Всякое

Горит свет в коридоре, на кухне кряхтит холодильник. Я сижу на полу в тишине, вокруг — бардак из ненужных вещей. Выкинуть жалко их: ведь я разгребаю историю.
Вещи, что подарила мама, — они со мной до конца отныне. Они дороги мне, они вне времени. И я их ношу, ведь я ношу память.
Вот ещё вещи, что однажды купил. Пару раз их носил, может, три раза. Висят, пылятся и пялятся на меня, когда открываю двери. Надо отдать их кому;то, но почему;то так сложно. Они всё ещё верят, что их наденут.
Внизу нашёл видеокамеру: разряжена. Подзарядил её. Посмотрел на ней старые кассеты… Там все живы, все молоды и красивы, и я совсем ещё зелен — не обжёгшийся и не сломленный. Наивный, простой и добрый (хотя и сейчас есть такое, не скрою). Снимаю там всех и всё, что увижу.
Там был эпизод, как были на море: там солнце светило насыщенно, там море шумело прибоем по гальке, там мы плавали в «лягушатнике», ограждённом бетонным отбойником. Там деревья шумели, и люди галдели. И рельсы пахли раскалённым металлом с лёгкой примесью ржавчины. Там трещали тросы над путями и бликовали мазутом шпалы.
Волны баюкали нас, щикотали нам ступни. Корабли вдалеке в горизонт уплывали, становясь бледной точкой. Потом на плёнке смеркалось, и апельсином зардел закат. Было красиво.
Мы на матрасе сидели и ели рыбу — не помню какую. В фольге лежала жареная, с долькой лимона, присыпана зеленью. Было вкусно, я помню.
Потом на плёнке сменяются кадры, и там мама улыбается среди кучи цветов — пионов, её любимых. Стоят в вёдрах повсюду, почти в каждой комнате: разноцветные, пышные. И мама там жизнью пышет, в приподнятом настроении. Это был её день рождения — точнее, день после него, наверное. Сам день рождения — на другой плёнке (да, так и есть; посмотрю её позже, если смогу).
Потом новые кадры: я снимаю Бобика. Хороший был пёс. Мама его очень любила. И я тоже.
Следом — кадры цветов, что росли в огороде: их мать посадила. Кадры деревьев, растений, забора, фронтона на бабушкином старом доме.
Отчим на плёнке живой: смеётся и шутит. Он это очень любил.
Мама снова — мы в огороде, делаем что;то. Да, я оператор от бога, конечно: снял хронику так, что непонятно, что происходит, но вообще интересно.
Дальше — множество разрозненных кадров. Зачем;то заснял тексты своих первых стихов, распечатанных на бумаге. Потом просто пою под музыку, что играет в «Винампе» на старом компе с пузатым экраном в белом корпусе. Стыдно за пение стало, но удалять я не стану: ведь это прошлое, где все живы, и я совсем ещё зелёный, с прыщами. Без лысины, без пуза, и не матерюсь на камеру.
Дальше пошли кадры двора и огорода снова. И следом — сестра с дочкой и мужем приехали к нам, и мы все вместе за столом сидели у дома. Болтали, ели, а потом… кончилась плёнка.
На экране «60 min» красовалось, и она перемоталась в начало. Вынул кассету, посмотрел на ней надпись: «Всякое, 2008 года». Другие кассеты не стал я смотреть: слишком тяжко всё сразу.
Полез дальше в шкаф — там самописные диски музыкальные, что играли в том самом «Винампе». История моей тихой юности, съевшая много места. Собрал их в пакеты: жалко, но они не нужны мне вовсе. В итоге не выбросил — поселил на балконе.
Потом увидел коробки, внутри которых — ещё коробки с мелочами и непонятными вещами, которые не определить толком. Например, дырокол, чёрный камушек, старые цепи на штаны и шею — эхо говнарского прошлого рокерского (кстати, есть кассета с концертом «КиШ»: в 2009;м был там с другом Серёгой. Как вчера это было).
Нашёл тетради с рукописными текстами — первыми моими стихами и рассказами. Это нельзя трогать: это мой памятник.
Ещё нашёл кучу ненужного хлама, на который жаль тратить буквы.
В какой;то миг я очнулся. За окном ночь на дворе распласталась. Очевидно, уборка затянулась: так всегда бывает, когда хочешь навести порядок. Пытаешься выбросить что;то, но это прошлое — и это сам ты, а себя не выкинешь. И ведь оно уже есть, вернее, уже было, и его не исправить. Не вернуть в настоящее — если только в виде вещей и старых кассетных плёнок.
И всё продолжает гореть свет в коридоре. Холодильник успел отдохнуть и снова принялся тараторить. А я всё смотрю на эти завалы и не понимаю, что с этим делать.
Гляжу на своё прошлое уставшими глазами и новорождёнными морщинами. Раздвинуты двери шкафа, и он смотрит на меня моим отражением и ждёт, когда я всё это закину обратно. Оставлю прошлое как есть, а он останется его хранителем.
Он ждёт, когда я уже пойду спать, чтобы завтра смог снова окунуться в историю, сделав эти часы моей жизни новой главой прошлого…