Архив Десятого 4. Портвейн, узбечка и волки, котор

Архив Десятого 4
Песни, письма и легенды Сергея из Гатчины

Легенда: “Портвейн, узбечка и волки, которых не спели”

Некоторые ночи не умирают — они тлеют, как угли в печи «Камчатки», как дым «Беломора», что вьётся под потолком, как струны, что звенят, даже когда их никто не трогает. Они возвращаются в хрипе плёнки, в запахе сырости и портвейна, в шорохах Ленинграда, где фонари горят, как глаза волков, что смотрят из тьмы.

Запись в дневнике Десятого

Зима 1985-го, «Камчатка», полуподвальная конура, где печка дышала углём, а стены, пропитанные сыростью, хранили эхо недопетых песен. Витя Цой сидел на табурете, склонившись над столом, где стояла бутылка «Агдама», тёплая, как разговор под утро. Гитары висели на гвоздях, как иконы, а вместо занавесок — струны, что дрожали от сквозняка. На столе — пачка «Беломора», фанерная шкатулка из-под зелёного чая, полная «узбечки» от моего кореша из Чимкента, и запах свободы, горький, как ленинградский дождь за мутным окном.

— Витя не любил длинных песен, — сказал я, настраивая двенадцатиструнную, чьи струны пели, как ветер в проводах над Невой. — Говорил: «Это не "Богемская рапсодия", брат. Три аккорда — и вперёд».
— А я ему — «Волков».

Он курил редко, но если брал сигарету — докуривал до фильтра, как будто это был последний патрон в обойме. Его глаза, тёмные, как гранит набережной, смотрели на меня, пока я брал первые аккорды.

— Ну, давай, Десятый, — сказал он, откинувшись на стул, и дым от его сигареты вился, как тень волка в лесу.

Я спел «Волков» — балладу про лес, где тьма гуще предательства, про вожака, которого рвут свои, про стаю, что воет, но не прощает. Мой голос дрожал, как свет фонаря в подворотне, а струны плакали, как снег, что падает на мёрзлую землю. Витя слушал с закрытыми глазами, будто видел этот лес внутри себя, на границе снов и ленинградской ночи. Гурьянов, развалившийся на старом матрасе, где пружины скрипели, как старый магнитофон, хмыкнул, не поднимая головы.

Витя перебил, чуть нахмурившись:
— Стоп. Это про что, Десятый?

— Про волков, — пожал я плечами, и шинель моя шуршала, как листья в том лесу.

— Брешешь, — ухмыльнулся он, и его улыбка была как луч, что пробивает тучи. — Это про людей. Про нас.

Гурьянов, потянувшись за портвейном, хрипло вставил:
— Волки нынче не в моде, брат. Ну их в болото. Пиши про любовь или про бунт.

Я сжал гриф гитары, будто держал в руках сердце песни.
— Это баллада, — сказал я. — Как «Генерал» БГ. Только про зверей. Про честь, про предательство, про выбор, который рвёт душу.

Витя взял мою гитару, покрутил колки, взял Am — с него начиналась половина песен тех лет. Струны звякнули, как ложка о стакан с портвейном.

— Восемь куплетов, три соло, хор воет на фоне… — сказал он, щурясь, как будто смотрел на Неву в полдень. — Это не БГ, Десятый. И даже не «Зоопарк». Максимум четыре куплета. И без вожака — пафоса перебор.

— А как же мораль? — спросил я, и голос мой был как шорох снега за окном.

Он затянулся, выпустил дым, что закружился, как призрак ушедшего лета.

— Мораль в том, что волки — как люди. Только честнее. Они не прячут клыки за улыбками. — Он помолчал, глядя на меня с лёгкой усмешкой. — Если хочешь петь про вожаков и леса, сходи к БГ. Он такое любит.

Каспарян, сидевший в углу, где тени сплетались с дымом, хмыкнул:
— Точно. БГ напишет тебе хор ангелов к этим волкам.

Я рассмеялся, но в груди кольнуло. Мои «Волки» были не для сцены, а для таких ночей, где портвейн греет горло, а правда — сердце. Витя попробовал сыграть мою песню, но урезал её, как ножом: четыре куплета, жёсткое соло, без вожака, без тоски. Его версия била в лицо, как ветер с Финского залива, но теряла лес, теряла снег, теряла вой.

— Твоя правда — это бой, — сказал я. — А моя — это вой. Даже когда рвут на части.

Он кивнул, глядя в окно, где фонари горели, как глаза тех самых волков.
— Вой себе в тетрадку, Десятый, — сказал он, и его голос был мягким, как шорох дождя. — Но на сцене это не взлетит.

Мы не допели «Волков». Витя ушёл в свои «Перемены», я — в свои блокноты. Но иногда, после второй или третьей рюмки, он вдруг спрашивал:
— Ну что, Десятый, про волков расскажешь?

И я знал — он помнит.

Фрагмент из блокнота
Лето 1985, «Камчатка», ночь, пахнущая углём и портвейном.

Витя сказал, что мои волки — это люди. Его глаза были как Нева, где тонут звёзды, но подо льдом течёт правда. Я пел «Волков», и струны плакали, как снег, что падает на мёрзлую землю. Он хотел урезать их, сделать проще, но я не дал. Моя баллада — это лес, где тьма гуще предательства, где вожак воет, даже когда его рвут. Это не для сцены, а для тех, кто слышит шёпот в хрипе плёнки, кто пьёт «Агдам» под скрип печки. Дописал «Волков» той ночью, под свет фонаря, что горел, как глаз зверя. Это моё — про нас, про тех, кого выбираем друзьями, про тех, кто предаёт.

Как бы Цой сократил «Волков»
(Сурово, прямолинейно, с ритмом гитарных ударов)

Волчья Песня

Куплет 1
В заколдованных, диких, дремучих лесах,
В полумраке, где запахи тонки,
Жил свободный народ, проводя жизнь в боях,
Жил народ, под названием — Волки.

Куплет 2
И не знали они огорчений и бед,
Хоть и жили по волчьим законам.
И всегда был у них самым сытным обед,
Даже часть доставалась воронам.

Припев:
И настал страшный суд, оглашён приговор,
Но у мёртвой реки нету брода.
И почти все друзья отреклись от него,
Потому что он враг народа.

Куплет 3
И хотя этот волк был отважен и смел,
Но ему не давало покоя,
Чтобы ближний его вдруг однажды не съел,
Прыгнув на спину у водопоя.

Куплет 4
И тогда он решил, что не стоит терять
Драгоценное время покуда:
Пусть другим будет страшно, и он предаёт
Своего закадычного друга.

Припев:
И настал страшный суд, оглашён приговор,
Но у мёртвой реки нету брода.
И почти все друзья отреклись от него,
Потому что он враг народа.

Бридж:
А ведь только вчера у него в гостях
Все кричали: «Многие Лета!»
А сегодня его догорает свеча,
Но последняя песня не спета.

Финал:
Где же правда тогда, и в чём смысл этих слов?
Ну давай, говори, не робей.
Просто часто порой из таких вот волков
Мы себе выбираем друзей.

Почему Десятый отверг:

Слишком прямолинейно: Цой вырезал миф, оставив бытовую драку. У Десятого волки — это притча, боль, код чести.

Нет трагедии: У Цоя предательство — необходимость, у Десятого — катастрофа, слёзы под снегом.

«Беги или дерись» vs «Мы выбираем друзей»: Цой про выживание, Десятый — про верность и память.

Соло не тянет: Десятый хотел балладу-притчу, Цой — уличный боевик.

Последний спор (блокнот, 1985):
Цой: «Ты усложняешь. Рок — это когда бьёт в лицо, а не шепчет про ‘догорающую свечу’.»
Десятый: «А я не про рок. Я про правду. Волк не убегает — он воет. Даже когда его рвут.»
Цой (смеётся): «Ну и вой себе в тетрадку. Но на сцене это не взлетит.»

Песня С. Десятого: «Волки»
(Записано в 1985, в черновом блокноте. Пометка: «Сократить для Вити. Убрать вожака. Сделать проще, но оставить сердце». Карандашный рисунок: силуэт волка на фоне Ленинградской телебашни.)

Куплет 1
В заколдованных, диких
Дремучих лесах
В полумраке
Где запахи то-онки
Жил свободный народ
Проводя жизнь в боях
Жил народ, под названием — Волки

Куплет 2
И не знали они
Огорчений и бед
Хоть и жили по волчьим законам
И всегда был у них
Самым сытным обед
Даже часть доставалась воронам

Куплет 3
А закон — очень прост
Если сможешь — возьми
Показав, чего стоят на деле
Твоей лапы удар
Глазомер и клыки
В доказательство шрамов на теле

Куплет 4
И как водится в стае
Был избран вожак
Тот, которому все подчинялись
Он один мог решить
Кто твой друг, а кто враг
И не зря его звери боялись

Куплет 5
И хотя этот волк
Был отважен и смел
Но ему не давало покоя
Чтобы ближний его
Вдруг однажды не съел
Прыгнув на спину у водопоя

Куплет 6
И тогда он решил
Что не стоит терять
Драгоценное время покуда
Пусть другим будет страшно
И он предаёт
Своего закадычного друга

Куплет 7
А лет десять назад
В этих самых лесах
Когда ветры февральские дули
Егеря шли по следу
Травя вожака
Он закрыл его грудью от пули

Куплет 8
Но давно позабыты
Святые дела
И про долг вспоминать не прилично
У любителей зрелищ
Сочится слюна
Утром казнь состоится публично

Куплет 9
И настал страшный суд
Оглашён приговор
Но у мёртвой реки нету брода
И почти все друзья
Отреклись от него
Потому что он враг народа

Куплет 10
А ведь только вчера
У него в гостях
Все кричали — Многие Лета!
А сегодня его
Догорает свеча
Но последняя песня не спета

Куплет 11
И подняв к верху морду
Он глухо запел
Хоть его уже рвали на части
Те с кем тысячу раз
Он тонул и горел
С кем был в радостях
И с кем в несчастьях

Куплет 12
Где же правда тогда
И в чём смысл этих слов
Ну давай, говори, не робей
Просто часто порой
Из таких вот волков
Мы себе выбираем
Друзей
Финал
Мы себе
Выбираем
Друзей.

Примечание составителя
Когда я нашёл в блокноте Десятого набросок «Волков» с пометкой «Сократить для Вити», я услышал хрип «Камчатки» — запах угля, скрип половиц, шорох дождя за окном. Карандашный рисунок волка на фоне телебашни был как миф, что не спели, но запомнили. «Волки» не звучали со сцены, но в 1987-м, когда вышла «Группа крови», Десятый написал: «Витя всё же спел моих волков. Просто назвал их ‘людьми’». Эта легенда — не хроника, а эхо: портвейн, дым, споры, что тлели, как угли, и песни, что живут дольше своих певцов.