Горечь предчуствий. Ирина Кнорринг

« По своему высокому качеству и мастерству, даже неожиданному в поэте, оторванном от стихии языка, стихи Ирины Кнорринг заслуживают увидеть свет. Она находит слова, которым нельзя не верить. Ей душно на Западе. Для неё судьба поэта тесно связана с судьбой родины , далеко и даже, может быть, не совсем понятной. Это простые, хорошие, честные стихи». - написала Анна Ахматова .

***
Как он спокоен, говорит и шутит,
Бессмысленный убийца без вины,
Он , оглушенный грохотом орудий,
Случайное чудовище войны.
Как дерзок он , как рассуждает ловко,
Не знающий ни ласки , ни любви ,
А ведь плеча касался ствол винтовки ,
И руки перепачканы в крови .
О, этот смелый взгляд непониманья
И молодой, задорно-дерзкий смех!
Как будто убивать по приказанью
Не преступленье, не позор, не грех!

***
Снова – ночь. И лето снова
(Сколько грустных лет!)
 Я в прокуренной столовой
 Потушила свет.

Папироса. Пламя спички.
Мрак и тишина.
И покорно, по привычке
Встала у окна.

Сколько здесь минут усталых
Молча протекло!
Сколько боли отражало
Тёмное стекло.

Сколько слов и строчек чётких
И ночей без сна
Отражалось у решётки
Этого окна.

В отдаленье –
Гул Парижа
(По ночам – слышней!)
Я ведь только мир и вижу,
Что в моём окне.

Вижу улицу ночную,
Скучные дома,
Жизнь бесцветную,
Пустую,
Как и я сама.

И когда тоски суровой
Мне не превозмочь,
Я люблю окно в столовой,
Тишину и ночь.


Прислонясь к оконной раме
В темноте ночной,
Бестолковыми стихами
Говорю с тобой.

И всегда тепло и просто
Отвечают мне
Наши камни, наши звёзды
И цветы в окне.


* * *
Стану думать, что скучаешь
Ты в чужом краю…

Помню – поезд бесшумно рвануло.
Твой последний, растерянный взгляд…
(Средь вокзального шума и гула
Ничего не воротишь назад).

Пустота и безжизненность улиц…
(Что мне делать с такой пустотой?)
Об игрушки твои споткнулась
В темноте возвратившись домой.

Вот опять – дожди, непогода,
Гнет ничем не оправданных дней…
Вот опять – пустота и свобода.
Уже горько знакомая мне.

На лазурно-седом океане
Ты во сне встречаешь зарю…
И я слышу твое дыханье,
На пустую кроватку смотрю.

Твои письма всего мне дороже,
(Не читать их, – любовно беречь),
Хоть не сам ты их пишешь, быть может,
Хоть мертва в них французская речь.

И мне чудится, как вечерами,
Среди мирно уснувших детей,
Ты тоскуешь о доме, о маме,
Об уютной кроватке своей.

.
* * *
Что скажу я маленькому сыну?
Чем себя посмею оправдать?
– Если я сейчас тебя покину,
Значит, я была плохая мать.

Значит, сердцу было очень больно.
Значит, силы не хватает жить.
Значит, сердце стукнуло: довольно.
Как же быть?

Я оставлю не большую память
(Жизнь моя большою не была).
Вспоминая о покойной маме,
Будешь думать: «мама не могла».

Не сломись от раннего страданья,
(Еще много горя впереди!)
А когда большим и сильным станешь, –
Слабую меня не осуди.


* * *
Мы опять с тобой одни остались,
К нам никто сегодня не придет.
Вновь – дневная, грубая усталость,
Тишина (уже который год?)

Ты устал, – набегался не мало.
Спать тебя в кроватку уложу,
Заверну пушистым одеялом,
Сказку про медведей расскажу.

Хорошо, что ты не понимаешь
Этой бедной жизни. Ведь и ты
Никогда, должно быть, не узнаешь
Жизненной счастливой полноты.

Никогда! А сердце жадно бредит
Только этим, – долгие года.
Ты во сне увидишь трех медведей,
Я – тупое слово: «никогда».

Никогда… а вечер длинный, длинный.
Тишина придет меня пытать.
В лампе нет, наверно, керосина
И придется свечку зажигать.

И под пламенем белесоватым
Стану я опять сама собой –
Слабой, одинокой, виноватой,
С жалкой и обиженной душой.


* * *
Вот это – я еще, быть может,
Но только – не совсем и я.
В ней все понятно, все похоже,
В ней жизнь кончается моя.

Все это – я наполовину,
Я, но без моего лица.
Я неродившемуся сыну
Уже дала черты лица.

Зачем? Как странно и как дико,
Когда он – мой; и только – мой.
Ведь жизнь ему с последним криком
Давала я, а не другой.

И все любимое, родное,
Всю душу темную мою.
Все несодеянное мною
Ему сейчас передаю.

Все. чем жила. чего хотела,
Всю жизнь, без завтрашнего дня.
И это маленькое тело –
Все – продолжение меня.

А я? А. все – мои – затеи?
О чем грустить? О чем молчать?
Чем старше сын, чем он сильнее, –
Тем больше умирает мать.


* * *
Жизнь прошла, отошла, отшумела,
Все куда-то напрасно спеша.
Безнадежно измучено тело
И совсем поседела душа.

Больше нет ни желанья, ни силы…
Значит – кончено все. Ну, – и что ж?
– А когда-нибудь, мальчик мой милый,
Ты стихи мои все перечтешь.

После радости, и катастрофы, –
После гибели, – после всего, –
Весь мой опыт – в беспомощных строфах.
Я тебе завещаю его.



* * *
Я знаю, как печальны звезды
В тоске бессонной по ночам.
И как многопудовый воздух
Тяжел для слабого плеча.

Я знаю, что в тоске слабея,
Мне темных сил не одолеть.
Что жить во много раз труднее,
Чем добровольно умереть.

И в счастье – призрачном и зыбком, –
Когда в тумане голова,
Я знаю цену всем улыбкам
И обещающим словам.

Я знаю, что не греют блестки
Чужого яркого огня.
Что холодок, сухой и жесткий,
Всегда преследует меня…
Но мир таинственно светлеет,
И жизнь становится легка,
Когда, скользя, обхватит шею
Худая детская рука.


«Я пуглива, как тень на пороге…»


Я пуглива, как тень на пороге
Осторожно раскрытых дверей.
Я прожгла напряженной тревогой
Много ярких и солнечных дней.
Оплету себя вдумчивой грустью,
Буду долго и страшно больна.
Полюблю эту горечь предчувствий
И тревожные ночи без сна.
И когда-нибудь, странно сутулясь,
В час, когда умирают дома,
Я уйду по расщелинам улиц
В лиловатый вечерний туман.
Где я буду в тот матовый вечер?
Кто мне скажет, что я умерла?
Кто затеплит высокие свечи
И завесит мои зеркала?
Так исполнится чье-то проклятье.
И не день — и не месяц — не год —
Будет мир сочетанием пятен
И зияньем зловещих пустот.

«Все это было, было, было…»

Все это было, было, было —
Моря, пространства, города.
Уже надломленные силы
И бесполезные года.
Сначала — смех и своеволье,
Потом — и боль, и гнев, и стыд,
И слезы, стиснутые в горле,
От непрощаемых обид.
Все это было, было, было,
Как много встреч, и слов, и дней!
Я ничего не сохранила
В убогой памяти моей.
Проходит жизнь в пустом тумане,
И надо мной — клеймом стыда —
Несдержанные обещанья
И жалобное — никогда.