Крах Европейской цивилизации

Крах Европейской цивилизации, или хваленые европейские ценности, сброшенные с «парохода Современности»…


Есть такое понятие западники, то есть те люди, которые склонны и ближе считают, что Россия должна быть к Западу. Но даже они, вот в контакте со мной говорят, Европа, которую мы так любили, ее больше нет.

Владимир Владимирович Путин — президент РФ.

Пролог.

Мы живём в эпоху великого вскрытия. В морге под вывеской «Европейский Союз» патологоанатомы в дорогих костюмах, дрожащими от брезгливости руками, препарируют труп, ещё пытающийся жестикулировать в такт политкорректным речам. Нет, — это не трагедия. Трагедия всегда предполагает неразрешимость. Здесь же всё разрешено с математической жестокостью. Это — судебно-медицинская экспертиза, цель которой — установить: когда и чем именно Европа отравила сама себя. И главный вопрос для нас, стоящих у другого окна истории: вошел ли этот яд и в нашу кровь, поколебал ли наши принципы и веру? Или же мы — случайно уцелевшие свидетели, в чьих руках остался рецепт противоядия?

         ***

Всё началось в светских салонах, где философы в париках, с ног до головы усыпанные прахом схоластики, решили, что Бога можно упразднить. Эпоха Просвещения вместо сияния разума дала холодный свет операционной лампы, под которым совершили первое хладнокровное отцеубийство. Монарх и Бог — две головы европейского Януса. Одну отсекли гильотиной на Гревской площади Парижа, другую — отравили сарказмом Вольтера. Они не могли убить Бога. Бога убить невозможно. Они убили вертикаль власти. Освящённую вертикаль бытия, где каждое существо знает своё место перед лицом Вечности. На её место водрузили идола — Общественный Договор, хрупкое творение человеческого рассудка. Сделав Бога частным мнением, они сделали частное мнение — новым богом.

Это был первородный грех Нового времени: рождение мира, где всё возможно, потому что ничего не истинно.

И тогда, в XIX веке, в образовавшуюся метафизическую пустоту хлынули тёмные воды. Эпоха романтизма, «засиявшая» подобно Деннице-Люциферу, в культурном сознании европейских народов ознаменовало начало отречения от религиозных ценностей. Ведь согласно интерпретации академика Юрия Лотмана, величайшего советского литературоведа, романтизм — это идейное и художественное направление, главным героем которого является демон, — а значит дьявол. Байрон, Гюго, Шопен — не дети христианской культуры, а её блудные сыновья, решившие, что трагедия индивидуального «я» патетичнее, чем смирение перед Всевышним. «Бог умер», и на Его пустой трон взгромоздился гениальный, страдающий, одинокий человек. А раз нет Бога, то нет и греха, а есть лишь трагическая свобода.

И вот уже вместе с этим приходит повальное увлечение европейцев спиритизмом, гаданием на картах Таро и всевозможными оккультными учениями. Люди в собственном мировоззрении отходят от исповедания христианства, демонстративно удаляются от религиозных нравственных ценностей. Салонные спиритические сеансы мадам Блаватской — вот истинный символ конца века.

Это не поиск духа, это духовный стриптиз:

- христианство требовало жертвы и дисциплины;

- оккультизм предлагал могущество и тайну без креста;

- религия стала услугой, трансцендентное — развлечением;

- душу, предназначенную для стремления к Богу, начали использовать как доску для спиритических сеансов.

Пока романтики беседовали с духами, в подвалах и цехах гудела новая реальность. Промышленные революции бушуют по миру, выдвигая на вершину социальной лестницы новую элиту промышленников, а развитие рыночной экономики порождало финансистов. И по сравнению с аристократами — эти нувориши по своему культурному уровню были весьма низки, но обладали крупным финансовым капиталом. Культурный уровень «элиты» падал. Аристократ, даже развратный, знал кодекс чести и держался за него как за последнее оправдание своих привилегий.

Буржуа знал кодекс наживы:

- его эстетика — это эклектика: смешать готику с рококо, лишь бы золота побольше;

- его этика — полезность;

- его бог — прогресс, измеряемый тоннами угля и длиной железных дорог.

Из фабричных труб и урбанизированных городских трущоб  рождался новый исторический субъект — масса. Не народ, связанный общей судьбой и верой, а биологическая совокупность индивидов, объединённых физиологическими потребностями и чувством униженного равенства. Масса — это бывший крестьянин, оторванный от земли, и бывший аристократ, оторванный от титула, приведённые к общему знаменателю: «хлеба и зрелищ». Но хлеб — уже фабричный, а зрелища — бульварные. Социализм и анархизм — это идеологии вопиющей массы, её колики, её требование немедленного материального счастья, обещанного ей пафосом прогресса. Революционер — это разочарованный потребитель, которому выдали вместо товара — лозунг.

И вот элита в панике. Тот самый нувориш, который смеялся над аристократическими предрассудками, вдруг понял, что его заводы и счета могут быть экспроприированы социалистами во имя той самой «справедливости», которую он сам же и породил, превратив человека в придаток станка. Что делать? Нужна сила, которая остановит красную чуму, но при этом не восстановит старые иерархии. Нужна мимикрия революции. Так рождается фашизм — как «реакция» на бум социализма, как «революция» справа. Это спектакль силы для устрашения социалистически настроенной массы, поставленный на деньги тех, кто боится потерять капитал.

Маринетти, д’Аннунцио, Муссолини — режиссёры этого кровавого карнавала. Они берут эстетику бунта, выхолащивают из неё социальное содержание и наполняют её грубой биологической силой, культом молодости, скорости, насилия. Это язычество без глубины, только ритуал. Это театр, где народ — и зритель, и статист. Фашизм — это социализм, у которого украли программу перераспределения и выдали взамен театральный костюм, врага и право на первобытную жестокость.

Культивируется сила и грубость, потому что сложность, рефлексия, сомнение — это оружие интеллектуала, потенциального критика. Фашизм — это торжество простых ответов на сложные вопросы, данных теми, кто эти вопросы сам и создал.

Но любая мимикрия рано или поздно становится реальностью. Игрушечный пистолет заряжают боевым патроном. Немецкий национал-социализм — это фашизм, ставший метафизически последовательным. Если Бога нет, если человек — лишь продукт биологии и воли, если высшая ценность — моя раса, моя нация, то «окончательное решение» в отношении врага и инакомыслящего — есть акт гигиены. Холокост — это прорыв варварства сквозь тонкую плёнку цивилизации. Это и есть логичный, технологичный, оснащённый всей мощью европейской науки и инженерии, итог пути, начатого в салонах Просвещения. На свет рождается Освенцим. В его печах сгорает не только шесть миллионов ни в чем не повинных людей. В них сгорает последняя претензия европейского гуманизма на универсальность. После этого уже невозможно говорить о прогрессе с прежней наивностью. Хваленые европейские ценности, столь громко декларируемые, оказались бумажным тигром, сожженным в первом же серьезном пламени. Их трепещущая оболочка не выдержала проверки собственной бездной.

… 1945 год. Европа в шоке. Она увидела в зеркале своё истинное лицо и содрогнулась. Что делать? Нельзя допустить повторения. Но что именно нельзя повторять? Большие Идеи. Сильные Страсти. Коллективные Порывы.

Народы, способные на подвиг, способны и на порождение ужаса. Значит, народ надо разобрать на атомы. Так рождается послевоенный либерализм — идеология «свободы» как отречения от традиционных ценностей, система управляемой анестезии, основанная на страхе Европы перед самой собой. Европейские правители-менеджеры и хозяева капитала, испугавшись восстановления фашизма снизу как было раньше, привили человека прививкой либерализма, ослабив его принципы, идеалы и ценности.

Истинного гражданина, соучастника в судьбе страны, постепенно заменил пассивный «избиратель», приходящий на участок раз в несколько лет. Вместе с этим и подлинные ценности растворились в своих бледных копиях. Сложный поиск истины заменили удобным «плюрализмом мнений», где любая позиция имеет равный вес. Глубинный смысл жизни подменили формальным «правом на выбор» потребителя. А богатую, наследуемую культуру — индивидуальным и зачастую поверхностным «самовыражением». Эта последовательная трансформация ведёт к профанации основополагающих понятий, где качество подменяется количеством, а сущность — функцией.

Берлинская стена — это граница идеологий. Это барьер, призванный оградить Европу от её же собственных, чрезмерных, исторических форм. Чтобы обезвредить европейские народы, его решили засыпать деньгами и усыпить комфортом, разобрать на автономные индивиды, чья священная и единственная миссия — безопасное потребление.

Так был создан идеальный продукт эпохи — «пустой человек». Не глупец, а метафизический симулякр, лишённый внутреннего стержня, веры и принципов, кроме веры в святость своих желаний. Его формула — не утверждение Декарта —«мыслю, следовательно, существую», а утверждение обывателя — «потребляю, следовательно, существую». Массовая культура обслуживает эту пустоту, предлагая фальшивки смысла: психотерапию вместо духовного поиска, хобби вместо искупления, сериал вместо судьбы. Одержимый лишь инстинктами и комфортом, он идеально управляем. Его сознание — чистый лист, который можно мгновенно переформатировать, заменив один набор страхов на другой. Именно это и происходит: через медиа европейцев методично программируют ненавистью к России, создавая примитивный миф об «абсолютном зле». Это — подготовка податливой массы к будущей фашизации и мобилизации против нас.

Опасно считать этого «пустого» и изнеженного человека неспособным к войне. Войны изменились. Плаксивый мальчик с тонкой психикой, виртуозно владеющий джойстиком, уже завтра из кресла оператора сможет наводить дрон на позиции, которые обороняют сильные духом воины. Его слабость — отсутствие внутреннего компаса, неверие и не-ненависть — и есть его сила: он не задаёт вопросов, а лишь эффективно выполняет цифровую задачу. Он — окончательный плод цивилизации, оставившей лишь ценность функциональности. Против этой армии бездушных функционеров нам, хранящим память и веру, предстоит выстоять. Расслабляться нельзя.

Их пустота — и есть самое страшное оружие.

И вот мы подходим к сути сегодняшнего дня. В Европе — управляемый духовно-нравственный кризис и культурная деградация. И это не стихийный упадок, а стратегия «стёртой цивилизации». Апологеты Запада, защищая свою парадигму, лукавят. Они приводят в пример культуру и искусство до XIX века и качество производимых товаров (автомобили, техника, одежда и т.д.). Но нужно отдать должное концернам с традициями, производящим вещи, и отделить вопросы культуры и нравственности. «Мерседес» может быть собран безупречно, но водитель его уже не верит ни в Бога, ни в национальных героев, а лишь в гарантийный срок на приобретенные вещи. Это техницизм, выдаваемый за цивилизацию. Это карго-культ, где внешние формы пусты, а внутреннее содержание выветрено.

Истинная же культурная политика сегодня — это сознательное низведение человека. Писсуар Дюшана, выставленный в Лувре и признанный величайшим произведением искусства XX века — это вызов здравому смыслу и памятник капитуляции европейской культуры. Это жест, говорящий: «Всё есть искусство, значит, ничего не есть искусство. Нет критериев. Нет иерархий. Нет священного».

Современное искусство, спонсируемое теми же олигархами, часто — не поиск формы, а ритуальное унижение зрителя, прививка ему чувства собственной ничтожности и тупости перед «гением» концептуалиста. Это производство цинизма. Кризис создан искусственными кукловодами, задача которых — понизить уровень людей и привести их обратно к потерянному и запутанному состоянию, чтобы легче было ими управлять. А с кризисом духовным создать, прежде всего, кризис экономический в Евросоюзе, обвинив Россию в этом кризисе. Тем самым настроив против нас. Это старый геополитический сценарий, доведённый до виртуозности: сначала разложить, ослабить, лишить идентичности, а затем, когда общество станет атомизированной, озлобленной, потерявшей ориентиры массой, направить его ярость на внешнего врага. На Россию. На страну-цивилизацию, которая, несмотря на все свои трагедии и ошибки, так и не совершила главного европейского греха — не отказалась окончательно от своей вертикали, от поиска высшего смысла, от жертвенности как основы бытия.

Этот управляемый процесс искусственной деградации общества начат и против России очень давно. Начат странами Моря против стран Суши (по концепции английского дипломата и ученого геополитика Джона Маккиндера) и продолжается до сегодняшнего дня. Но благо мы устояли, и государственная программа всеми силами противостоит этой подрывной деятельности.

Что же получилось в итоге этой прививки европейским народам? Создано толерантное существо, запутавшееся и не имеющее четких нравственных ориентиров.

Либеральный проект, убив большие нарративы, создал вакуум. Природа не терпит пустоты. Ослабленный, дезориентированный, потерявший культурный иммунитет индивид не может долго существовать в состоянии «свободы от». Ему нужна «свобода для». Ему нужна принадлежность, сила, простота. И когда экономический фундамент западного благополучия — гегемония доллара и евро, искусственная финансовая пирамида — даст трещину (а это неизбежно), потребуется новый порядок. Не снизу, как в XX веке, а сверху. Управляемый. Цифровой. Эффективный.

Фашизация Европы неминуема. Но это уже не будет фашизм чернорубашечников. Это будет фашизм в умных очках, фашизм биометрических пропусков, фашизм социального рейтинга и тотальной слежки, фашизм, где враг будет объявлен не соответствующим ценностям открытого общества. И первым врагом, разумеется, будет названа Россия — как альтернативная цивилизационная модель, как живой укор, как напоминание о том, что можно быть иным. Со своей вертикалью, своими традициями, своей верой, не вписывающейся в либерально-фашистский консенсус, душой. Те самые ценности, что когда-то столь горделиво реяли на знаменах, теперь сбрасываются за борт как ненужный балласт, чтобы облегчить тонущий корабль для последнего, отчаянного броска в сторону нового тоталитаризма.

Так стоит ли нам, стоя на этом берегу, злорадствовать?

Нет!

- Мы смотрим на крушение дома, в котором когда-то учились наши императоры и аристократы, который восхищал и отталкивал нас, который подарил миру и гений, и чудовищ.

- Мы смотрим на агонию объединенного Запада, сошедшего с ума.

- Мы не можем и не должны его спасать — его болезнь смертельна и выбрана им добровольно. Но мы обязаны понять диагноз.

Крах европейской цивилизации — это не наше торжество. Это наше предупреждение. Это урок о том, что происходит, когда цивилизация теряет трансцендентный стержень, когда она меняет Бога на рассудок, рассудок на волю к власти, а волю к власти — на волю к комфорту, и в конце этого пути находит только тотальную скуку, из которой рождается новый, стерильный монстр.

«Пароход Современности», на который когда-то так лихо погрузились европейские ценности, давно дал течь. С него уже давно сбрасывают балласт: веру, традицию, стыд, сложность. Хваленые идеалы падают в ледяную воду, не оставляя кругов. Скоро он пойдёт ко дну в водах Атлантики, освещённый неоном последнего шоу.

А мы? Мы остаёмся здесь. На своей земле. Со своей историей, которая есть постоянный спор между гордыней и смирением, между бунтом и покорностью Высшему. Наш путь — не «пароход», а крестный ход. Он медленнее, тяжелее, трагичнее. Но он имеет смысл, и он имеет цель. И пока мы помним об этой цели, пока наша культура чурается цинизма и ищет истину (пусть и мучительно), пока наша государственность — это служение национальной идее, народу и Родине, у нас есть шанс не повторить роковой европейский путь.

N.B. Крах их цивилизации нельзя воспринимать как праздник. Это наша ответственность. Ответственность уцелевшего, который должен не повторить ошибок погибшего, а выстроить что-то новое — не на пепле, а поверх него, с учётом страшного урока. И в этом — наш тихий, трагический и подлинный патриотизм. Пока их пароход кренится, заливая водой трюмы, мы, не злорадствуя, а с пронзительной ясностью осознавая цену их и нашего выбора, продолжаем свой крестный ход.

P.S. Чужая катастрофа — это не наш триумф. Это суровое предостережение. Нам. Всем.

Илья Александрович Игин — член Российского союза писателей.