия Порфирьевича сквозняк всегда был очень опасным явлением, потому что он сидел на самом сквозняке, поэтому он без стеснения набросил на плечи рабочую куртку. Этим он демонстративно подчеркнул, что он не такой как остальные члены злобной своры:
          «Сослуживцы для меня уже остались в прошлом, они стали моими временными попутчиками, но сейчас я вынужден находиться в одной комнате с ними. Меня ждёт новая дорога судьбы, о которой я пока ничего не знаю. Значит, я одновременно нахожусь и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. Капелькина для меня осталась в прошлом, и вместе с ней я оставил в прошлом свою злобу. Но сослуживцы постоянно ругают Капелькину, которой уже нет с ними, и этим они притягивают свою злобу из прошлого в настоящее. Чтобы попасть в будущее, надо отпустить своё прошлое. Путь в будущее лежит из прошлого через настоящее. Сейчас, в настоящем, в нашей комнате, после исчезновения Касаткиной и Капелькиной, образовался своеобразный карантин, который даёт каждому из нас возможность отпустить прошлое и попасть в будущее через настоящее. А поскольку сослуживцы никак не могут отпустить своё прошлое, а я его отпустил, то мы точно расстанемся, ибо мы находимся в разных временных измерениях. Я это знаю точно, но мне всё равно придётся ждать, когда наше расставание будет оформлено официально».
          Поскольку злоба стала главной чертой характеров сослуживцев Василия Порфирьевича, то им обязательно нужен был враг. Они уже не могли жить без врага. Но их злоба непрерывно усиливалась, одного врага в лице Василия Порфирьевича злобной своре уже было мало… И вполне предсказуемо настал день, когда все стали дружно ругать Лёню, который что-то не успел сделать вовремя, а что-то просто поленился сделать, поскольку его склонность к лени в последнее время стала проявляться всё сильнее. Громче всех возмущалась Рогуленко, и даже Чухнов сказал несколько недовольных слов в адрес Лёни. 
          Что касается Василия Порфирьевича, то он в главном был согласен с претензиями попутчиков. Сначала Лёня всё делал правильно: он смиренно перенимал знания у Рогуленко, был собран и сосредоточен, ему сопутствовала удача, он быстро стал Начальником бюро МСЧ, и это произошло вполне заслуженно. Но потом он стал совершать ошибки, и это вызвало недовольство его подчинённых. Причина этих ошибок, по мнению Морякова, была в том, что на производстве главным, базовым критерием оценки человека является работа. Василий Порфирьевич позволял себе вольности в общении с сослуживцами, но в работе он был безупречен, все это видели и понимали, поэтому им нечего было предъявить Василию Порфирьевичу. А Лёня, хоть и поддерживал неприязнь Рогуленко к Морякову и Капелькиной, в работе стал довольно небрежным, и особенно сильно стала проявляться его склонность к лени.
          Была ли у Лёни возможность и дальше идти правильным путем? Василий Порфирьевич считал, что такая возможность у Лёни была. Став Начальником бюро МСЧ, он должен был прекратить слушаться свою учительницу Рогуленко, как это сделал Денис Петров. Он должен был стать свободным. Ради этой цели можно было всё делать вопреки ей, даже если бы она говорила правильно. Уж слишком велика была цена личной свободы. Денис Петров именно так и поступил, и теперь он начальник трубомедницкого цеха. Но Лёня этого не сделал, он продолжал заискивать перед Рогуленко, постепенно стал рабом женской воли, и этим воспользовалась Кристина, женив его на себе. Почему Кристина так быстро прибрала к рукам Лёню? Потому что он, как человек, лишённый воли, был очень ленивым, поэтому даже в вопросе выбора жены предпочёл вариант с наименьшей затратой усилий.
          Василий Порфирьевич много раз видел, как автолюбитель останавливал свою машину посреди дороги и выбрасывал из неё мусор на обочину. Но мусор должен быть не посреди дороги, а на свалке, и теперь кто-то другой вместо него будет доводить этот процесс до его естественного завершения, то есть доставит мусор до свалки. А выбросивший мусор человек, которому не хватило воли довести процесс утилизации мусора до конца, будет числиться должником того, кто доведёт процесс до конца. Значит, человек без воли — это чей-то вечный должник.
          Лёня слишком доверился «маме» Рогуленко, которая бесконечной болтовнёй убаюкала его внимание, он решил, что она всё сделает за него и защитит в случае опасности, и эта иллюзия сделала его ещё более ленивым. Он слишком доверил свою судьбу чужому человеку… И чужой человек «отблагодарил» его за излишнее доверие, публично отчитав своего начальника за неисполнительность.   
          Отругав как следует Лёню, Рогуленко стала выяснять, на самом ли деле Денис Петров является племянником Гайдамаки, и Кондратьева ответила ей:
          - Они просто старые знакомые.
          - А откуда ты знаешь его мать? - допытывалась Рогуленко.
          - Мы с ней вместе работали.
          - А-а... – многозначительно сказала Рогуленко.
          В конце дня Рогуленко стала смотреть на Василия Порфирьевича так же пристально, как строгая учительница смотрит на провинившегося ученика, а потом сказала:
          - Что-то Василий Порфирьевич у нас уже целый месяц молчит!
          - Всего лишь месяц? – сказал Василий Порфирьевич. - Если хотите, я могу ещё месяц молчать, могу и год, у меня нет проблем.
          - В том-то и дело, что мы не хотим! - подхватила Кондратьева.
          - Если мы тебя чем-то обидели, скажи, мы извинимся! - не унималась Рогуленко.
          Василий Порфирьевич едва не рассмеялся, услышав от Рогуленко слова: «Мы извинимся», - поскольку очень хорошо знал цену её «извинениям». Извиняться может только тот человек, который способен признать свою вину, а когда Рогуленко спровоцировала войну против Касаткиной и Капелькиной, то при разбирательстве она сказала Гайдамаке: «Да я им вообще ничего такого не говорила! Это они сами всё выдумали, чтобы опорочить меня!» Вот и вся её вина.
          Если бы Рогуленко была способна понять Василия Порфирьевича, то он сказал бы ей, что, вообще-то, извиняться должен тот, кто обидел, если он, конечно, поймёт, что незаслуженно обидел человека. И если обидчик понял, что он неправ, то должен сам просить прощения у того, кого обидел. В этой ситуации, когда попутчики заподозрили что-то неладное, каждый член злобной своры должен проанализировать своё поведение, и если кто-то решит, что был неправ, и хочет восстановить отношения, то должен лично извиниться перед Василием Порфирьевичем… А не устраивать балаган на базарной площади, делая из Морякова посмешище, как это попыталась сделать Рогуленко. Если у человека нет ощущения, что он обидел другого человека, то бесполезно просить его извиниться, ибо это уже будет выглядеть как заискивание обиженного перед его обидчиком и закончится банальным ответом обидчика: «Да я ему вообще ничего такого не говорила! Это он сам всё придумал!»
          Но на эти размышления Василий Порфирьевич потратил лишь несколько секунд, а потом его внимание переключилось на другие слова Рогуленко, более важные: «Если мы тебя чем-то обидели…» Именно в этих словах и заключалась главная проблема. Обидеть можно того человека, который считает себя жертвой, а Василий Порфирьевич уже давно не считал себя жертвой, поэтому никто из злобной своры не мог его обидеть. Он не желал балагурить с ними только лишь потому, что с некоторых пор они стали говорить на разных языках. Сослуживцы стали говорить на языке ненависти, а Василий Порфирьевич начал учиться говорить на языке любви, который ему нравился всё больше и больше.
          Слова Рогуленко были очень хитрой уловкой, на которую любой другой человек мог бы легко попасться. Она предложила ему не что иное, как возможность скорее прижаться лицом к большой тёплой груди «мамочки», поплакаться в её жилетку, и тогда добрая «мамочка» простила бы его плохое поведение. Рогуленко, по сути дела, предложила Василию Порфирьевичу снова стать послушным ребёнком, потому что никаких других форм общения она не признавала. 
          Василий Порфирьевич воспринял слова Рогуленко ещё и как отчаянную попытку вернуть его в свою тюрьму. Стоит Василию Порфирьевичу хоть раз отойти от своего нового стереотипа поведения со злобной сворой, то есть не пойти на прогулку в 12.30 и начать обедать вместе с ними, как у них появится надежда вернуть его в свою стаю. Вот в чём заключалась сила стереотипа. Это был язык  общения в социальной среде, который понимали все: и те, которые говорили на языке ненависти, и те, которые говорили на языке любви. Поэтому противостояние Василия Порфирьевича с Рогуленко было борьбой стереотипов. Рогуленко была воспитана на советской идеологии, которая требовала отказа от личных интересов ради коллектива. А в каждом коллективе всегда есть неформальный лидер. И когда СССР развалился, идеология коллективизма стала опасной для граждан новой страны, и Рогуленко стала пользоваться этим устаревшим стереотипом в своих интересах: она ловко подменила понятие «коллектив» другим понятием под названием «неограниченная личная власть». И только Василий Порфирьевич понял эту уловку. Коллектив ПДО стал разваливаться не из-за того, что Василий Порфирьевич не захотел подчиняться личной власти Рогуленко. Коллектив начал разваливаться гораздо раньше, и Василий Порфирьевич, чтобы не погибнуть под его развалинами, стал действовать в соответствии с новой, капиталистической идеологией, в основе которой лежали личные интересы каждого человека. Но новая идеология, в его понимании, не отвергала соблюдение базовых законов выживания общества, без которых само общество обречено на вымирание.
          Размышляя над уловкой Рогуленко, Василий Порфирьевич неожиданно вспомнил телевизионную рекламу: футболист в красивом прыжке бьёт по мячу, мяч попадает в танк, отскакивает от брони, и ехидный голос за кадром говорит: «Не пробил!» И он понял, что Рогуленко, образно говоря, попыталась пробить кожаным мячом броню Василия Порфирьевича, то есть его волю.

          * * *
          Июль выдался не по-летнему холодным, с самого утра шёл сильный дождь, ураганный ветер ломал зонты, улицы были залиты водой по щиколотки, брюки и туфли были мокрые, возле заводской автостоянки образовалась лужа размером с море, которую приходилось обходить по вязкому болоту, в которое превратился газон. На улице было всего лишь 12 градусов «тепла», но окна комнаты 221 были открыты настежь, в комнате было холодно и мерзко, а попутчики Морякова сидели в летней одежде с короткими рукавами, и, глядя на них, он точно знал, что это очень озлобленные люди: злоба притупляет инстинкт самосохранения. Злоба не позволяла им адекватно оценивать обстановку, ими теперь руководил страх, что когда-нибудь будет жарко.
          Когда он пришёл в бюро МСЧ из комнаты 220, там такого беспредела не было, сослуживцы поддерживали комфортные условия для совместной работы… А потом главным действующим лицом стал сквозняк, потому что злоба сослуживцев настолько усилилась, что требовала постоянного охлаждения. Похоже было на то, что в каждой комнате Василий Порфирьевич отдавал часть своей злобы сослуживцам, потому что всю его внутреннюю злобу ни одна комната не была способна вместить полностью. И когда в дело вступал сквозняк, как символ воздушного охлаждения злобы, достигшей предельного уровня, Василий Порфирьевич покидал эту комнату. Так было в комнате 220. Так потом произошло в комнате 216. И в комнате 221 настало время, когда сквозняк снова стал дуть ему в спину. Сквозняк - это недоброжелательная, агрессивная среда, которая воцарилась теперь и в комнате 221. Когда «хозяином помещения» был Грохольский, в ней никогда не было такого сквозняка, какой устроила Рогуленко. 
          Стоило лишь Василию Порфирьевичу подумать о Грохольском, как он появился в их комнате собственной персоной, загорелый, как негр, поскольку только что вернулся из Крыма. Он, как и обитатели комнаты 221, был в рубашке с короткими рукавами, и когда увидел, что Василий Порфирьевич, сидевший спиной к сквозняку, был в тёплой кофте, а на плечи набросил рабочую куртку, начал его стыдить:
          - Порфирьич, да что с тобой такое?
          Василию Порфирьевичу в этой ситуации очень хотелось ответить, что Грохольского совершенно не касается, что же такое с ним происходит... Но поскольку эта ситуация, как и все остальные ситуации, учила его всегда быть вежливым, даже в ответ на откровенное хамство, то он довольно миролюбиво ответил:
          - Да не переживай ты так, Егор! Со мной всё в порядке.
          Василий Порфирьевич не позволял себе забыть о том, что этот же Грохольский, который сейчас глумился над ним, вынудил его отдать свою тумбочку Капелькиной под обувь, с чего и началось перерождение Василия Порфирьевича из демона зла в жреца Богини любви. Ведь в то время Василий Порфирьевич ненавидел Капелькину ничуть не меньше, чем сейчас её ненавидят Рогуленко, Парамошкин и Кондратьева. Он решил, что о таких событиях надо помнить всегда, и это делало его реальность целостной. Казалось бы, прекратив доверительное, эмоциональное общение с сослуживцами, Василий Порфирьевич должен лишиться плоти, которую человек может обрести только в социальной среде. Но на самом деле это сослуживцы лишились своей плоти, потому что он напрочь лишил их возможности повышать свою самооценку за его счёт. Более того, он прекратил растрачивать свой эмоциональный ресурс на сохранение коллектива, делая вид, что не замечает хамских выходок в свой адрес, и теперь попутчики должны взять на себя миссию по сохранению коллектива. Для этого каждый из них должен поступиться чем-то своим, и, прежде всего, своими амбициями. Но никто не желал этого делать. Всю «творческую» энергию они тратили на взращивание своей злобы. 
          Теперь, когда кто-то чихал, уже не все реагировали, чтобы пожелать доброго здоровья, как это было раньше.
          Попутчики Василия Порфирьевича упорно не желали помнить добро, поэтому у них по-прежнему оставалось хаотичное, фрагментарное восприятие реальности.
          Бесконтрольное, ничем и никем не сдерживаемое проявление злобы ввело попутчиков Василия Порфирьевича в состояние эйфории. Эйфория - это наркотик для мозга, и, как всякий наркотик, она вызывает привыкание и зависимость. Неконтролируемая, безнаказанная злоба стала сильным наркотиком для обитателей комнаты 221.
          В маленькой комнатке 218, рядом с Рогуленко, Василий Порфирьевич очень скоро почувствовал себя в тюрьме. Когда его переселили в огромную комнату 221, он почувствовал себя более свободным. Но, когда в эту комнату переселили Рогуленко с её сворой, огромная «комната мечты» очень быстро превратилась в тюрьму, потому что Рогуленко и эту огромную комнату наполнила своей густой, вязкой злобой.
          Грохольский снова пришёл в комнату 221 и с порога безапелляционно заявил:
          - Ну, чего скучаете? Один шарики гоняет! - сказал он, глядя на Костогрыза и намекая на то, что тот играет в компьютерную игру «Bubble». - Порфирьич в потолок смотрит.
          Поскольку Грохольский сразу взял шутливый тон, Василий Порфирьевич тоже хотел было ответить шуткой на шутку... Но его опередил Костогрыз:
          - А он пытается увидеть свой мозг! – сказал он, все дружно засмеялись после этой «шутки», стали обмусоливать на все лады эту тему… И сразу забыли про то, что Костогрыз от безделья играет в компьютерную игру.
          «У них наконец-то появилось занятие! – с неприязнью подумал Василий Порфирьевич, у которого мгновенно пропало желание шутить. В последнее время он не реагировал на шутки сослуживцев, но они не могли с этим смириться, поэтому продолжали шутить, но уже не вместе с ним, а над ним. - Это и есть ответ на вопрос Рогуленко, почему я с ними не общаюсь. Они уже просто не замечают своё хамство, потому что оно стало чертой характера каждого из них. И мотив выходки Костогрыза мне тоже понятен. Грохольский своей шуткой, ничтоже сумняшеся, «продал с потрохами» друга и собутыльника, у Костогрыза мгновенно сработала низкая самооценка, он испугался, что о нём подумают плохо, и тут же своей грубой “шуткой” перевёл всеобщее внимание на меня. Мне остаётся сказать спасибо Костогрызу за то, что он меня опередил на одно мгновение и не позволил мне проявить малодушие и ответить своей вежливой шуткой на грубые “шутки” Грохольского. Мне надо строго выдерживать характер и не позволять себе никаких шуток! Я веду себя как взрослый мужчина, а Костогрыз ведёт себя как расшалившийся ребёнок. Я узнаю себя в его разнузданном поведении, и мне стыдно, что я когда-то был таким.
          Я должен сказать спасибо Костогрызу ещё и за то, что он помог мне увидеть свой мозг. Увидеть можно только то, что реально существует. А если мозга нет, то нечего даже пытаться его увидеть, поэтому приходится смотреть, как сношаются рыбки в аквариуме, или гонять шарики в компьютерной игре.
          Из всей злобной своры одна лишь Кондратьева робко заступилась за меня, почувствовав, что Костогрыз ведёт себя как-то неправильно. Она тоже ведёт себя странно: при мне очень злобно отзывается о Капелькиной, и в то же время пытается защитить меня от нападок моих попутчиков. Она одна способна понять моё состояние изгоя, потому что сама, будучи родственницей Гайдамаки, находится в состоянии изгоя. Но она не такая сильная, как я, поэтому всячески старается прикинуться “своей” для членов своры… И регулярно предаёт меня».
          Когда Таня рассказала, что её дочь заразилась ветрянкой в детском саду, у Василия Порфирьевича возникла интересная ассоциация. Он знал, что если в детском саду будет эпидемия ветрянки, то всегда найдутся один или два ребёнка, которые не заболеют. Эпидемия начинается, когда заболеет один ребёнок, а остальные пугаются, и страх заставляет их тоже заболеть. А эти два ребёнка не испугались, поэтому не заболели. И Василий Порфирьевич подумал, что нечто подобное произошло в «детском садике» под названием ПДО. Все его сослуживцы испугались жестокого мира капитализма по американскому образцу и «заразились» злобой друг от друга. И только один Василий Порфирьевич не испугался и не «заразился» злобой.
          В середине июля Василий Порфирьевич уходил в отпуск, у Ромы отпуск начинался в это же время, и они вместе заказали пироги. В этом вопросе всё стало легко и просто, и если кто-то был недоволен новой формой корпоративов, то только Грохольский. Василий Порфирьевич сказал ему, чтобы он пришёл за пирогами для их комнаты, но обиженный Грохольский даже не ответил ему и весь день ходил с недовольным видом. Но Василия Порфирьевича это нисколько не смущало, потому что сам Грохольский приложил руку к тому, что коллектив перестал существовать – хотя бы выговором Василию Порфирьевичу за то, что он был одет не так, как все остальные.
          Зато Чухнов был доволен:
          - Как хорошо получилось, что мы перешли на пироги! И удобно, и быстро, и вкусно, и никакой водки.
          Пообедав, Василий Порфирьевич пошёл в туалет мыть посуду. Там собрались несколько молодых «менеджеров успеха», которых ОСК направило спасать завод. Эти молодые люди, упоённые своим высоким положением, развеселились не на шутку и стали имитировать жесты героев фильма «Кин-дза-дза», не обращая на Василия Порфирьевича никакого внимания.
          «Они уже чувствуют себя здесь хозяевами! – подумал Василий Порфирьевич. - А почему не чувствовать себя здесь хозяином, например, новому Начальнику Отдела Снабжения, если его папа недавно стал Первым заместителем Генерального директора Уткина? Этому парню нет ещё тридцати лет, а он уже Начальник Отдела Снабжения огромного завода. Эти молодые люди оседлали волну удачи, поэтому веселятся. А мои временные попутчики всё больше накачивают себя завистью к этим счастливцам и озлобляют себя против них. А это значит, что песенка этих злобных людишек – моих сослуживцев - спета, потому что они до сих пор считают, что это их завод, поскольку они отдали ему всю свою сознательную жизнь. И Рогуленко озлобилась против Касаткиной и Капелькиной из-за того, что считает этот завод своим. Но я точно знаю, что это уже не наш завод, он принадлежит этим желторотым “менеджерам успеха”, которых к нам прислали из ОСК, и которые сейчас кривляются в туалете, не замечая меня, как будто я - пустое место. Королёва это поняла, но не захотела смириться с ситуацией, поэтому сделала отчаянную попытку взобраться на волну удачи. Но слишком уж велика сила, против которой она восстала, и теперь её судьба незавидна. Создавшаяся ситуация провоцирует у работников завода зависть, но я изо всех сил стараюсь не поддаваться зависти, потому что каждая ситуация содержит как положительные стороны, так и негативные. Те сотрудники заводоуправления, что пришли позже, получили материальную выгоду, но в духовном плане они беднее нас. Мы же, старые работники, в материальном отношении находимся в униженном положении, зато у нас появилась возможность повысить свой духовный уровень. Для этого нам надо справиться со своей завистью. А мои попутчики даже не пытаются сдерживать свою зависть».
          Из-за непрерывных дождей Василий Порфирьевич всю неделю обедал вместе с сослуживцами, и временный отход от нового стереотипа поведения привёл к тому, что его проводили в отпуск довольно доброжелательно.