Топ 5 стихотворений Анны Ахматовой

ПЯТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ АХМАТОВОЙ:
ТРИ КАНОНА И ИХ РАСХОЖДЕНИЯ

I. Введение: зачем нужны три списка

Вопрос о лучших стихотворениях любого поэта — вопрос не столько о поэте, сколько
 о спрашивающем. Академический литературовед, массовый читатель и собрат по перу
выделят разные тексты, потому что читают с разными целями: первый ищет
структурную сложность и историко-литературную значимость, второй — эмоциональное
узнавание и запоминаемость, третий — мастерство, которое можно изучать, но
невозможно повторить.
В случае Ахматовой расхождение между этими тремя каноническими списками особенно
показательно. Её творческий путь длился более полувека — от камерной лирики
«Вечера» (1912) до монументальной «Поэмы без героя» (1940–1962), — и за это время
 изменились не только её поэтика, но и типы её читателей. Ранняя Ахматова создала
 стихи, которые стали частью коллективной памяти; поздняя — тексты, ставшие
объектом академической индустрии. Между этими полюсами — зона, в которой все три
 канона пересекаются.
Настоящее эссе представляет три списка по пять текстов, сопоставляет их и
анализирует причины расхождений, стремясь через частный случай «пяти лучших»
выйти к более общему вопросу: что делает стихотворение «великим» — и для кого.

II. Академический канон: литературоведческая пятёрка

Частота цитирования и разбора в академических работах — от формалистов
(Эйхенбаум, Жирмунский, Виноградов) до современных исследователей (Тименчик,
Лотман, Цивьян) — позволяет выделить устойчивое яд
ро текстов, к которым литературоведение обращается систематически.

II.1. «Мне голос был. Он звал утешно...» (1917).

Мне голос был

Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну чёрный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернялся скорбный дух.

Восемь строк, ставшие точкой перелома: камерный поэт делает гражданский выбор.
Для литературоведения этот текст — ключ к проблеме «Ахматова и революция».
Эйхенбаум видел здесь переход от «речевой мимики» ранней лирики к пророческой
интонации [1]. Жирмунский отмечал, что именно с этого стихотворения начинается
«мужской» голос Ахматовой [2].

II.2. «Реквием» (1935–1940).

Реквием (эпилог)

А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне
Согласье на это даю торжество
Но только с условьем — не ставить его
Ни около моря, где я родилась
Последняя с морем разорвана связь
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.
Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание чёрных марусь,
Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.
И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слёзы, струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Поэма разбирается практически в каждой монографии об Ахматовой. Тименчик посвятил
её публикационной истории отдельное исследование [3]. Для литературоведения
«Реквием» интересен прежде всего полифонией: личный голос матери, библейский
план, фольклорные причитания и хроника государственного террора существуют
в едином пространстве, не поглощая друг друга. Добин выделял четыре семантических
плана [4].

II.3. «Мне ни к чему одические рати...» (1940).

Мне ни к чему одические рати
И прелесть элегических затей.
По мне, в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей.

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене…
И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.

Программное стихотворение из цикла «Тайны ремесла». Ахматовская ars poetica:
«Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда...»
Для исследователей — ключ к её поэтологии: отвержение «одического» пафоса,
утверждение поэзии как преображения обыденного. Виноградов анализировал
это стихотворение в контексте ахматовской теории слова [5].

II.4. «Есть в близости людей заветная черта...» (1915).

Н.В.Н.

Есть в близости людей заветная черта,
Ее не перейти влюбленности и страсти,
Пусть в жуткой тишине сливаются уста
И сердце рвется от любви на части.

И дружба здесь бессильна, и года
Высокого и огненного счастья,
Когда душа свободна и чужда
Медлительной истоме сладострастья.

Стремящиеся к ней безумны, а ее
Достигшие — поражены тоскою…
Теперь ты понял, отчего мое
Не бьется сердце под твоей рукою.

Стихотворение, посвящённое Н.В. Недоброво. Жирмунский разбирал его как образец
«эпиграмматической краткости» акмеизма [2]. Недоброво в статье 1915 года —
первом по-настоящему проницательном критическом разборе Ахматовой — показал,
что за «хрупкой декадентской миной» скрывается «властная личность, железная
дисциплина и чёткая художественная логика» [6]. Стихотворение стало
хрестоматийным примером ахматовского психологизма.

II.5. «Поэма без героя» (1940–1962).

Особенно интересна строфика поэмы. В основе строфы лежит схема AAbCCb:

Полно мне леденеть от страха,
Лучше кликну Чакону Баха,
А за ней войдет человек...
Он не станет мне милым мужем,
Но мы с ним такое заслужим,
Что смутится Двадцатый Век.

Однако время от времени Ахматова увеличивает число строк с женской рифмой:

Я не то что боюсь огласки…
Что мне Гамлетовы подвязки,
Что мне вихрь Саломеиной пляски,
Что мне поступь Железной Маски,
Я ещё пожелезней тех...

Итоговое произведение Ахматовой, которому Тименчик посвятил монографию [7].
Сложнейшая система зеркал, цитат, аллюзий: от комедии дель арте до «Двенадцати»
Блока. Для литературоведения — неисчерпаемый материал: каждая строка требует
комментария, каждый образ отсылает к нескольким источникам. Лосев Л. В. называл
поэму «энциклопедией Серебряного века».

III. Читательский канон: узнаваемая пятёрка

Читательский канон определяется иными механизмами: школьная программа, антологии,
 цитируемость в социальных сетях, частота декламации на вечерах поэзии.
Здесь доминируют ранние стихи — короткие, эмоционально яркие, легко
запоминающиеся.

III.1. «Сжала руки под тёмной вуалью...» (1911).

Сжала руки под темной вуалью…
«Отчего ты сегодня бледна?»
— Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот…
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
Все, что было. Уйдешь, я умру».
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».

Самое узнаваемое стихотворение Ахматовой. Двенадцать строк, которые знают даже
те, кто больше ничего у неё не читал. Диалогическая структура,
кинематографичность, резкий финал — всё то, что Эйхенбаум определял как «речевую
мимику» [1], здесь работает на мгновенное эмоциональное воздействие.


III.2. «Мне голос был. Он звал утешно...» (1917).

Единственное стихотворение, попадающее во все три списка. Школьная хрестоматия,
академический анализ и поэтическое признание совпадают: текст одновременно прост
и глубок, краток и монументален.

III.3. «Я научилась просто, мудро жить...» (1912).

Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.

Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.

Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.

Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.

Любимое стихотворение для цитирования, особенно женской аудиторией. Интонация
спокойной мудрости, образ «простой жизни», лаконизм — всё создаёт иллюзию
доступности. Литературовед увидит здесь раннюю стилизацию; читатель — искренний
голос.

III.4. «Реквием» — «Вступление» (1935–1940).

Вступление

Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.

И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,

Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.

Из всей поэмы массовый читатель выделяет прежде всего строки: «Это было, когда
улыбался / Только мёртвый, спокойствию рад...» Фрагмент функционирует как
самостоятельное стихотворение — короткое, ударное, запоминающееся.


III.5. «Смуглый отрок бродил по аллеям...» (1911).

Отрывок из цикла «В Царском селе»

Смуглый отрок бродил по аллеям,
У озерных грустил берегов,
И столетие мы лелеем
Еле слышный шелест шагов.

Иглы сосен густо и колко
Устилают низкие пни…
Здесь лежала его треуголка
И растрепанный том Парни.

Стихотворение о Пушкине в Царском Селе — знакомое каждому школьнику. Четыре
строки, вошедшие в коллективную память: «И столетие мы лелеем / Еле слышный
шелест шагов». Школьная программа обеспечила этому тексту массовое бессмертие.

IV. Поэтический канон: пятёрка мастера

Третий список — выбор, сделанный с точки зрения поэтического ремесла: какие
стихотворения обнаруживают высшую степень мастерства, совершенства формы,
неповторимости. Это взгляд не читателя и не учёного, а собрата по цеху.

IV.1. «Реквием» (1935–1940).
Вне конкуренции по масштабу и силе. Здесь мастерство неотделимо от человеческого
опыта: поэма написана не «о» страдании, а «из» страдания. Техника — полифония,
фрагментарность, смена масок — не виртуозна, а необходима. Ничего нельзя убрать,
 ничего нельзя добавить.

IV.2. «Поэма без героя» (1940–1962).
Вершина позднего мастерства. Двадцать два года работы — не от неуверенности,
а от требовательности. Для поэта-практика этот текст — урок: как строить большую
форму из осколков, как держать единство при калейдоскопической смене планов,
как сделать цитату — собственным словом.

IV.3. «Мне ни к чему одические рати...» (1940).
Потому что это ахматовский ответ на вопрос «что такое поэзия» — и ответ
безупречный. Ни одного лишнего слова. Каждый образ точен. Метапоэтическое
стихотворение, которое само является примером того, о чём говорит.

IV.4. «Есть в близости людей заветная черта...» (1915).
Совершенство формы в абсолютном смысле: стихотворение, которое невозможно
улучшить. Каждое слово — на своём месте. Мысль развёрнута с математической
строгостью и при этом остаётся живой. Сонетная плотность без сонетной формы.

IV.5. «Мне голос был. Он звал утешно...» (1917).
Восемь строк, определивших судьбу. Выбор, ставший биографией. С точки зрения
ремесла — урок лаконизма: как сказать максимально много минимальными средствами.
Ни эпитетов, ни метафор — только голос и ответ.


V. Сводная таблица

№ Академический канон Читательский канон Поэтический канон

1 «Мне голос был...» «Сжала руки...»         «Реквием»
2 «Реквием»         «Мне голос был...» «Поэма без героя»
3 «Мне ни к чему...» «Я научилась просто...» «Мне ни к чему...»
4 «Есть в близости...» «Реквием» (Вступл.) «Есть в близости...»
5 «Поэма без героя» «Смуглый отрок...» «Мне голос был...»


VI. Анализ расхождений

Точка абсолютного консенсуса. «Мне голос был. Он звал утешно...» — единственный
текст, присутствующий во всех трёх списках. Это редкое совпадение объясняется
уникальной природой стихотворения: оно одновременно просто (восемь строк,
прозрачный синтаксис, библейская аллюзия) и бесконечно сложно (выбор между
эмиграцией и мученичеством, решённый с такой лёгкостью, что решение кажется
единственно возможным). Простота обеспечивает читательское признание; глубина —
 академический интерес; совершенство — восхищение мастера.

Зона пересечения академического и поэтического канонов. Четыре из пяти позиций
совпадают: «Реквием», «Поэма без героя», «Мне ни к чему одические рати...», «Есть
в близости людей заветная черта...». Это закономерно: и литературовед, и поэт
ценят сложность, но по разным причинам. Литературовед видит в «Поэме без героя»
интертекстуальную структуру; поэт — мастерство большой формы. Литературовед
анализирует полифонию «Реквиема»; поэт учится у него неразделимости техники
и опыта.

Разрыв читательского канона с двумя другими. Читательский список радикально
отличается: из пяти позиций только две («Мне голос был...» и «Реквием») совпадают
с академическим каноном. Три текста — «Сжала руки под тёмной вуалью...»,
«Я научилась просто, мудро жить...», «Смуглый отрок...» — не попадают ни
в академический, ни в поэтический список. Это стихи ранней Ахматовой: короткие,
эмоционально прозрачные, легко цитируемые.

Причины разрыва структурны. Массовый читатель ценит в стихах то же, что и
в песне: запоминаемость, эмоциональную непосредственность, возможность
отождествления. «Сжала руки под тёмной вуалью...» — это маленькая драма,
которую каждый может примерить на себя. «Я научилась просто, мудро жить...» —
формула жизненной мудрости, готовая к цитированию. «Смуглый отрок...» —
школьный миф о Пушкине в четырёх строках.
Ни одно из этих стихотворений не является слабым — все три безупречны на своём
уровне. Но они не входят в академический и поэтический каноны по разным причинам.
Литературовед не находит в них достаточной структурной сложности для развёрнутого
анализа. Поэт не находит в них того, чему можно учиться: они совершенны, но их
совершенство — это совершенство миниатюры, не архитектуры.

VII. Парадокс ранней и поздней Ахматовой

Расхождение канонов отражает фундаментальный парадокс ахматовского наследия.
Поэт, которого массовый читатель знает и любит, — это Ахматова 1911–1917 годов:
камерная, интимная, «женская» (при всей условности этого определения). Поэт,
которого изучает академия и которому учатся другие поэты, — это Ахматова 1935–
1962 годов: монументальная, трагическая, «мужская» (по определению Святополк-
Мирского [8]).
Между этими двумя Ахматовыми — почти двадцать лет вынужденного молчания (1924–
1940), когда её не печатали и когда, по знаменитому определению Мандельштама,
поэзия стала делом смертельно опасным. Молчание разделило её творчество на два
корпуса, которые читаются по-разному и ценятся по-разному.

Бродский, сам начавший с длинных барочных стихов, ценил в Ахматовой именно
позднее творчество — «величие замысла», масштаб, способность говорить о большом
[9]. Массовый читатель возвращается к ранним стихам — к тому, что Эйхенбаум
назвал «лаконизмом и энергией выражения» [1]. И то, и другое — Ахматова.

VIII. О чём говорят несовпадения

Три канона — три модели чтения.
Читательский канон отвечает на вопрос: «Что трогает?» Академический — на вопрос:
«Что сложно устроено?» Поэтический — на вопрос: «Что безупречно?»
Идеальное стихотворение должно отвечать на все три вопроса одновременно.
Именно поэтому «Мне голос был...» оказывается в центре всех трёх списков:
оно трогает, оно сложно устроено (при кажущейся простоте) и оно безупречно.
«Реквием» присутствует во всех трёх, но в читательском каноне — фрагментарно,
через «Вступление»: массовый читатель выбирает из поэмы самый доступный кусок,
литературовед и поэт берут целое.

Полное отсутствие «Поэмы без героя» в читательском каноне — самый красноречивый
факт. Текст, которому академия посвятила десятки монографий, массовому читателю
практически неизвестен. Это не упрёк читателю: «Поэма без героя» требует
комментария, культурного контекста, готовности к герметичному тексту.
Она написана не для «всех» — она написана для вечности, которая умеет ждать.

IX. Заключение

Три канона не опровергают друг друга — они дополняют. Вместе они очерчивают
объём ахматовского наследия: от миниатюры до эпоса, от интимного шёпота
до исторического свидетельства, от ученической прозрачности до позднего
герметизма.
Читатель, знающий только «Сжала руки...» и «Смуглого отрока...», знает настоящую
Ахматову — но не всю.
Литературовед, сосредоточенный на «Поэме без героя» и «Реквиеме», знает настоящую
Ахматову — но не всю.
Только совмещение всех трёх оптик позволяет увидеть масштаб поэта, который —
по формуле одного из критиков — «занимает в поезде русской поэзии XX века
два плацкартных места» [10].

Пять стихотворений — число условное. Но сам жест выбора — продуктивен:
он заставляет перечитать, сопоставить, заново услышать. А перечитывание
Ахматовой — всегда открытие, сколько бы раз вы её ни читали.

Библиография

[1] Эйхенбаум Б. М. Анна Ахматова. Опыт анализа (1923) // Эйхенбаум Б. М.
О поэзии. — Л.: Сов. писатель, 1969.
[2] Жирмунский В. М. Преодолевшие символизм (1916) // Жирмунский В. М. Теория
литературы. Поэтика. Стилистика. — Л.: Наука, 1977.
[3] Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. — М.; Toronto: Водолей; Toronto
UP, 2005.
[4] Добин Е. С. Поэзия Анны Ахматовой. — Л.: Сов. писатель, 1968.
[5] Виноградов В. В. О поэзии Анны Ахматовой // Виноградов В. В. Поэтика русской
литературы. — М.: Наука, 1976.
[6] Недоброво Н. В. Анна Ахматова (1915) // Русская мысль. — 1915. — № 7.
[7] Тименчик Р. Д. Ахматова и Пушкин. Заметки к теме // Пушкинский сборник. —
 Рига, 1968.
[8] Святополк-Мирский Д. П. История русской литературы с древнейших времён /
Пер. Р. Зерновой. — London: Overseas Publications Interchange, 1992.
[9] Бродский И. А. Муза плача // Бродский И. А. Сочинения: В 7 т. — СПб.:
Пушкинский фонд, 2001. Т. 5.
[10] Лекция «Мир Анны Ахматовой» // Arzamas Academy. URL:
https://arzamas.academy/courses/34