Безмолвие как последняя инстанция

Бывает, что внутренний критик не просто замолкает. Он отступает. Складывает свои бесконечные протоколы, папку с пометками «к переделке», вечно недовольный карандаш — и просто уходит. Оставляет вас в студии вашего сознания, где на мольберте — незаконченный эскиз, на столе — черновик, оборванный на полуслове, а в воздухе — густая пыль несделанного.

И вот тогда наступает самая беспощадная тишина.

Это не тишина покоя. Это тишина пустого цеха после того, как рабочие, отчаявшись выполнить план, разошлись. Машины остановлены. Свет приглушён. Вы остаётесь наедине с сырыми заготовками того, что могло бы стать шедевром, но осталось грудой материалов. И вы понимаете, что больше некому указывать на кривизну линий или косноязычие фраз. Потому что самый въедливый судья — тот, что жил у вас в голове, — просто махнул рукой. Его молчание кричит: «Даже я не вижу здесь больше смысла. Делай что хочешь. Или не делай. Всё равно».

И эта точка — странным образом, может быть, самая важная.

Потому что когда исчезает шепот осуждения, исчезает и иллюзия, что ты делаешь это для него — чтобы его обмануть, переубедить, наконец-то заслужить его одобрение. Остаётся только ты и твоё несовершенное дело. Никакой внутренней цензуры, никакого театрального суда. Только голая, неудобная реальность: ты создаёшь не потому, что должен, и не потому, что можешь лучше других. А потому, что иначе — нельзя. Или потому, что уже и «нельзя» перестало быть аргументом. Просто — есть ты, и есть эта тишина, которую нужно либо принять как конец, либо нарушить, но уже совсем другим, своим собственным, непричесанным, неидеальным голосом.

Это грусть особого рода — грусть потери даже иллюзии контроля. Когда ты понимаешь, что всё, что ты делал, ты делал в диалоге — пусть и с мучителем. А теперь диалог окончен. Остаётся монолог. Или молчание.

И именно в этой точке иногда, из самого её дна, рождается что-то новое. Не для восторгов, не для победы, не для того, чтобы «было достойно». А просто потому, что молчание — это тоже пространство. И его можно заполнить не отточенной гениальностью, а простым, тихим, настоящим признанием: «Да, вот он я. Вот они мои слабые, дрожащие строчки. Они не победят мир. Они просто есть».

И может быть, это и есть та самая, единственно честная, основа для любого творчества. Не бегство от критика, не борьба с ним, а жизнь — после него. В тишине, которая уже не осуждает, а просто ждёт.