Элегантная жажда глава 2

Красная точка камеры горела, как зрачок циклопа. Лилия, не замечая или игнорируя напряжённую атмосферу, парила в студии на волне собственной энергии.

«Лилия, ты же видишь, у меня эфир, — голос Кассиопеи звучал ровно, лишь лёгкая ледяная струнка выдавала раздражение. Она жестом попросила звукорежиссёра приглушить музыку, превратив её в фон. — И камеры...»

«Ой, пустяки! Мы же подруги! Все должны увидеть, какая ты душевная в жизни, а не только этот твой таинственный образ!» — Лилия обняла её, и Касси почувствовала, как по её спине пробежала судорога от этого внезапного тепла и запаха человеческой кожи. Орфей под шёлком заворчал — низко, почти неслышно для человеческого уха.

«Что это у тебя, птичка?» — Лилия потянулась к накидке.

«Не трогай его, он нервный, — отстранилась Касси, но было поздно. Лилия уже откинула край шёлка. Орфей встретил её взгляд. И замер. Его ноздри затрепетали, уловив что-то невидимое. Вместо того чтобы испугаться или зашипеть, он медленно, почти гипнотически, потянулся к пышным каштановым локонам Лили.**

«Ой, какой лапуля! Он хочет поиграть!» — рассмеялась Лилия.

Но это была не игра. Орфей ловким движением, каким срывает спелый фрукт с ветки, запустил коготки не в волосы, а в... саму причёску. Раздался лёгкий шелковистый звук. И пышная копна волос съехала набок, а затем и вовсе оказалась в цепких лапках крылана.

В студии повисла мёртвая тишина, нарушаемая только тихим гулом аппаратуры. Под париком открылась гладкая, бледная, как слоновая кость, кожа головы Лили. По её левому виску и за ухом расходилась сетка из тончайших, почти драгоценных шрамов, напоминавших следы от молнии или... от страшных ожогов.

Лилия ахнула, схватившись за голову. Её солнечное лицо исказила гримаса ужаса и боли. Кассиопея застыла, её взгляд прилип к этим шрамам. Она узнала эти следы. Это были не ожоги от огня. Это были ожоги от солнечного света, причём такой концентрации, которую обычный человек не переживёт. Следы святой воды или серебра оставляют иной узор.

«Орфей, ко мнеееее!» — резко скомандовала Касси, и крылан, словно выполнив свою миссию, отпустил парик и укрылся у неё на груди. В его глазах светилось животное понимание: здесь есть боль. Древняя боль, как у тебя.

Кассиопея, движимая инстинктом, закрывшимся на секунду над рассудком, шагнула вперёд, заслонив Лилию от камер. Её движения были плавными, как у фокусника. Она подняла парик и, прикрыв микрофон рукой, прошептала так, чтобы слышала только подруга: «Капеллумские монастырские сады. Лето 1897-го. Я думала, ты погибла.»

Глаза Лили расширились от шока. Это была тайна, которую они поклялись никогда не произносить вслух.

«Я выжила, Кэсс, — прошептала она в ответ, голос suddenly сдавленный. — Но они нашли меня. Они ищут тебя. Я пришла предупредить...»

Оператор, поняв, что снимает чистую драму, придвинул камеру крупнее. Зрители в прямом эфире видели: таинственная диджея в бархате, её экзотический зверёк, срывающий парик с элегантной гостьи, немое узнавание, шёпот... Это было идеальное, сюрреалистичное телевидение.