Ромашки в октябре

   Вы замечали, что если качаться на качелях во взрослом возрасте, то удовольствия это занятие приносит куда больше, чем в детстве? Наверное, потому, что в детстве это обычное развлечение, доступное ребенку в любой момент, а для взрослого – укромная радость, так, чтобы посторонние не заметили и не пялились с усмешкой. Поскрипывание качелей – в этом приморском влажном климате все поскрипывает, покряхтывает и облезает уже через неделю после покупки! – заполняет всю меня до отказа. Наверное, это происходит потому, что жизнь моя покатилась в тартарары, полетели клочки по закоулочкам, много свободного места освободилось и есть емкости для заполнения.
   Состояние невесомости и опустошенности. Ночь, качели и тихий шорох волн Атлантики. Всё в моей жизни нынче безопасно, все живы и здоровы, финансы позволяют не начать голодать прямо завтра. Ровно то, о чем мечталось всю жизнь и чего так отчаянно всю жизнь просила у господа бога. Почему же теперь, когда все это есть у меня в наличии, мне так плохо, так тошно, так хочется заснуть и не проснуться? Суицид – тема не про меня. А вот от внезапной и естественной кончины, по возможности, безболезненной, я бы сейчас не отказалась.
   Где-то была допущена ошибка в формулировке желаний, наверное. Отмотать бы всё назад, найти тот день, тот час, когда сделала неправильный выбор на развилке, и всё переиграть. Перестроить, изменить, взять подсказку зала, ну, или помощь друга. Глупые детские надежды. Не отмотаю и не переиграю. Выход наверняка есть, но, кажется, у меня нет сил доползти до него, докарабкаться. Да и нужно ли мне это, хочу ли я вот этого всего, ползти, карабкаться, изменить настоящее? Ну, хотя бы отмотаю пленку назад, покопаюсь в прошлом.
* * *
   Новосибирск. Морозный сибирский декабрь 2013 года. Мы с моим мужем Сергеем завтракаем на нашей уютной кухне, планируем предстоящие новогодние каникулы.
   - Слушай, давай, может, дней на несколько пораньше в Москву сорвемся. Очень я по Катьке соскучилась. Хотя они и приезжали с Виктором весной, а как-то вот не навидалась я с дочерью. А тут так удобно обстоятельства складываются: Витя будет по делам своим командировочным мотаться, а мы Катьку у него умыкнем. Шоппинг там всякий, салоны-театры, наши девочковые развлечения. Да и ты хотел по делам помотаться, продолжить, так сказать, первотроп для контрактов на будущий год. У нас под будущий год уже солидная платформа для работы заложена, пролетим, мне кажется, если не подсуетимся заранее.
   - Ир, мне кажется, ты зря паникуешь. Возможностей больше, чем у нашего рекламного агентства, в регионе мало у кого есть. Стоим довольно крепко на ногах. Это значит, что все у нас будет в будущем году хорошо и даже лучше, чем просто хорошо. Но поездить по клиентам, подкрепить связи – оно всегда не помешает. Кедровой настойки москвичам, и оригинально, и вкусно. Заодно и поговорим про планы.
   - Эх, вот настоящий ты у меня деловой мужик. Изо всего моего текста услышал только про бизнес. А про дочь – как не с тобой я разговаривала.
   - Ну, ладно, не начинай. Всё я услышал, ты же знаешь. Можно подумать, я Катьку не люблю и не скучаю. Поехали, чего тут долго рассуждать. Попроси секретаршу билеты нам заказать. Только с датой давай поточнее определимся, как до офиса доедем. Я в еженедельник загляну, попробую подвигать встречи, что-то и на Игоря можно будет перевалить.
   - Вот, слова, как говорится, не мальчика, но мужа. Ладно, договорим на эту тему в офисе.
  У Сергея зазвонил телефон, я взяла свою чашку с кофе и пошла в зимний сад.
   Плетеное кресло под большим рододендроном было моим любимым утренним местом. Впереди, во всю стеклянную стену, был виден наш прекрасный заснеженный сад, по которому бегает, устраивая себе утреннюю разминку, алабай Грицай – скоро мы уберем его в вольер перед тем, как выгнать машину из гаража и открыть ворота. Вот и старается мохнатый подзарядиться перед нашим отъездом, набегаться впрок. До него у нас жила русская борзая Буря, прямо как у настоящих старосветских помещиков. С ней произошла смешная история, когда мы только-только сюда переехали.
   Поселок у нас довольно пафосный, и, когда мы только купили здесь дом, местная поселковая община довольно долго к нам присматривалась прежде, чем принять в свои ряды. Мы старались соответствовать: пьяных и шумных вечеринок не устраивать, после 23:00 не шуметь, за ворота в трениках не выходить, за газоном вдоль своего забора тщательно ухаживать и всё такое.  Через месяц-другой после нашего переезда мы решили с Сергеем устроить новоселье.
   Прекрасно посидели, душевно пообщались с гостями – без серьезных поводов перестали просто так встречаться, как в молодости, на шашлыки, там, или всеми в кино. А здесь – кому-то неудобно нам было отказать, кого-то просто мучало любопытство что там за дом куплен и что за такой закрытый поселок, про него много слухов в городе ходило, кому - деловые вопросы порешать. Так что «гостевой аншлаг» нам был обеспечен. Шашлыки, рыба и овощи гриль, многоярусный торт со свечами, душевное общение, деловое и дружеское одновременно. Наконец, вечер подошел к концу. Буря все это время то ходила между гостями, то лежала под голубой елью, посаженной предыдущими владельцами дома, и с царственной, свойственной борзым, надменностью присматривала за происходящим.
   Проводив последних гостей, мы еще немного посидели на лужайке с мужем, прикидывая, что необходимо убрать прямо сейчас, а какую уборку можно оставить на завтра, частично привели в порядок территорию, приняли душ и собрались уже ложиться спать. Перед тем, как лечь в кровать, я вышла на балкон в холле второго этажа (вот как раз здесь это было, где я сейчас сижу – на месте холла и балкона мы потом сделали зимний сад) полюбоваться вечерним, хорошо освещенным поселком, и тут бац – понимаю, что собаки во дворе нет. И видела я ее последний раз тогда, когда гости ещё толпились на стоянке, около своих машин.
   Я, в чем была (а была я в детского вида фланелевой рубашке до колен, расписанной мячами и клоунами, есть у меня такая слабость), ринулась на поиски Бури. Сад, пространство за домом, тупичок за сараями, под елкой, за качелями – нет нигде! Блин, кажется, я поняла: пока выпускали машины гостей, она и слиняла погулять на свободу. Что же делать-то, места для нее пока не изученные, непривычные? А если потеряется? А испугает кого-то в ночи – собака хоть и добрая, но очень большая?!
   Размышляя обо всем этом, я выбежала за свою территорию, и начала метаться по улицам поселка с криками «Буря! Буря! Иди ко мне!». Постепенно в уже уснувших домах начал зажигаться свет. Те, кто еще не лег, выходили на улицу, чтобы посмотреть что происходит. В одном из домов из окна высунулся мужчина и прокричал мне в унисон: «Буря! Скоро грянет буря!», демонстрируя «пять» по литературе в школьном прошлом. Запыхавшись, я остановилась.
   И тут меня накрыло: я вдруг представила себе, как именно это выглядит со стороны. Ночь, благообразный поселок только-только, косясь с подозрением, принял новичков, всё еще посматривая время от времени в нашу сторону с настороженностью. И тут новые соседи открыли свое истинное лицо: безумная хозяйка в какой-то карнавальной рубахе бегает по поселку и требует бури. Не, ну правильно Ивановы говорили – что-то с ними не то!
   Разрешилось все благополучно. Вместе со мною искать Бурьку отправился Сергей. Только, в отличие от меня, он сел на машину и стал ездить по поселку. Беглянка была обнаружена возле пруда: шел сезон активного спаривания лягушек, она решила поохотиться, пока хозяева заняты гостями. Но ночную инсценировку горьковского «Буревестника» мне в поселке еще долго припоминали.

* * *

   Позднее зимнее солнце только-только начинает подкрашивать горизонт, фонари, освещающие сад, еще горят, отбрасывая на снег причудливые узоры от витиеватых колпаков. Будним утром, как правило, у меня на эту чашку кофе и созерцание красоты, которую мы с мужем создавали несколько лет подряд, есть не более десяти минут, но этого времени вполне хватает, чтобы получить, как Грицаю, свой заряд бодрости на весь день.
   Катька, Катёнок, доченька… Как же я скучаю. Сначала она уехала учиться в Москву, на третьем курсе познакомилась с Виктором, сыном русских эмигрантов, давно уже отбывших за океан, влюбилась и, бросив институт, уехала за ним в Америку. Мы с отцом сначала ругались и расстраивались ужасно. Потом мой мудрый муж, походив насупленным с неделю, выдал рациональное соображение: дочь наша не особенно приспособлена для карьеры или академических занятий, пусть лучше у нее сложится сейчас семейная жизнь, чем мы будем продолжать требовать от нее хорошо учиться и планировать карьеру, чего ей не хочется и вряд ли сможется. Ну, уж толку будет больше, это точно.
   Добрая, хозяйственная, чуть вяловатая девочка, исполнительная и совершенно неамбициозная, она и в детстве сторонилась любых соревнований, любого дела, хоть как-то включающего в себя состязательный дух и необходимость бороться и добиваться, будь то школьный волейбол, олимпиада по биологии или полугодовой зачет в кружке танцев. Будто природа сразу изготовила ее под домашний функционал, должным образом оснастив лишь для того, чтобы из нее получилась высококачественная жена и мать.
   Второе, правда, пока у них с Виктором не очень получалось, не давал Бог детей, ну, или они сами не слишком их хотели. А вот как женой Витя был ею очень доволен и всегда нахваливал Катины домоводческие таланты, предмет неизменного восхищения его американских друзей. У кого еще в гостях можно попробовать вкуснющий борщ с чесночными пампушками, как не у Вита с Кэт? Как, оказывается, эта черная крупа, гречка, годится не только для того, чтобы набивать ею ортопедические подушки в стиле «eco-line», но и для еды?!   Wow! Более того, она может быть настоящим парадным яством – с грибами, морковкой и луком, и настолько вкусной, что оторваться невозможно, и бог с ним, с похудением, ум же отъесть можно! Недооцененной осталась только классическая окрошка на квасе, часть гостей требовала «вот этот салатик отдельно, а вот эту кисленькую водичку – отдельно!».
   А всякие заливные с хреном (хрен в Штаты везется как особая драгоценность, в чемодане, после каждого приезда в Россию, не дай бог найдут и конфискуют!), соленые огурцы с помидорами, плов по-узбекски, крошечные эклерчики на один укус, вязаные крючком скатерти и салфетки, так причудливо смотрящиеся в интерьере стиля лофт, куда Виктор привез молодую русскую жену, вышитые маки на диванных подушках и венец домоводства – свитер со сложным узором, который Катя связала для мужа в первые же свои американские месяцы!   
   Сокровище, настоящее русское сокровище, практически выигрыш в лотерею!  – вывод друзей и Витиных русско-американских родителей был быстрым и однозначным. Вербовка американцев в поклонники России через Катину любовь к домашнему уюту и книгу Елены Молоховец была такой успешной, что в течение первого же года американские друзья Вити вывезли к себе в Америку четырех русских Катиных подружек. Не все, правда, оправдали возложенные на них ожидания, но, в общем и целом, мнение о прекрасных русских женах вполне подтвердили, теми или иными своими талантами.
   Кате даже предлагали открыть частные курсы по домоводству, учить молодых американских жен всяким секретам рачительного ведения домашнего хозяйства, а также приемам русской домашней кулинарии, или уж хотя бы написать книгу-пособие по этому довольно непростому искусству. Все шансы стать этакой Мартой Стюарт, новой американской телезвездой ведения домашнего хозяйства, у Катюши нашей были. Мешало лишь одно «но»: слава ее интересовала столь же мало, сколь и карьера. Любая попытка вытащить ее из уютного домашнего уголка на сцену, сделать центром внимания пусть даже самой небольшой аудитории, были заранее обречены на провал: не то чтобы она была застенчивой, нет. Просто такая вот уродилась, с амбициями на нуле.
   Через полгода после их переезда мы навестили молодых в Нью-Йорке, и остались вполне довольны увиденным, спокойны за дочь. Неплохая квартира не в самом последнем районе, пусть и арендная, но на Западе в плане недвижимости другие правила – многие всю жизнь проживают в съемном жилье и это совершенно не считается чем-то особенным или порицаемым обществом. У Вити стабильная, хорошо оплачиваемая работа в сфере IT, Катя не работает, ведет дом. Правда, несколько тревожно нам было, что интегрироваться в страну, в общественную жизнь вокруг себя дочь не хочет: не учит язык, неохотно ездит по стране, да и вообще: из дома выходит только по магазинам и на какие-то нечастые культурные мероприятия вместе с мужем, дома подключены только русские ТВ-каналы.
   С другой стороны, рассуждали мы с Сергеем на обратном пути, не стоит мерить чужую жизнь своими мерками, главное, что ее и Виктора все устраивает, ребята производят впечатление влюбленных друг в друга, мирно и ладно живущих супругов. Хоть и дочь она нам, но все, выпорхнула из гнезда, и не нам уже судить как ей жить правильно, а как – нет. Но тревога внутри души все-таки некоторая поселилась. Мне кажется, прошли те времена, когда женщине главное удачно выйти замуж, а дальше она будет за ним как за каменной стеной, вместе с чадами и домочадцами. Теперь свою собственную жизнь надо иметь обязательно, хотя бы на «всякий случай», как страховку на крайний случай. Но убедить в этом Катю, сколько мы с ней этот вопрос ни обсуждали, мне так и не удалось. Чисто птичка божия, светла, весела и беззаботна.
   Виктор работал в большом международном концерне, имевшем офисы по всему миру, много летал по Европе и Азии, довольно часто приезжал в Москву. Катя старалась сопровождать его в этих поездках: повидаться с московскими подружками, пополнить запас специфических кулинарных специй, накупить подарков с русским колоритом американским друзьям. Да и вообще, развеяться, поговорить по-русски, побродить по становящейся все более космополитичной Москве.
   Мы с мужем старались выбраться и присоединиться к ним каждый раз, когда Катя с мужем приезжали в столицу. Сергей, в основном, решал рабочие вопросы, у нашего с ним рекламного агентства в Новосибирске в клиентах было много филиалов московских крупных компаний, так что муж всегда находил себе дела в таких поездках. Я же, руководя бизнесом в Сибири, приезжая Москву, уходила чуть в тень. Не хотелось тратить время на дела, когда есть возможность потратить его на любимую дочь. Да и Сергей вполне без меня справлялся. Мы же с Катей устраивали себе активную культурную и развлекательную жизнь, с театрами, концертами и выставками, ходили в спа-салоны, развлекали себя шопингом. Ну, по крайней мере, в те дни, когда мне удавалось вырвать ее из лап московских подружек.
   - Ирусь, ну, поехали уже, время поджимает, - нарушил мое мечтательное оцепенение Сергей. – Вон снегу нападало сколько, точно сейчас по пробкам настоимся.
   И правда, пора. С утра у меня назначено несколько встреч, опаздывать нельзя, и заменить себя некем. Муж – крепкая правая рука, но я – уверенная левая, сам он пороха не выдумает.
   Как-то так изначально повелось, что локомотивом в нашей семье была я. Движком, зажигалкой, генератором идей. Сережа был куда осторожнее, основательнее, стены лбом по собственной инициативе не прошибал, но всегда был для меня отличным партнером во всех отношениях: в бизнесе, в семье, да где угодно. Настоящий фундамент, опора и надежная стена одновременно. Моя мудрая и остроумная мама, когда еще была жива, всегда предостерегала меня:
   - Ириш, ты была бы поосторожнее со своими лидерскими качествами. Ведь затопчешь мужика, нельзя так с ними. Ломишься вперед, как сорвавшийся с якоря торпедоносец, мужик за тобою еле поспевает. Отобьешь у него все желание свое мужское начало демонстрировать, а потом сама же и наплачешься. Нечего с мужиком меряться тем органом, которого природа тебе все равно не дала.
   И я старалась не особенно усердствовать. Тем более, мама знала, что советовала: сама так при отце всю жизнь прожила, шеей, не головой. Правда, шея головой и вертит, но у мудрых женщин это за скобками остается.
   У нас с мужем никогда не было африканских страстей в семье, даже в период юношеской влюбленности и встреч. Вернее, страсти были только со стороны Сергея. Он пылал, был влюблен и безрассуден, ревнив и восторжен. Я же, как мне кажется, вообще лишена таких качеств. Не могу сказать, что это меня когда-либо расстраивало или расстраивает сейчас. Иногда, во время просмотра любовных мелодрам или чтения романтических книг, охватывает некоторая грусть, что мне такие порывы недоступны, не случилось в моей жизни ничего такого. Но с окончанием фильма или с последней страницей книги меня это сожаление обычно оставляет.
   Помню, как в жизни моей старинной подруги Элки на первом курсе случилась «любовь-всей-жизни» - Гриша Берг, этнический немец, которых у нас в Сибири всегда было полно. Гриша (Георг дома) был очень хорош собой, настоящий ариец, каких показывают в советских фильмах про войну: высок, худ, блондинист, породистое лицо с высоким лбом и льдистыми серо-синими глазами.
   На мой взгляд, внешностью его достоинства и заканчивались: в учебе он звезд с неба не хватал, бесед, так модных в тогдашней нашей компании – кино, литература, альтернативная ТВ-моде музыка – поддержать толком не мог, ибо не интересовался. Он вообще мало чем интересовался, кроме зарабатывания денег у отца в автомастерской, разнообразных спиртных напитков и старых значков с городами СССР, которые он собирал с неожиданными для его нордического темперамента страстью и фанатизмом. Короче, на мой взгляд, увлечься им было так же странно, как, например, триатлоном по телевизору или манной кашей на завтрак: оно, конечно, можно и так, почему нет, но все равно как-то удивительно придавать этому хоть какое-то значение.
   Элла моих советов не слушала, вся горела и была совершенно одержима Гришей-Георгом, все наши беседы сводя к обсуждению его достоинств, явных и вымышленных, поступков и слов. Я с изумлением наблюдала за Элкой, мне казалось, что с ней происходит что-то сродни болезни. Иначе объяснить как моя умная, саркастичная и амбициозная подруга вдруг споткнулась об этого примитивного Берга, я не могла. Она всерьез обсуждала со мной его отзывы о просмотренном кинофильме (она решила подтянуть парню культурный уровень и всерьез занялась его образованием), которые сводились к междометиям и неоконченным предложениям, типа «как бы оно да, зашло» или «ишь ты, как бывает». У меня вылезали глаза на лоб, когда Элка, остроумная и интеллектуальная барышня, объясняла эти непрожёванные комментарии как «глас народа», «интуитивное восприятие искусства» и «считывание контекста подкоркой».
   Как только Гриша появлялся рядом с ней – Эллу было не узнать. Краснела, бледнела, кидала на него взгляды раненной лани, смеялась несмешным шуткам и каменела как истукан с острова Пасхи, стоило ему кинуть одобрительный взгляд на какую-нибудь симпатичную особу женского пола.
   Помню, как она мне пересказывала свой разговор с Гришиной матерью. Это была поздняя стадия их романа, незадолго до того, как они окончательно расстались. В тот момент ее влюбленность еще цвела и полыхала.
   Мать Гриши была простой русской теткой, родом откуда-то вроде Малого Зажопинска или Верхних Левых Ебунов. Приехала учиться в Новосибирск, не поступила, пошла работать на хлебокомбинат, да так там и застряла. Самой большой жизненной удачей она считала то, что ей удалось подцепить Виктора, Гришиного отца, который и нес в их семье немецкое начало, попасть, так сказать, в «культурную семью» (ударение в последнем слове ставилось почему-то на букву «е»). По доброте душевной она однажды взялась поучить Элку как правильно нужно общаться с ее сыном.
   – Эл, во-первых, краситься надо, а не как ты – дезиком шмыг, духами прыск, расческой возюкнула туда-сюда и пошла. Гриша такого не любит. Вот у него Марина была, до тебя. Вот та - да, час могла ресницы красить, не меньше. Выйдет из ванной, посмотрит на меня – а они аж стучат, ресницы-то, когда она моргает. И блондинка она была, Гриша любит у нас блондинок. Ты подумай, мож, покрасишься?
   Элла в ответ (я прямо представила это себе все отчетливо, хотя свидетелем разговора не была):
   – Ыы… Аа.. Да я, как бы…
   – Вот, – продолжала мамаша, воодушевленная отсутствием отчетливого сопротивления. – И еще, значит. Что ты к нему так сухо обращаешься, Гриша там, или того хуже – Григорий? Вот Марина – она ласковая была, называла Гришана нашего «моя кукурузка», «моя кловуняшка».
   «Кукурузка» с «кловуняшкой» Элку добили. По-прежнему неспособная к активному сопротивлению, она, шатаясь, вышла из кухни и сказала Грише, что подождет его внизу, у подъезда. И это Элка, наша Элка, которая за меньшее могла сровнять оппонента с плинтусом!
   Это все было ужасно смешно, но и тревожно одновременно, по крайней мере, для меня. Смешно было потому… Ну, потому что это мгновенное поглупение и зависание не может не быть смешным. Это как поведение пьяного глазами трезвого человека, потешно практически всегда, даже если пьяный абсолютно серьезен (этот вариант вообще самый смешной!).
    А грустно мне было потому, что такое забвение себя, такая увлеченность были мне неведомы. И чем старше я становилась, тем чаще мне казалось, что мне это просто не дано, так сказать, «недовложение при производстве». Что это всё равно как талант, как умение петь или рисовать. Чисто технически этому научить можно, но у слушателя или зрителя от такого творчества ничего нигде не ёкнет, не встрепенется. Что нет у меня этого гена или кусочка мозга, которые отвечают за влюбленность, за безоглядность чувств, за глубину переживаний. По сути, я и замуж выходила по расчету – не в материальном, финансовом плане, а в том смысле, что объективно понимала: Сережа мой человек, мне будет с ним спокойно, комфортно и уютно.

   Постепенно у нас с мужем сложилось распределение семейных ролей и обязанностей: вовсе не сложно поделить зоны ответственности, если между мужем и женой существует обоюдное стремление уживаться и договариваться. За мной были идеи, стартовые рывки и железная вера в то, что все у нас получится. За Сергеем – надежный тыл, реализация моих творческих проектов разной степени безумия и основательная проработка любых моих бизнес-затей, без каковой, я уверена, ничего бы у нас не получилось с агентством.
   Тандем наш оказался удачным, помучавшись на старте – творческие проекты это не торговля, сложно окупаются и не особенно живучи, нежны и легко убиваемы парой-тройкой управленческих ошибок в младенческом возрасте – на сегодняшний день мы имели вполне солидный бизнес, который исправно нас кормил и позволял жить пусть не на совсем уж широкую ногу, но вполне сытно. И дочь смогли отправить на учебу в столицу, и сына в одном из лучших новосибирских вузов отучить, и дом построили красивый, большой и комфортный, и по машине у всех членов семьи было, кроме Кати (для нее заморочки с получением прав и ездой по специфическому московскому траффику оказались совершенно непривлекательными, а уж в Америке и подавно), и отдыхать в теплые края ездили пару-тройку раз в год исправно.
   Я была азартна, мне хотелось наращивать и наращивать обороты, отжимать у конкурентов долю в бизнесе. Сергей был осторожен, уговаривал меня не жадничать и не торопиться, десять раз отмерить и только один раз отрезать, причем, утверждал, что если этот один-единственный раз и не состоится, то тоже ничего страшного не случится, может, оно и к лучшему.
   Мне тяжело давался небыстрый рост нашего бизнес-детища, я была нетерпелива и динамика прироста на уровне одного-двух миллионов оборотных средств в год казалась мне черепашьим ходом. Сергей умел радоваться малому и учил меня этому искусству, иногда даже вовсе небезуспешно.
Так что, как показывала мне все эти годы жизнь, без всех этих горячих чувств и «волнительного придыхания» вполне можно обойтись, и семья будет - любо-дорого.

* * *
   Когда от меня ушла любовь, когда она обманула меня, обвела вокруг пальца, оставив меня тут, на качелях, возле съемного дома на Ocean Beach, на косе Лонг-Айленда, в США, на берегу Атлантического океана? Аренда на домик-то, кстати, скоро закончится и Север наверняка не будет ее продлять. По крайней мере, без моей отдельной об этом просьбы. А просить его об этом, в нынешних обстоятельствах, я, разумеется, не буду! Сама же себе я такие непрактичные траты позволить не могу. 
   Да не только денег лишних у меня нет! Нет и семьи, и любви, и будущего. Вернее, наверное, будущее есть: ведь я живу, дышу, вроде как здорова, и завтрашний день, как и послезавтрашний, я увижу. Но они будут совсем другими, не теми, которые я уже выстроила и спланировала в своих мечтах. Без полета, дух захватывающего, без ощущения жизни на острие, без любимого мужчины. А также без мужа, без детей, и других огромных частей своей жизни, которые я, не задумываясь, принесла в жертву… Да и нафиг мне такой дом, без Андрея-то…
* * *
   Руслан, наш сын, был полной противоположностью сестре. Он достался мне куда тяжелее дочери, прямо вот с самого его рождения пошло-поехало, приключения за приключениями, поводы для волнений переходили один в другой. И родился он как-то неправильно: накануне родов врачи диагностировали ягодичное предлежание, что означало стремление парня вырваться на волю ногами вперед, а не головою, как положено.
   Из естественных родов, как я не старалась «дышать и тужиться! дышать и тужиться!», как мне кричала акушерка, ничего не получилось, и все мои попытки закончились экстренным кесаревым сечением. Разрезали меня утром, а к вечеру, отойдя от наркоза, я ужасно захотела посмотреть на сына, несмотря на головокружение и очень болезненный шов на животе.
   Двигаясь мелкими перебежками по коридору, поддерживая располосованный живот, я пробралась к палате, где держали новорожденных младенцев. На мое счастье, стены у этой палаты были стеклянными, так что я могла поискать сына глазами, не входя внутрь, где меня, нарушительницу режима, могли бы засечь и выгнать с позором.
   Слева рядами лежали маленькие белые поленца, туго спеленутые в больничные пеленки краснолицые гномики. Справа, в прозрачных кувезах, лежали три младенца, два крохотных, сморщенных, размером с недорогого крупного пупса, и один – огромный, раза в два больше соседей, великан. Лицо у него было круглое, нежное, чуть с молочным отливом, румянец во всю щеку. Судя по мерно вздымающемуся пеленочному узлу на животе, великан спал, от длинных ресниц на щеки падала легкая тень. Я как-то сразу поняла, что вот эта вот некондиционная крупная особь – это моё.
   Мой выстраданный крупный младенец и вел себя так, как положено крупным людям: не суетился, сосал важно, степенно. Если и орал, то так, что прибегали соседи и спрашивали, почему сработала пожарная сигнализация или кого тут пытают. Накупленные мною еще в беременность пинетки не пригодились: первая обувь у пацана была вполне нормального размера, примерно на двухлетку. Наша молодая участковая педиатр во время регулярных профилактических осмотров пеняла мне, что я Руслана перекармливаю. Я вяло отшучивалась, что прямо сегодня же сниму его с грудного вскармливания и переведу на огурцы и чай для похудения.
   Сергей очень гордился сыном. Когда был дома (в те времена еще никаким нашим бизнесом и не пахло, муж учился на заочном, получая второе высшее, и сшибал, что называется, копейку где только возможно), сразу хватал Русика на руки и таскал, как кенгуру, мальчишку на себе весь вечер. Рус отвечал ему взаимностью, просто расцветая при виде отца, оживляясь, гуля и протягивая к нему руки, как только тот входил в дом.
   Я не могу сказать, что Сергей не любил Катю, или не помогал мне с ней, - нет, надо признать, что Сергей оказался отличным, любящим отцом, заботливым и ласковым к нашим детям. Но его отношения с сыном все-таки были совершенно особенными. Я не обижалась: для очень многих мужчин сын – это предел мечтаний, мне хватало забот с пятилетней тогда Катей и я была рада разгрузить себя по вечерам хотя бы от младенца.
   При этом почему-то именно с Русланом я стала совершенно сумасшедшей мамашей в отношении здоровья ребенка. С Катей я была уверена в том, что всё в порядке, с врачами общалась только по поводу плановых прививок или получения справки в бассейн. С Русланом же меня почему-то накрыло: любой его чих, любой его прыщик воспринимался мною совершенно панически и окружался ритуальными плясками, как моими собственными, так и родственников, которые, по-моему, переопылялись моей тревожностью. Дополнялся хоровод врачами, в том числе, всевозможными платными, когда заканчивались бесплатные.
     Сергей любит вспоминать момент, когда эта повышенная тревожность, очевидно, имеющая гормональную природу, меня покинула. Эта история долго была хитом среди наших знакомых, и пересказывалась из уст в уста как анекдот.
   У маленького Русика вдруг расстроился стул. Нормальная кормящая грудью мать со здоровой головой в этой ситуации просто скорректировала бы свою диету и, может, подавала бы младенцу какой-нибудь безобидной укропной воды. Но то нормальная, а я же, смотри выше, была сжираема какой-то странной безотчетной тревогой, что младенец мой в беде неминучей и надо его срочно спасать и лечить. Поэтому мною срочно была вызвана на дом участковая врачица и замучена моими вопросами и паникой до того, что высказала предположение о возможном дисбактериозе у парня. После чего она выписала мне направления на анализы, среди которых значился непонятный, но именно этим и внушающий доверие «кал на микропейзаж». Сказала, что он-то точно позволит поставить окончательный диагноз младенцу и сбежала, пока я опять не начала пытать ее тревожными расспросами.
   Интернетов тогда никаких не было в широком доступе, пришлось обойтись опрашиванием знакомых с медицинским образованием. Меня отчасти успокоили, я поняла, что полребенка у меня для этого анализа не отрежут, и пустила свою кипучую энергию на дело выяснения где именно этот микропейзаж можно продемонстрировать, в смысле, сдать. Надо сказать, что как раз в то время начиналась эра широкого распространения мобильных телефонов, номера у них были шестизначные, как и у стационарных городских номеров в нашем городе, и  зачастую заранее выяснить на какой именно телефон ты звонишь, мобильный или обычный, было невозможно. Ну и плюс конец 90-х, кризис, народ продавал что мог, в том числе и телефонные номера. Видимо, так поступила и лаборатория при больнице, чей номер мне дали для продолжения увлекательной беседы про кал.
   Вообще, в обычной жизни, я нормальный воспитанный человек. И когда звоню куда-то, то сначала вежливо здороваюсь, потом выясняю туда ли я попала и есть ли время для разговора у собеседника, и уж только потом перехожу к сути вопроса. Но тут же меня, как Сережа любит говорить, черти оседлали: мне казалось, что этот страшный дисбактериоз угрожает, практически, жизни моего любимого сына, поэтому, как только длинные гудки прекратились и мне ответил мужской голос, то я без «здрасьте» и других вежливых рюшечек, сразу перешла к делу:
   - Когда я могу привезти вам кал на микропейзаж?
   На том конце установилась затяжная вопросительная пауза. Нормального человека это навело бы на определенные сомнения в точности попадания, но только не меня. Но, по чести сказать, нормальной меня в то время можно было назвать с большим трудом.
   Волнуясь и заполняя внезапную паузу, сбиваясь на ненужные подробности, я стала рассказывать в трубку про своего младенчика, его попу, особенности его дефекации и другие интимные детали. Тут, наконец, трубка в моих руках ожила:
   - Как вы за*бали меня со своим говном!!! Какой такой пейзаж! Я бизнесмен!! Это мобильный номер телефона!! Я на переговорах!! Какого черта вы все звоните и предлагаете привезти мне свое говно!!!
   Я обмерла. Одно было понятно точно: тут моему мальчику с расстройством стула точно не помогут. Трубка продолжала орать в моих руках, так громко и матерно, что мне пришлось немножко отодвинуть ее от уха, чтобы не получить акустическую травму.
   Примерно через минуту до меня дошла анекдотичность ситуации. Я хохотала так, что не было сил нажать на кнопку «отбой», извиниться перед несчастным беднягой, в недобрый час купившим номер у больничной лаборатории. Но самым главным положительным итогом происшествия стало то, что голова моя встала на место и больше я странными и беспочвенными паниками по поводу здоровья сына уже не страдала.
   Как обычно это бывает у родителей, которые одной рукой воспитывают детей, а второй – работу работают, дети выросли быстро и незаметно. И хорошими ведь выросли людьми! Правда, очень разными. Если дочь была «как вода текучая», то сын характером был скорее в меня: настырный, с явными задатками лидера, непреклонно идущий к своей цели. От этого и ссоры у нас с ним были совершенно зубодробительные, с искрами во все стороны, битьем посуды и хлопаньем дверьми.
   Рус учился довольно легко, красивый и умный мальчик, все схватывающий на лету. После школы, не напрягая нас, кроме как в плане денег на репетиторов, сам поступил в довольно известный в стране Новосибирский технический университет, выбрав для себя профессию инженера. Сергей несколько напрягся от того, что сын не посоветовался с нами перед тем, как выбрать профессию, я же такую самостоятельность со стороны сына одобрила обеими руками. Сколько вокруг, у наших друзей, близких и дальних, детей-недорослей, ничего не хотящих и ни к чему не стремящихся, «что воля, что неволя – все одно». А тут парень сам решил, сам поступил, да еще и на бюджетное – поди, плохо. Пусть учится.
   В конце учебы появилась у него и первая девочка, Кристина, дочка главного бухгалтера нашей компании, Тамары Никитичны. Как-то мы праздновали в офисе Новый год, девчонка зашла за мамой, да и задержалась, чему мы с Сергеем активно способствовали, не понимая, к чему это впоследствии приведёт. Честно скажу, не приняла ее впоследствии наша семья. Ни мне, ни мужу она не глянулась: хорошенькая кукла а-ля Барби, из образования – курсы по маникюру и педикюру, кругозор морсвинки. Еще и происхождение там было аховское: Кристинина мама вырастила ее одна, папа как сел в тюрьму, когда девочка была еще в младенческом возрасте, так и не выходил оттуда с тех пор, получая раз за разом дополнительный срок то за попытку побега, то за избитого соседа по нарам. Короче, уверенный такой «Владимирский централ, ветер северный». Тамара же была отличным главбухом: энергичным, деловым, надежным, поэтому этот легкий криминальный «флёр» вокруг неё не слишком меня волновал. Пока это не стало меня касаться.
   Насколько Тамара была хваткой в делах компании вообще и бухгалтерии в частности, настолько же неумелой – в построении личной жизни. Бог с ним, с первым неудачным замужеством, с каждым может случиться. Но она и дальше никак не могла управиться с этим вопросом качественно и минимально практично. Каждый следующий кандидат в отчимы Кристины был моложе  предыдущего, так что Костя (по кличке «мамин Котик»), текущий кандидат в претенденты на руку и сердце Тамары, был практически ровесником дочери, что отлично было известно не только нам с мужем, но и всей нашей небольшой рекламной компании. Можете себе представить, как ужаснулись мы с Сергеем, когда наш единственный сын представил нам Кристину в роли своей невесты?
   На наши охи и вздохи по этому поводу Руслан отреагировал довольно спокойно.
   – Мам, это только в пословице от осинки не родятся апельсинки. В обычной человеческой жизни это вполне возможно. Я не лошадь племенную покупаю, чтобы так уж ориентироваться на ее родословную. Мне важен человек. Я люблю Кристину, она любит меня. Этого набора мне вполне достаточно.
   – То есть, я правильно понимаю, – вскинулась я, – что умная она или дура, порядочный человек или нет, это все семечки и тебе неважно?
   – Не утрируй, – держал удар сын. – Да, интеллект у нее еще в стадии развития, поздняя она в этом смысле. Порядочность же ее сомнений у меня не вызывает. Можешь поверить моему слову. Я считаю, что она пошла в мать, которой ты, на минуточку, доверяешь самое дорогое – финансы своей компании.
   – Ну, во-первых, это не самое дорогое – самое дорогое для меня семья. Во-вторых, да как ты ручаться-то за её порядочность можешь, ты же её не знаешь вообще – не успокаивалась я. – Ты очень молод еще, молод и неопытен, чтобы полагаться в суждениях только на свое мнение и так спешить с выводами. Обжечься не боишься?
   – Мам, но я ведь и не женюсь пока на ней, мы просто встречаемся, – постарался успокоить меня сын. – И она в брак не спешит, и у меня не горит ничего. Поживём, пообщаемся, узнаем друг друга получше. Тогда и обсудим.
   Постепенно ситуация успокоилась.
   Во-первых, Кристина оказалась милой, женственной, влюбленной в нашего красавца-сына как кошка, девушкой. Во-вторых, все эти странные персонажи из Кристининой жизни, ее отец, дедушки-бабушки (судя по иногда проскакивающим словам и намекам, тоже не самого праведного образа жизни), другая маргинальная родня, все они жили где-то там, за горизонтом нашего круга, как герои мифов древней Греции: вроде все их знают, Зевса этого, Аполлона и Психею, но в лицо никто не видел. Тамара дистанцию понимала и соблюдала достаточно чётко: она и её нынешний «Котик» визитировали нас всего лишь единожды, больше собою не утомляли, теснее сходиться не пробовали. На работе она продолжала общаться с нами так, что никто бы и не заподозрил.
   Так что постепенно нервы наши успокоились и все эти нюансы превратились скорее в повод для внутрисемейных шуточек, нежели чем во что-то реальное и угрожающее нашему покою. Хотя мое материнское волнение за сына до конца всё же не угасало. Я продолжала смотреть за потенциальной невесткой в оба глаза, раскладывая увиденное на две кучи, «за» и «против». Кучки эти были неровными, то одна становилась больше, то другая. Но, в общем и целом, поводов для паники и немедленных военных действий я не видела.
   Жить с нами молодые не стали. Жениться Руслан, как и обещал, не спешил, к нам Кристину тоже не привел, как и к ее матери жить они не пошли, сняли квартиру в центре. Особых проблем с деньгами сын не испытывал: и мы подкидывали, и подрабатывать он стал с первого курса, у нас же, в агентстве, так что, как говорится, гулял в основном на свои. Так что мы с отцом не стали возражать против этого решения.
   В гости молодые приходили регулярно, Кристина готовила не особенно хорошо, ограничиваясь ассортиментом местной кулинарии, находящейся в соседнем доме. На себя в деле питания молодой семьи она брала разогрев купленного в микроволновке и красивую подачу. Меня это несколько раздражало, и в плане финансовой недозволительности такого режима для их весьма ещё скудного бюджета, и в плане дополнительного источника моих беспокойств относительно рук, в которые угодил мой сын. «Нууу, теть Ир, ну какая готовка, у меня же маникюр, шеллак, во что у меня руки то превратятся через неделю от чистки картохи?», - тянула с кошачьим подмяукиванием и прищуром Кристина, когда я заводила речь о том, что пора бы девочке уже и за домашнее хозяйство взяться. Я злилась, Руслан хохотал и обнимал меня своими уже совершенно мужскими, взрослыми ручищами.
   Я старалась одолеть в себе то и дело поднимающую гадючью голову классическую «свекруху», но удавалось это мне отнюдь не всегда. Я не понимала: девочка не работает, не учится, домашнее хозяйство ведет в «режиме полуфабриката», как называла этот способ хозяйствования Элка, чем она занята весь день? Когда я приставала с этими вопросами к сыну – он злился и отмахивался. Как-то я стала пытать Кристину по этому поводу, в результате наткнулась на недоуменный взгляд:
   – Ну, как, – начала свой рассказ девушка. – Я ТВ смотрю, сериалы, там, всякое полезное.
   – Крис, всякое полезное – это что? А то, может, мне тоже надо, – попыталась разбавить беседу шуткой я.
   – Ну, как, – опасливо косясь на меня, продолжила она. – Всякие передачи про здоровье, про еду. Знаете, есть такая передача, название не помню, где рассказывают что можно покупать, какую колбасу или консервы, а что нет? Вот её смотрю. Еще про экстрасенсов на ТНТ есть интересная передача. Они прям вообще всё-всё могут. И пропавшего человека найти. И машину, угнанную у мужика, нашли. Иногда по фотографии, иногда эти еще используют, ну, как их… Ритуалы всякие, вот!
   Земля подо мной зашаталась. Ритуалы, экстрасенсы… Мама моя дорогая, о такой ли невестке я мечтала?!
   – Ладно, про экстрасенсов и телевизор я поняла. Еще что-то? – я старалась удержаться от раздражения, и пока мне, вроде бы, это удавалось.
   – К маме хожу. Мы там чай с ней пьем, разговариваем. По магазинам можем прошвырнуться, если выходной. Мама – она у меня очень практичная. Она на рассылки всех наших гипермаркетов подписана. И всегда знает на что где скидки. И я в результате всё очень выгодно покупаю. Только это не всегда удобно: вчера, например, пришлось купить 5 коробок яиц, там акция была в магазине, купи пять коробок и шестую получишь бесплатно. Мы с мамой взяли по два комплекта.
     Ира, держись. Молчи, улыбайся и отряхивайся, не выдай себя. Не спрашивай эту дуру малолетнюю зачем в доме, где живут два человека, из которых один в рабочие дни приходит домой только ночевать, и где практически ничего не готовится, двенадцать десятков яиц.
   – Или вот с бельём постельным. Тоже акция была: купи три комплекта полутораспальных и получив в подарок один еврокомплект, на двуспальную кровать. У нас же двуспальная. И теперь у нас есть 3 лишних комплекта! Я уже придумала: мы их дарить будем, когда нас на дни рождения будут приглашать. Бельё – отличный подарок! Еще «магазин на диване» – знаете как выгодно там все покупать?!
   Может, оно и хорошо, что Кристина не работает? С такими мозгами какая ей работа. Только бы и делали, что выручали ее из всяких неприятностей.
   Помнится, Элка, моя закадычная подружка, спросила меня как я выдерживаю эту ленивую дурочку и почему не пытаюсь отвадить от нее Руслана, явный же мезальянс, зачем в семье эта глупая кукла.
   –Знаешь, Эл, я одно время прямо восстала и боролась. Вела с Русланом всякие беседы на тему семейной жизни и бесполезности в ней таких дур, как Кристина. Стращала, что дальше дети пойдут, и наследовать будут не только твою, сынок, генетику, но и мамину. И будет это атас полный! Помню, как Кристина, когда по телевизору показывали интервью с Церетели, оживилась, и, тыча в экран ложкой от мороженого, закричала: «о, я его знаю, это этот, как его, Цискариджа!».   
   Убеждала, старалась, а потом смотрю - отношения мои начали с сыном портиться: во-первых, ночная кукушка, сама знаешь, кого хочешь перекукует, во-вторых, сын терпеливо и последовательно на все мои подколки отвечал, что умные беседы ему есть с кем вести, а Кристина его любит, в рот ему смотрит и ему с ней хорошо. И вообще, ему её жалко, у нее было трудное детство. Вот это вот сочетание для мужчин, красота+жалость+грамотное поведение со стороны женщины, совершенно убойное трио, слона завалит, не то, что моего молодого дурачка. Понятно, что потом он сбежит, как наиграется, но сейчас-то совершенно непробиваем.
   – Господи, как же обидно за Руслана. Умный красивый мальчик, мне казалось, что вот как раз у него всё будет в жизни складно-ладно и девочку он найдет себе под стать, умную, целеустремленную, из хорошей семьи, а не этот цветок душистый прерий.
   – Ничего, найдет и не цветок, я в него верю. А сейчас пусть будет по его. Он же в меня, такой же баран упертый, весь в меня: чем больше я с Кристиной борюсь, тем больше он за нее цепляется. Да и она постепенно, хоть и медленно, соображать начинает: дома у них чистота откуда ни возьмись завелась, обед из трех блюд в холодильнике, пусть и с мясным в виде сарделек и первым на бульоне из кубиков. На работу сынуля приходит – рубашки такие белые и наглаженные, что аж скрипят. Судя по его ежеутренне сияющему лицу, в постели она его тоже обслуживает не покладая рук, ног и других частей тела. За здоровьем его следит. Я его к зубному года два последних гнала и все бесполезно. А тут Кристина взяла его за хобот, сказала, что переживает за здоровье «своего зайчонка», и мальчик мой как миленький не то, что зубного посетил, но и полную диспансеризацию прошел.
   – Ну, Ир, тогда, может, пусть будет. Не нашего она, конечно, поля ягода, но мальчику от нее одна польза. Не лезь, потерпи. А то мало ли ещё какая следующая попадётся. Может, будет Сартра в подлиннике читать, а парень твой будет сидеть рогатый, на сухомятке и в драных носках, посреди домашнего срача.
   – Вот и я себя успокаиваю, что не фиг со своей шкалой ценностей в его жизнь вмешиваться. Хотя руки чешутся прямо до не могу! Но боюсь сына потерять, он у меня с гонором, взбрыкнет и буду его видеть только на работе, с кислой мордой.
   – Да, тут, конечно, сплошное удобство, ваш семейный бизнес. Все рядом, все вместе. Одна Катька откололась. Как она там, детьми то не обзавелась еще?
   – Нет пока. И не рвётся, Виктор тоже не настаивает. Говорит, в Америке так рано детей рожать не принято, сначала надо для себя пожить. Ну, вот и живут для себя. Но и Катька вроде про детей не заговаривает, хоть я и промываю ей голову каждый приезд, что биологические часы тикают, что спохватится потом, да поздно будет.
   – Ой, ладно тебе, командирша! Оставь девку в покое. Нынче вон бабки 60-летние рожают, а тут девке и тридцати еще нет, а ты ее уже запугиваешь.
   – Неправильно это, Эл. Не работает, не учится, детей нет. Сидит дома, готовка-уборка и массаж-фитнес, ну и телевизор еще, всё, больше никаких интересов. А, ну это еще, рукоделье всякое: то она шьет, то вяжет, то вышивает, тургеневская девушка, блин. Ну, вытащит ее иногда Витя на открытие выставки какой-нибудь или в кино, а не вытащит – ей и так неплохо. В кого она такая вялая – не пойму. Как камень лежачий, где положил, там и взял. Хорошая, добрая, домовитая и заботливая, но настолько без амбиций… Как птичка живёт, день прошел и ладно. Даже язык толком не стала учить, так, разговорный освоила, не более того.
   – Страшно, конечно, тебе за нее, я понимаю. Мало ли как дальше будет.
   – Да вот и я о чем! Катя, говорю, не дай бог что с Виктором, ну, или разойдетесь – ты же вообще недотыкомка, ни на работу выйти, ни проблемы какие бы то ни было бюрократические решить. Живешь как рабыня Изаура, для красоты мужем из России вывезенная, и пальцем о палец не шевелишь какой-никакой страховкой на будущее себя обеспечить. А она смеется, говорит, что слово секретное знает и Витя ее никогда не бросит. Что ты с ней будешь делать….
* * * 
     Как легко купить мужчину. Молодая девушка забеременела после первого же коитуса, и вот сразу всё – мужик уже бросает женщину-друга, практически уже жену, с которой его связывают любовь юности и долгие отношения, и бежит на зов молодой самки. О чем с ними трахаться, взрослым мужикам, с малолетками этими? Ну, секс, ну, все под руками наощупь молодое, гладкое, без морщинок и неизбежных обвислостей, легкого предательского желе вместо когда-то упругих тканей. Но ведь после одурманивающей постели наступает отрезвление и необходимость худо-бедно поддерживать диалог. Как-то же надо жить часы и дни рядом с этим гладким юным мозгом, не тронутыми опытом извилинами, вне кровати.
   Может, я завидую, а? Моя-то молодость безвозвратно позади. Хотела бы ты, Ира, вернуться в свои 18-20? Вот нет и нет, ни за что. Я не была тогда такой свободной, не чувствовала и не знала своё тело, свои желания, свои симпатии и антипатии так, как чувствую и знаю это сейчас. Не была такой уверенной в себе, такой решительной и смелой. Трогательный цыпленок, интересующий взрослых дядей только как хорошенькая незамысловатая дурочка. Это сейчас со мной можно дружить мужчине: я дам совет, я подставлю плечо, мне есть что предложить партнёру, и в деловой жизни, и в постели, со мной не стыдно выйти в свет, я не посрамлю своего мужчину в любой компании. А тогда – только молодость и отсутствие морщин, товар между секс-шопом и мясными рядами…
* * *
   Весна 2014 года очень сильно перевернула жизнь нашей семьи. Я бы даже сказала, без боязни преувеличить, что жизнь нашей семьи разделилась на «до 2014» и «после 2014».
   Тем, кто хоть иногда смотрит телевизор, читает газеты или новостные ленты в интернете, причина такого «водораздела» совершенно понятна – Украина, «крымский вопрос». Во-первых, часть наших родственников, и моих, и Сережиных, всегда жила в этой стране. Не сказать, чтобы мы уж как-то сильно и взахлёб роднились, но с праздниками семейными друг друга поздравляли, по большим юбилеям, свадьбам или, не дай бог, похоронам друг друга навещали, собираясь большой, шумной и разношерстной толпой. А тут раскололась семья напополам, за Майдан и против, одни «на Украине» - другие вовсе «в» ней. Семейные узы рвались по-живому, любившие друг друга родственники, крестившие детей и поддерживающие друг друга всю жизнь, расплёвывались и расходились злейшими врагами, под брань и проклятья с обеих сторон.
   Ситуации происходили совершенно фантасмагорические. Мне кажется, когда мы будем внукам про это рассказывать – они будут упрекать бабушку и дедушку либо во вранье, либо в старческом слабоумии.
   Например, у моего Сергея был армейский друг, проверенный годами. Точнее, у них была небольшая компания из четырех человек, друзей, как говорится, не разлей вода. Тарас, украинец, вернулся после армии в Киев, доучился в ВУЗе, стал журналистом, редактором, известным в своей стране. Витя, из Воронежа, женился на девушке из Подмосковья, работал истопником в Барвихе, на одной из правительственных дач. Боря, математик, родом из Питера, давно уехал с семьей в Израиль. Ну, и Серега мой.
   Раз в год-два, хоть трава не расти, обязательно встречались, долго примериваясь к планам друг друга, подгадывая отпуска и другие жизненные обстоятельства так, чтобы всем было удобно. Поэтому место встречи то и дело менялось. Однажды даже в турецком Кемере, на отдыхе, встречу устроили. Их отношения давали мне и нашим детям отчетливое представление о том, что такое мужская дружба, армейское братство.  Я не представляла, до поры до времени, что могло бы случиться, что могло бы нарушить их дружбу. Их отношения были проверены годами, трудностями и общими радостями. Борис переезжал в Израиль, и заболел накануне отъезда – так эти взрослые мальчишки все собрались в Питере, подставили плечо, помогали, грузили, отправляли, успокаивали. Виктор получил сильный ожог на работе – через сутки вся компания была в больнице в Москве, куда его отправили, сдавали кровь, торчали у окон палаты, пока его состояние не перестало внушать опасения врачам. У Тараса внезапно и тяжело заболела жена – первые, кто помог финансово, естественно, были Сергей, Борька и Витя. За годы нашей с Сережей супружеской жизни я привыкла к ним так, что забывала, порой, что они просто друзья, а не кровная родня, настолько мы все были близки.
   16 марта 2014 года в Крыму прошел референдум о присоединении Крыма к России. А 19 марта, в день рождения Сергея, раздался звонок из Киева. Обычно и всегда его «армейцы» звонили и поздравляли его первыми, с самого утра. Так и в этот день: Витя и Борька уже позвонили рано утром, поздравили, так что когда на экране мобильного высветился номер Тараса, Сергей расплылся в улыбке, снял трубку и сказал:
   – Бинго! Ты сегодня последний, хохол.
   Вдруг его лицо начало меняться. Поднялись брови, застыли глаза, приоткрылся рот. Слушая голос из трубки, Сергей растерянно посмотрел на меня, а потом включил громкую связь.
   – … суки вы последние! И Путин ваш, и вы сами! В холопстве живёте и все вам нравится! Ну, и живите, кто вам не дает! Чтож вы другим-то жизни не даете?! А Крым я вам никогда не прощу, так и знайте! Или вы выводите войска – или можешь забыть о том, что я твой друг! Врагами станем!
   Мои глаза тоже полезли на лоб. Мы с мужем молча дослушали гневный монолог Тараса. Наконец, когда бешеный поток речи из трубки пошел на спад, Сергей переспросил осторожно:
   – Тарас, дружище, ты вообще трезвый? Чот рановато ты сегодня начал, похоже.
   В ответ ему прозвучал очередной взрыв брани. Затем друг бросил трубку.
   Небольшое расследование, проведенное Сергеем в этот же день, показало: Виктору он закатил с утра такой же скандал, с проклятиями и угрозами. Борису звонил, но так как Израиль на тот момент еще никаких заявлений по украинской теме вообще и крымской – в частности, не делал, то ограничился просто выяснением личной позиции Борьки по острому вопросу. Борька, человек настолько аполитичный, насколько это вообще возможно, и по молодости-то не от мира сего, с возрастом все глубже уходящий в себя, вообще не понял чего от него хотят. Телевизор он не смотрел, читал только научные журналы или профильные сайты, поэтому Тарасу пришлось сначала объяснять ему о чём вообще речь.
   Боря все выслушал, помолчал. Тарас не выдержал:
   – Чего молчишь-то? Что ты думаешь по этому поводу, на чьей ты стороне?
   - Стратегические просчеты невозможно компенсировать тактическими успехами.
«О войне», фон Клаузевиц.
   – Это ты к чему? – опешил киевлянин. – Какой такой Клаузевиц?
   – Прусский военачальник, военный теоретик и историк 19 века.
   – Он-то тут при чем?
   – Ты меня спросил о чём я думаю. Я тебе ответил.
   Тарас выматерился и бросил трубку.

   Становилось очевидно, что надлом нашей жизни, которую мы так бережно охраняли от внешних передряг, будет куда сильнее, чем можно было бы предположить.
   Сначала мы с Сергеем пытались смотреть ТВ, искать новости про Украину в интернете, но скоро стало понятно, что от этого не легче, а, наоборот, тяжелее: не имея надежной, достоверной информации от непосредственных участников событий, видя тенденциозность освещения происходящего со всех сторон, разобраться в том, где правда, а где ложь было решительно невозможно. Один и тот же факт разными сторонами подавался совершенно по-разному.
   Неплохо читая по-английски, я попыталась поискать информацию в зарубежных СМИ. Скоро стало понятно, что и они крайне вольно обращаются с информацией. За первые же месяцы украинских событий, в особенности, когда начались военные действия и в город стали приезжать беженцы, стало понятно, что и беседы с очевидцами, в том числе, не приносят нам понимания что же там происходит, у соседних братьев-славян, кто прав, а кто не прав. Клубок закручивался всё туже, в воздухе витали растерянность и ожидание самого худшего сценария развития событий. Возможно, кому-то это всё давалось без особых проблем. Я же, со своей тонкой нервной организацией и способностью к сопереживаниям, просто физически болела от происходящего вокруг, в том числе, и в информационном пространстве. Одно было понятно: очень жалко людей, очень жалко всех нас, кому выпало проживать эти времена…
   Помню, как мы ехали домой после одного из рекламных мероприятий в области. Погода была дождливая, мы очень устали. Решили затормозить на заправке, отдохнуть, перекусить. В кафе мы с Андреем познакомились с двумя женщинами, они оказались беженками из Донецка. То, что они рассказывали – бомбёжки, насилие с обеих сторон, голод, гибнущие дети – взрывало мозг, заставляло тяжко биться сердце. Я впервые, за свою долгую жизнь, оказалась в такой ситуации и не знала как себя вести. Одновременно хотелось убежать и не слышать – и в то же время немедленно чем-то помочь. Они сидели передо мной, две обычные тётки, встреть на улице – и внимания не обратишь. А внутри у них был ад, я уверена, что переживи человек такое – он просто не сможет остаться прежним, не сможет не измениться.
   Когда настал момент оплачивать счет, у них не оказалось наличных. Андрей попытался оплатить наш общий счет самостоятельно – женщины отказались, шумно возмущались и интересовались, есть ли поблизости банкомат. С обратной стороны заправки был небольшой магазин, девушка-официантка сказала нам, что там можно снять деньги. Договорились, что мы немного подождём, женщины сходят в магазин и вернутся к нам. Я решила сходить в туалет и вышла с заправки чуть раньше. Когда я стала застегивать в кабинке джинсы, молния зацепила легкий шарф, концы которого при наклоне попали в застежку. Так что пришлось задержаться, пыхтеть, возиться, пытаясь не сломать застежку и одновременно не порвать легкую ткань.
   В этот момент я услышала, что в туалет вошли наши случайные знакомые.
   – Так, значит. Сейчас выходим из туалета и сразу в машину иди, уезжаем.
   – Погоди, нам же еще в банкомат идти, нас ждут же в кафе.
   – Ты меня слышала? Выходим и уезжаем!
   – Нехорошо как-то. Хорошие люди, даже заплатить хотели за нас. Неудобно убегать-то.
   – Неудобно тебе?! Да из-за них, людей этих хороших, у нас вся жизнь под откос! Петро твой погиб, мой мужик, считай, сгинул – видела его последний раз 2 месяца назад, где он и что – неизвестно теперь. А ей, видите ли, неудобно! Пусть платят!
   Быстро управившись с делами, так и не обнаружив в кабинке меня, они вышли.
   У меня так горели щеки, мне было так нехорошо, что я еще немного задержалась в туалете. Успокоившись, я вернулась в кафе и сказала Сергею, что уговорила на улице женщин все-таки согласиться на оплату счета нами. Ситуация была странной даже для него, не слышавшего этого туалетного диалога: логично было в этой ситуации хотя бы вернуться, сказать спасибо и попрощаться. Но я хорошо знала своего мужа, знала, что человек он не мелочный и спустит эту ситуацию на тормозах, промолчит. По приезду домой я сильно заболела и долго выкарабкивалась, врачи терялись в догадках по поводу диагноза. Ощущение было такое, что разладился весь организм, настолько противоречивыми были симптомы. Я понимала, что причина, скорее всего, в моем внутреннем раздрае, непокое, как говорится, болею на нервной почве. И даже внутри себя благодарила вовремя пришедшую болезнь, давшую мне возможность полежать в постели и подумать, отдохнуть.
   Но сколько бы я не размышляла на эту тему, я не могла прийти к какому-то четкому мнению, встать внутри себя на какую-то четкую и однозначную точку зрения: кто прав – кто виноват, где добро, а где зло, где белое, а где чёрное. Никогда бы не могла подумать раньше, что неопределённость с вопросами, не касающимися моего личного существования, может вызывать у меня такие сильные, такие болезненные ощущения. Так мучить меня и занимать мои ежедневные мысли. Я слушала или читала высказывания людей, обосновывающих важность и нужность происходящего для соблюдения интересов России – и соглашалась с их доводами. Затем натыкалась в сети на точку зрения оппонентов, защищающих интересы «украинской свидомости» – и начинала понимать их.
   Вскоре я начала чувствовать, что мне нужно как-то отслониться от темы. Я физически страдала от погружения в нее: нарушился сон, аппетит, стало то и дело подскакивать давление, я ощущала себя постоянно угнетенной, разбитой. Но поделать с этим ничего не могла: каждое утро, садясь к компу, как зомби, начинала снова и снова погружаться в российско-украинскую заваруху.
   Скоро к поводам для душевных терзаний, помимо Украины, прибавились и санкции с финансовым кризисом. Резкие колебания курса валют, изменения в экономической обстановке тут же отразились на нашем бизнесе. Клиенты резали свои рекламные бюджеты, наши заработки стремительно падали. Сергей старался удержать руль нашей лодки, которая упорно поворачивалась носом вниз, ко дну. Я, со своим куда более стратегическим взглядом, понимала, что необходимо срочное и кардинальное решение, а не попытка отбивать те или иные последствия происходящего на рынке. А оно, решение это, всё не приходило и не приходило.
   К сожалению, со всеми этими событиями совпал и мой личный «срок работы батареек». Я чувствовала себя невероятно разбитой и унылой. События вокруг давили на меня, на мой мозг, заставляя безостановочно искать решения, выходы, придумывать антикризисные планы. Организм сопротивлялся, отделывался от мозга всевозможными болезнями, то и дело нападающей на меня бессонницей, после которой я не то что работать не могла – я едва ноги носила. Ощущение фатального полёта в пропасть все нарастало.
   Подкашивала наш бизнес еще и сильная наша закредитованность. Во второй половине 2013, когда все еще было ровно, радужно и складно, мы взяли два больших кредита. За счет первого мы выкупили в собственность офисное здание, где давно уже арендовало площади наше агентство. Второй кредит мы потратили на то, чтобы отремонтировать как следует старый офис, расположенный очень удачно в тихом центре, меблировали его, постаравшись сделать интерьер модным и достаточно шикарным. Оба кредита были валютными, и когда грянул кризис, мы оказались в захлопнувшейся ловушке: чтобы обслуживать кредиты, нужно было зарабатывать, а клиенты агентства, как это всегда и бывает в кризис, «резали косты», сокращая всё, что только можно, и в том числе – бюджеты на рекламу и маркетинг.
   Цифра наших долгов быстро достигла совершенно какой-то невыговариваемой цифры. Надо было что-то срочно предпринимать, тревожная красная кнопка горела и пульсировала у меня внутри практически постоянно. А путей выхода из сложившейся непростой ситуации так и не было видно, не придумывалось мне ничего
   Но и этого судьбе показалось мало.
   Как-то вечером в гости пришел Руслан. Что удивительно – один, без Кристины, обычно в свободное от работы время они перемещались исключительно парой, как попугаи-неразлучники. Я даже забеспокоилась сначала, уж не добавится ко всем нашим трудностям еще и кризис в его семье. Оказалось, дело совсем не в этом.
   – Мам, пап, нужно поговорить.
   – Рус, только умоляю: без твоих длинных преамбул. Я совсем плоха последнее время, пожалей мать-старушку, не тяни, – взмолилась сразу я.
   – Ой, мам, начинается это твое кокетство! Какая ты старушка-то?
   – Рус, не паузи! – поддержал меня отец. – Со старушками позднее разберемся. Что случилось то?
   – Я выиграл американскую грин-карту.
   Говорила же я Сергею, за фигом каменные полы на кухне, чай, не в замке живем: уроненная мною от неожиданности кружка с чаем рассыпалась в мелкие дребезги, горячий чай обжег мне ногу. Я подпрыгнула, зашипела, затрясла ногой.
   – Эмм, – протянул изумленно Сергей, не обращая внимания на мои пляски. – Что, прям сегодня выиграл?
   – Да нет, весной еще.
   – Так на дворе, вроде, осень. Долго готовил для нас сюрприз?
   – Нет, не в сюрпризе дело. Я думал, буду ли я этой возможностью пользоваться.
   – Как интересно, – боль у меня в ноге чуть успокоилась, и я смогла принять участие в разговоре. – То есть, подавал ты на получение карты, не понимая тебе это надо или нет?
   – Да я ж на спор это делал!
   – На спор?! – произнесли мы хором с Сергеем. Блин, вот так растишь, растишь ребёнка, знаешь про него все, каждую морщинку, каждую болячку, каждую волосиночку. И тут он вырастает и вдруг ты понимаешь, что перед тобой не просто взрослый человек, а вовсе незнакомый взрослый человек.
   – Давайте я тогда сначала начну.
   – Было бы неплохо, – судя по тону мужа, он испытывал ощущения, сходные с моими.
   – Помните Мишку? Кудрявый такой, пришел к нам в 9 классе и учился с нами до выпуска? Ну, вот. Мы с ним с год назад в одной компании пересеклись. Речь зашла о везении. Я сказал, что я везучий человек. И в картах, в смысле, в каких-то азартных начинаниях, и в любви. Что захочу, то у меня и срастается. Слово за слово, мы поспорили, не очень трезвые уже были. Мишка говорит: давай на спор, подавай со мной на гринку, на грин-карту, в смысле. Вот и проверим твою везучесть. Выиграешь – с меня бутылка виски коллекционного. Меня прям задело чего-то это за живое, что он в моих словах сомневается. Ну, и выпимши же еще были. Закусил я удила, все заполнил. Ну, не совсем сам, Мишка помогал, он же до меня анкету эту заполнял, лучше в этом разбирался.
   Я и забыл совсем про это, доступ ему отдал, чтобы он сам проверял, не собирался я тогда никуда переезжать, не планировал. А в мае Мишка мне звонит и говорит: ну, братан, куда тебе бутылку подвозить? А я ж уже не помню, говорю, какую бутылку, за что? А он: ты ж выиграл грин-карту. Правду говорил, везучий. Я проиграл – ты выиграл, куда бутылку-то везти? Я растерялся очень. Всё думал, думал, надо ли оно мне. А вот теперь решил: надо. Да и Катька там, авось, поможет на старте. Может, это мой шанс и судьба. И она меня на мысль наводит не случайно. Вот.
   На кухне воцарилась тишина. Сергей, после пары минут тупления взглядом в столешницу, перевел взгляд на меня и стал ждать моей реакции. А она запаздывала. Я была совершенно растеряна. Мои мозги отказывались переваривать внезапную и ошеломительную новость. Видимо, история с внезапными Руслановыми планами превысила возможности моего бортового компьютера. Я молчала, никакие слова на ум не шли.
   Внезапно мне стало нехорошо. Зашумело в ушах, кровь прилила к лицу. Я потянулась за тонометром, проверить давление: на фоне событий последних месяцев я вдруг узнала, что оно у меня есть и может довольно серьёзно подпортить мне жизнь. Мужики мои всполошились. Руслан бросился меня обнимать и извиняться, Сергей – искать в аптечке лекарство. Как-то даже неудобно стало, мизансцена сильно смахивала на классическую манипуляцию из старого кино. Кое-как обстановка успокоилась. Я сказала сыну, что мне надо немного времени обдумать новость, он, конечно же, согласился, долго сокрушался, что выбрал неудачный момент для разговора, и мы договорились к выходным встретиться и поподробнее поговорить на эту тему.
   Я проснулась в эту же ночь под утро. Судя по абсолютной темноте за окном, скорее ночью, чем утром. Проснулась, невзирая на накопившуюся усталость, совершенно выспавшейся и отдохнувшей. С вечера на улице было холодно, и Сергей основательно раскочегарил домашний котёл. В спальне было жарко, во рту у меня пересохло, и, раз уж не спится, я решила сходить в кухню, взять себе что-нибудь попить.
   Сергей, видимо, и не ложился. Так и сидел там же, за столом, где я оставила его, уходя спать. Сидел и разгадывал кроссворд в какой-то рекламной газете, которые обычно пачками суют в почтовые ящики, и которые обычно так же, пачками, перекочёвывают в мусорное ведро. Услышав мои шаги, поднял голову, улыбнулся.
   – Чего не спишь?
   – Серёж, давай тоже уедем!
   – Куда?
   – К Катьке, в Америку.
   – Ты чего? С чего вдруг? От Руслана переопылилась?
   – Нет. Наверное, давно зрела, и вот созрела. Какая-то у меня прямо уверенность внутри, что так и надо сделать. Я не могу больше тут. В тревоге, в бесконечном преодолении трудностей, в повальной вовлеченности нас всех в геополитические вопросы «русского мира». Я хочу тихой мещанской жизни. Чтобы пришел с работы, а по телевизору сплошные «мыльные оперы», новости на отдельных каналах, которые можно и не включать. Борща съел и пошел с цветами в сад возиться.
   – Борща в Америке нет. Делать-то мы там чего будем?
   – Интересно, кто это мне может помешать варить в Америке борщ? Делать что там будем? Да то же самое, что и здесь! Только без вот этого вот погружения в экзистенциальные вопросы про добро и зло, «железный занавес» и что сказал Обама о взаимоотношениях с нашей страной. Я хочу просто жить. А не выживать, не бороться за жизнь.
   – Ир, мне кажется, ты перебарщиваешь. Что касается новостей – я тебе давно говорил, не рви душу, не порть здоровье, не смотри, не читай всего этого потока, тебя никто не обязывает. Про всё остальное…. Пословицу знаешь: «Хорошо там, где нас нет»?
   – Сереж, а ты не думал, что, может, в данном случае всё так и есть? Там нас нет. И там хорошо. Мы здесь, и нам плохо. А? Ну, хотя бы в виде исключения?
   – Ир, ты ж знаешь. Решишь ехать – поехали. Нам, голым, собраться – только пояс найти.
   – Ой, ну, не прибедняйся. Голый он. Сидит в огромной домине совладелец известного в регионе бизнеса и про «подпоясаться» рассуждает. Тут, даже если решим, пока все продадим, дела уладим – куча времени пройдет. А без денег ехать смысла нет, кому мы там нужны.
   Утром, когда мы с Сергеем уже садились в прогретую перед дорогой машину, он посмотрел на меня внимательно:
   – Ира, ты точно решила?
   – Ага. Помнишь мультик про Бабок Ёжек, Катька маленькая любила: «Бабки! По ступам!»? По ступам, Серёж!
   – Тогда давай больше не обсуждать ничего и не рассусоливать. Сейчас приедем, дела разбросаем и сядем, попланируем как и что делать будем, чтобы уехать.
   Я кивнула ему, занесла ногу в машину и остановилась на минуту.
   – Спасибо тебе, Серёж!
   – За что?
   – За преданность твою. За умение поддержать меня в любом, даже совершенно безумном, начинании. За то, что ты такая у меня стена и скала, на которую можно опереться, не раздумывая.
   – Поехали. А то сейчас расплачусь. Умеешь ты сказануть.
               * * *
   Следующие полгода я предпочла бы не вспоминать в деталях. Если это был и не ад, то чистилище – уж точно. Сергей от всего свалившегося находился в жесточайшем стрессе, но изо всех старался держаться, следствием чего стали два гипертонических криза, один за другим. В этот момент я чётко поняла, что мужик мой не тянет, и, если я не хочу остаться в ближайшее время вдовой, – мне нужно срочно уводить его с острия атаки, оставив заниматься лишь технической стороной тех бизнес-решений по аккуратной ликвидации нашего бизнеса, которые предлагались мною. Я крутилась как белка в колесе, пытаясь одновременно реструктурировать наш кредитный портфель, ликвидировать имущество, стараясь выручить за него как можно больше денег на переезд, одновременно пуская пыль в глаза оставшимся с нами клиентам, чтобы не дай Бог им не показалось, что у нас дела плохи. Хромая утка никому не нужна, только на бульон. Руслан помогал как мог, долгое время мы выносили с ним все трудности плечо к плечу, дневали и ночевали на работе. Но тут стала не выдерживать Кристина.
   В какой-то момент сын пришел ко мне с разговором.
   – Мам, нам бы поговорить.
   – Да, давай, я тебя слушаю. Что-то случилось?
   – Ну, как сказать…
   – Не томи. Не та у меня нынче нервная система. Не мотай мне нервы на кулак. Что такое?
   – Мам, я не могу больше уделять столько времени работе.
   – Ээ… В каком смысле? Что ты имеешь в виду?
   – Понимаешь… Ты только не обижайся, мам… Дома у меня сейчас очень трудно. В материальном плане мы сейчас стали жить тяжелее и хуже, ну, впрочем, как и вы с отцом, по сравнению с тем, как раньше было. Соответственно, и Кристинка уже не может себе позволить так жить, как привыкла. Плюс, я же с этой ликвидацией и реструктуризацией долгов дома почти вообще бывать перестал. А когда всё-таки прихожу, то падаю, едва успев помыться и что-то в рот закинуть. А она всё же молодая женщина, ей другое нужно. Ты еще к этому добавь мои хлопоты по оформлению отъезда в США. Она, считай, как одна сейчас, я практически не в счёт.
   – Погоди, Руслан. Неужели она не понимает, что всё, что мы сейчас с тобой делаем – мы делаем для семьи в целом, и для нее в частности?
   – Мам, ну, ты Кристину знаешь. Ну, не Софья Ковалевская она ни разу. Она чувствует всю эту нервозность, которую я домой приношу. С другой стороны, а куда мне её ещё приносить? Меня целыми днями нет дома, подчас включая и выходные. Я только на ночь домой прихожу, и то, если у нас с тобой выезды в область, то и ночую не дома. Ей плохо, одиноко, она депрессует. У нас очень испортились отношения. К тому же, это все усугубляется тем, что выехать в США я могу только один, потом будем думать, как её вывезти. У нас дома скандал за скандалом. Я сначала злюсь, а потом мне её жалко становится.
   – Ей плохо?! Руслан, ты вообще в себе?!
   – Мам, не начинай. Да, я в курсе, что она тебе не нравится и ты против Кристины настроена, всегда была и есть сейчас. И я понимаю, что всё, что я тебе сейчас рассказываю, симпатию твою к ней не увеличит. Но я её люблю. Именно её, со всеми ее недостатками. И я не могу её потерять. Особенно сейчас.
   – Рус, я всё смотрю и отгадать пытаюсь: что именно и на каком этапе мы не додали тебе, что тебя потянуло к ней, замкнуло так на кукле этой? Ну, ладно. Красотка, молодая, фигура. Но не круглые же сутки ты с ней в койке кувыркаешься. Вы же куда-то с ней ходите, общаетесь. Она же пробка, Рус! И, как теперь выясняется, эгоистичная пробка. Как ты её друзьям-то показываешь, тебе не стыдно? Она ведь тебя бросит как только сложности на пути у вас появятся.
   – Ну, с частью друзей мне из-за этого пришлось расстаться. Они не поняли и не приняли Кристину. Но, значит, это и не дружба была, раз люди не уважают мой выбор. Ты не понимаешь, как и они: она добрая, светлая, наивная. И в отсутствии у неё образованности, интеллекта глубокого есть свои положительные стороны: она простая очень. Не такая, как многие девушки моего круга: с понтами, заморочками, интригами и комплексами. Мне с ней легко, удобно, приятно. Она умеет меня любить и любит.  И мне это очень приятно. Всё, мне достаточно.
   Можешь считать меня нетребовательным и непритязательным. Но вот какой есть. И давай заканчивать этот разговор. Я не хочу конфликтовать с тобой, ссориться. Тебе и так сейчас тяжело, я понимаю. Давай разговоры про Кристину оставим на потом, когда мы оба будем спокойнее. Я просто хотел предупредить тебя, что, при всем уважении к вашему с отцом бизнесу, я не готов его спасать ценой своей личной жизни. Прошу меня понять и простить. Реальная моя жизнь мне важнее. Можешь за это меня выкинуть из завещания.
   Спасибо тебе и папе, я не пропаду даже если от этого агентства камня на камне не останется. Без работы не останусь, вы мне правильный старт в жизни дали. Помогать тебе буду, конечно. Но в этой вот гонке безумной последних двух месяцев я больше не участвую. Я и занимался то этим агентством просто так, потому что дела другого у меня не было, а без дела мне скучно, да и вместе быть, с семьей, привык. Ладно, всё, я пойду, мам. Сегодня Кристине нужно к врачу, я пообещал пойти с ней и ее поддержать.
   Дверь хлопнула, я осталась одна.
   Вот это поворот. Муж не может тянуть наш день сегодняшний, сын – не хочет. Я одна с этой телегой посреди дороги. И не бросишь уже, и не сбежишь. Придется одной. Как же голова-то болит… Римма, врач мой любимый, говорит, что это головные боли напряжения, и что от них не таблетки надо жрать, а высыпаться и не нервничать так. Звучит как пожелание взлететь или спеть пару арий вместо Монтсеррат Кабалье, пока у оперной дивы ёлки. Плюнуть на всё тоже не вариант – других источников финансовых у нас нет. Поэтому будем изображать из себя гертруду – героиню труда, пока хватит сил.
   Мальчики мои, мальчики, как же так-то…
* *
   То, что Кристину придется оставить в России, по крайней мере, пока, Руслан понял еще в самом начале нашей эпопеи с эмиграцией. Они не были женаты и начинать жениться прямо сейчас было бы уже подозрительно, как нам подтвердили все те визовые консультанты, которых мы смогли найти, помогая ему подготовиться к собеседованию в посольстве. Да и Кристина, плотно оставаясь в образе отечественной Барби, категорически отказывалась выходить замуж «на скорую руку», без лимузинов, фейерверков, фаты и платья в стразах. Меня она иногда злила, иногда смешила, иногда даже подбадривала: если человек говорит «поженимся потом, попозже, когда хотя бы тыщ сто баксов сможем на это потратить», то он, этот человек, верит, что вскоре эти времена настанут, правильно ведь? Мне самой этой веры местами очень не хватало. А тут такая нежданная-негаданная поддержка.
   В конце концов, мы пришли к следующему плану действий. Мы уезжаем, Руслан, видимо, раньше, мы с Сергеем – несколько попозже. Кристина тем временем переезжает в наш дом и будет присматривать за ним. Я суеверно побоялась продавать  дом сразу, хотя знакомая риэлторша предлагала неплохого покупателя на нашу недвижимость прямо сейчас. Договорились, что вернёмся к этой теме через полгода. Срок этот обозначился постепенно, в ходе ликвидации всех наших бизнес-активов, раньше никак не получалось. Определенная сумма – маленькая для жизни всей семьи в Штатах, но очень приличная по российским меркам, – была уже на руках. Соответственно, теперь осталось дождаться только документов, подтверждающих наше право въехать в Штаты.
    План был такой: когда все остальные сделки будут подведены к финалу, то Кристина, под чутким руководством нашей главбухши Тамары, одновременно ее матери, по доверенности подписывает все необходимые документы, деньги переводятся нам. Далее начинаем думать, как перевезти к себе и нашу будущую невестку. Сергей, правда, очень сильно протестовал против идеи оставить нашим «деловым представителем» Кристину, предлагая задержаться в России ещё, на период, необходимый для самостоятельной ликвидации всех дел.
     Но меня этот план совсем не устраивал: во-первых, у меня были основания ожидать, что наши документы на выезд будут готовы гораздо раньше и просрочить их может быть опасно.
   Во-вторых, никаких других дел, кроме как поставить подпись, от неё никто не ждет. Мы будем рулить всем онлайн из Штатов, плюс в России нас будет подстраховывать Тамара, кандидатура которой казалась мне совершенно надежной. План виделся мне вполне стройным и жизнеспособным. Тамара, которая рука об руку отстояла с нами весь этот сложный период, вообще сказала, что я поразила ее своим финансовым и стратегическим менеджментом в этот период. Она, дескать, была уверена, что ничего из этой затеи не получится и дай бог, чтобы мы из долгов выпутались, а не то чтобы заработать на ликвидации и увезти что-то с собой, в Штаты получилось. Было, конечно, приятно, но я её подозревала всё-таки в некоторой лести и женской солидарности.
  Оставить в России пришлось и нашего пса, Грицая. Сначала я и слышать ничего об этом не хотела и настаивала на том, что мы должны обязательно забрать его с собой. Полезла в интернет, нашла тематические группы, по перевозу собак из одной страны в другую.
    Довольно быстро стало понятно, что задумала я трудно исполнимое дело. Авиакомпания-перевозчик и таможенное, ветеринарное законодательство страны назначения предъявляли столько требований к перевозке собак, особенно взрослых и крупных, и за такие бешеные деньги, что идея о перевозке в США Грицая меня довольно быстро попустила. К тому же, пока всё вырисовывалось так, что жить нам первое время предстояло у Кати с Виктором, и сваливаться к ним на голову мало того, что самим, так ещё и с огромной собакой, как-то не годилось совсем.
    Логичным образом на повестке дня встал следующий вопрос: а куда же тогда девать кобеля? Я посуетилась немного, напряглась сама и напрягла знакомых. Постепенно вырисовались два варианта – заводчик, женщина у которой мы покупали Грицая щенком, и вневедомственная охрана. Мне предстояло сделать довольно трудный, но, по возможности, оптимальный выбор.
   Конечно, куда лучше было бы вернуть Грицая заводчику. Но в этом варианте оказалось слишком много «но». Во-первых, было очень трудно сложить этот вариант технически. Когда мы брали Грицая, то использовали удобную подвернувшуюся возможность: заводчица, Анна Григорьевна, женщина сильно пожилая, ехала в Новосибирск на выставку со своими собаками, прихватив нам заодно и маленького Грицая. А теперь мне предстояло придумать, как отправить почти 70-тидесяти килограммовую собаку в Уяр, небольшой городок Красноярского края, примерно за 1000 км от нас.
     Альтернативой передать Грицая заводчику было продать его во вневедомственную охрану на железнодорожном транспорте, здесь же, в Новосибирске. Этот вариант как-то совсем не грел мне душу, хотя и, в отличие от варианта с заводчиком, предполагал бесхлопотное получение даже некоторых денег за собаку. Не нравилось мне то, что нашего холёного пса, живущего в персональном теплом вольере и употребляющего в пищу либо корм супер-премиум класса, либо отличное парное мясо от знакомого фермера, должны были поселить в будке, кормить каким-то хрючевом – иначе назвать еду, где мясом служили обрезки куриной кожи, а все остальное – самые дешевые виды круп, типа сечки и «артека», я не могла.
   Визит в эту часть оставил у меня совершенно тягостные впечатления. Работа нашего Грицая в этой части должна была заключаться в том, что по 12 часов каждый день, в любую погоду и время года, он должен был быть привязан на цепи на определенном блок-посте и охранять вверенное ему имущество. Я прошлась по территории и у меня сердце сжалось от вида работающих там собак, грязных, с сорванными голосами, с обезумевшими от злобы и жесткой фиксации на одном месте глазами.
    К сожалению, с заводчиком так ничего и не получилось. Сама Анна Григорьевна приехать за Грицаем не могла, не позволяли ни возраст, ни состояние здоровья. Оказии в те места мне найти тоже не удалось. Возможности же самой потратить на поездку около полутора суток, это если с отдыхом, не было. Не до собаки нам сейчас было, дел было выше крыши, и все они требовали нашей полной вовлеченности.
    Я пыталась обсудить эту проблему с семьёй, но разговор этот сразу пошёл наперекосяк. Изначально, конечно, я сама виновата в этом, но и домашние мои могли бы быть ко мне поснисходительнее. Вернее, не вообще все домашние, а сын, Руслан, – Сергей на тот момент был в Москве, улаживал ряд вопросов с тамошними клиентами агентства.
   В тот день я с утра ещё маялась головой, хоть и приняла таблетку, но ватное, разобранное какое-то состояние меня так и не оставляло. С сыном я завела разговор про собаку уже вечером, в офисе, когда практически все ушли по домам, кроме нас с ним и Тамары Никитичны.
   – Руслан, я тобой посоветоваться хотела. Нам Грицая тоже придется оставить здесь, и этот вопрос надо как-то правильно решить.
   – Я про «тоже» не понял, – изумленно вскинул на меня взгляд Руслан. – Ты что имеешь в виду?
    – Ну, Кристину мы же тоже здесь оставляем пока, не берем с собой, – попыталась объяснить сыну свою речевую конструкцию я.
    Руслан мгновенно вспыхнул, как спичка:
   – Мам, ну ты хоть бы скрывала как-то своё отношение к Кристине. Ставишь ее на один уровень с собакой!
    Мне стало неловко:
    – Не обижайся. Я не хотела. Как-то оно само так неловко сказалось, помимо моей воли.
    – Ладно, мам. Хотя это тот случай, когда оговорка очень показательна, – продолжил обижаться Руслан. – Я пойду, мне пора. С Грицаем реши, пожалуйста, как-нибудь без меня!
    Он так быстро ушёл, что я не успела ничего ему сказать. Я вышла из кабинета за ним, за дверями в коридоре увидела Тамару. Интересно, слышала она наш разговор или нет?
     – Что-то случилось, Ирина Владимировна?
     Лицо у нее было достаточное безмятежное, тон ровный, никакой обиды в голосе. Значит, не слышала.
      – Да нет, Тамара Никитична, ничего. Просто забыла, что еще кое-что хотела с Русланом обсудить, а он уже убежал. Наберу его по телефону, если что.
    Расставание с Грицаем получилось очень тягостным. Утром назначенного дня за ним приехали кинологи из части, на зеленом старом уазике-«буханке». Увидев чужаков, Грицай стал исправно отрабатывать свою функцию охранника. Я предложила помочь кинологам с тем, чтобы поймать и погрузить Грицая в машину. Но старший из них, худющий сутулый мужик без двух передних зубов и с неприятным, злобным выражением лица, от моей помощи отказался.
   – Нет, хозяйка, мы должны всё сделать сами, чтоб кобель твой сразу понял кто тут хозяин и какой у него номер. Отойдите, не мешайте.
   Я было вздёрнулась спорить, но осадила себя. И правда ведь, имущество уже не моё: деньги за Грицая получены, договор подписан.
    Картина поимки и отлова Грицая оказалась очень тяжелой. Три мужика какими-то специальными рогатинами сначала загнали его в угол, между забором и вольером, а затем накинули ему на шею металлическую петлю на длинной ручке. Грицай ревел и бился как пойманный лев, пытаясь освободиться и раскидать, наказать своих обидчиков. Но у них опыта в таких делах было явно больше.
    Они какое-то время посуетились вокруг него, потом расступились и я увидела, как они тащат собаку к воротам, растянув его в разные стороны, чтобы он ни до кого не дотянулся. В какой-то момент кобелю удалось остановиться, замедлить ход. Он поднял глаза на кухонное окно, где в тот момент стояла и смотрела на всё происходящее я. Наши глаза встретились. Сердце у меня кольнуло, перед глазами пронеслись безмятежные и умильные картинки его детства: вот он маленький щенок и Руслан играет с ним в мяч во дворе, вот он нескладный длинноногий подросток, сопровождает меня на прогулке по соседнему с поселком сосновому бору...
    В этот момент Грицай, наверное, всё понял. Он прекратил сопротивление, сел и завыл, задрав голову вверх. Мужики воспользовались случаем, быстро дотащили его до машины и закинули в кузов. Машина завелась и уехала.
       Катерина звонила нам в этот период часто, звала, рассказывала как готовится к нашему приезду. В этот же период они с Виктором продали свою квартиру и, взяв банковскую ипотечную ссуду, приобрели частный дом в Трентоне, городе, составлявшем часть так называемого «Большого Нью-Йорка». Компания, где работал Виктор, шла в ногу с современными методиками менеджмента и перевела часть своих сотрудников на работу по удалёнке, по крайней мере, на несколько дней в неделю. Так что зять мог уже себе позволить не жить постоянно в душном и шумном городе, а переехать в более тихое место, застроенное респектабельными частными домами.
   Пока мы болтали по скайпу с Катей, она показывала, как любовно обживает свое новое гнездо: приличных размеров гостиная-столовая и кухня на первом этаже, две спальни – на втором. Одну из них молодые уже обставили, вторая предназначалась под гостевую комнату, с возможностью потом когда-нибудь, переделать ее под детскую комнату. Значит, всё-таки есть у них планы на детей, слава Богу, подумала, но не сказала вслух я. К дому полагался еще гараж на 2 машины, с мастерской, и небольшой двор.
   Не такой простор, как у нас, в Новосибирске, где территория вмещала и просторную лужайку, с зонами для барбекью, беседкой и маленьким искусственным прудом, сад соток на 15, с фруктовыми деревьями, и большой дом с площадью под 200 с лишним квадратом. У них же, судя по Катиным видео, общая площадь участка составляла примерно соток 6, не больше, вместе с домом, сам дом выглядел хоть и очень красивым, но маленьким, прямо кукольным. Но там ведь и цены на недвижимость другие, и налоги, да и работает один лишь Виктор – так что им на первое время достаточно. Надо же с чего-то начинать.
   Я планировала через какое-то время встать на ноги в Штатах, обзавестись каким-то своим делом.  Уже не смогу быть наемным работником, наверное. Каким именно делом – это мне пока представлялось очень туманным, но я решила отложить эти мысли на потом.
   По старой советской привычке, финансовые дела я по телефону с дочерью не обсуждала. Да и не с Катей их, в общем-то, обсуждать, она же у нас птичка Божия. Об обстоятельствах нашей нынешней жизни она, разумеется, знала, но без тяжелых деталей и лишних подробностей.
   Как мы не старались, в итоге вырученных на этом этапе денег хватало только на билеты и скромное проживание в США на период примерно в полгода, как я и предполагала. Осведомившись с помощью Кати по поводу цен на аренду жилья, я поняла, что вот её-то мы точно не потянем до полной ликвидации нашего российского имущества. Каждый раз, ведя с дочерью переговоры через океан, я порывалась ей это сказать и попросить ее потерпеть нас немного у себя, дать приют не только на пару дней после приезда, но и на более долгий срок. И каждый раз меня что-то останавливало. То ли стеснение от того, что мы внезапно оказались в такой непростой ситуации. Ведь дочь давно уже привыкла видеть нас с отцом на коне, состоятельными и уверенными в себе, не нуждающимися в опеке и жалости. То ли я все же надеялась до последнего на то, что случится чудо и мы как-нибудь выпутаемся, выкрутимся, денег у нас будет достаточно, и можно будет обойтись без присаживания на голову дочери с мужем.
   Но чуда не случилось, и мы не выкрутились.
    * * *
   Где были мои мозги, когда я так безоглядно кинулась в этот роман? Или это ощущение последнего и уходящего шанса так подстегивает либидо? Или же это всё потому, что Север был моей первой любовью, и моя душа кинулась к нему, пытаясь все вернуть и переиграть, вернуться на ту развилку в нашем общем прошлом? Я давлю в себе унижение, самое тяжелое женское унижение – прошедшей молодостью. Зачем он рассказал мне, что не просто бросает меня, а бросает ради другой, молодой, способной ещё родить ему ребенка? Ведь он говорил мне, что во мне – его душа, его жизнь, его удача, и он страшно боится потерять меня. Врал, получается? Как глупо задаваться такими вопросами в моем возрасте. В моем бальзаковском возрасте так верить мужику – признак не доверчивости, а старческого разжижения мозгов. Будь ты проклят, Север, будь ты проклят…
* * *
   В нью-йоркский аэропорт им. Джона Кеннеди рейс «Люфтганзы» привез нас ранним утром. Пройдя таможню, забрав багаж, мы вышли в зал к встречающим и оказались в объятиях визжавшей от радости дочери и гостеприимно улыбающегося зятя. Уступив первую очередь Кате и Вику, обнял нас и Руслан: мы все же не смогли подогнать наши графики один к другому, и если Руслан поселился в Штатах еще в июне, то наши дела тянулись аж до сентября.
   Всей воссоединившейся семьей мы спустились на парковку, погрузились во взятый Виктором на прокат минивэн и поехали к ним домой. Хороший нам все-таки зять достался. И Катьку любит и содержит в холе и неге, и к нам отлично относится. Вон, пригрели Руслана у себя без лишних разговоров. Он, конечно, взрослый мальчик и ухода за собой не требует, но на хрена бы им сдался чужой мужик, уже взрослый, в доме? А тут без всяких разговоров, когда Руслан уже с билетами на руках был: «Мам, мы все понимаем, с деньгами у вас все пока не айс, пусть Рус у нас поживет. А там вы приедете, вот мы и разберемся тогда!». Прямо до слез нас расстрогали, честное слово!
   За окном мелькали красивые нью-йоркские пейзажи ранней осени, Катя от радости всю дорогу тараторила, что было для нее совершенно нехарактерно, то и дело перебивая саму себя, чтобы показать нам ту или иную достопримечательность, мелькающую за окном автомобиля.
   «А вон, смотрите, Центральный вокзал, между прочим, самый большой вокзал в мире!». «А вон, видите, сверху башня с подсветкой торчит? Это знаменитый Эмпайр-Стейт-Билдинг!», и все в таком духе. Чувства я тогда испытывала совершенно эйфорические, наконец-то вся семья была вместе!
   Наконец, мы приехали к ребятам домой. Катерина расстаралась и приготовила совершенно необыкновенный ужин с русско-американским колоритом, где фаршированная запеченная индейка соседствовала с блинами, а стейки – с салатом «оливье». Были и прекрасные американские вина. Сроду не думала, что американцы умеют делать их так здорово! Оказывается, калифорнийские вина ничуть не хуже наших крымских! И даже бутылку «Столичной» к нашему приезду ребята купили. Я была очень тронута тем, как они подготовились к нашей встрече, как старались нам угодить.
   Наконец, с едой было покончено, и мы перешли в сад. Было очень тепло, совершенно не по-осеннему, в воздухе пахло костром и жареным мясом – где-то кто-то, в соседних дворах, готовил традиционное американское барбекью. Мы сели на веранде, Катя вынесла нам кофе с ликером и яблочным паем («простите, это уже пришлось купить в ближайшей кондитерской – не подрассчитала время, а так, мам, испекла бы твою любимую шарлотку с яблоками и корицей», трогательный мой ребенок!) и, наконец, перестала суетиться, села в кресло рядом с мужем.
   Я переглядывалась с Сергеем – пора было поговорить уже о нашей жизни и планах. Муж явно стеснялся, ему было не по себе. Отводил взгляд, старательно поддерживал все темы для разговоров, которые вносил Виктор – лишь бы отсрочить неприятный момент. Эх, Сережа, и здесь мне солировать…
   Наконец, Виктор перешел к разговору о нашей американской жизни, о планах на ближайшее будущее.
   – Ирина Владимировна, Сергей Александрович! Может, вы устали, спать хотите? Такой длинный перелет, тяжелый. Я предлагаю вам сегодня заночевать у нас, вам мы с Катей подготовили кровать в гостевой комнате, Руслан может лечь в гостиной. А завтра с утра поедем к моему агенту по недвижимости. Я загодя попросил его подобрать для вас несколько не слишком дорогих вариантов домов, недалеко отсюда. После своего роскошного новосибирского дома вы наверняка не захотите жить в квартире. Посмотрим, может что-то из найденного вам понравится.
   Катя засмеялась, тихим мелодичным колокольчиком в наступающих сумерках:
  – Все-таки, Витя, как ты не упираешься, а ты русский. Ибо американец бы в жизни вот этого всего бы не предложил, а отвез бы гостей в ближайший мотель. Для полноты картины осталось только достать раскладушку из кладовки и надувной матрас из гаража.
   Виктор возразил, они шутливо заспорили, пересыпая свою речь английскими словечками, которые я не понимала. Пора было нырять в неприятное.
   – Ребят, я хотела бы поговорить с вами как раз на эту тему.
   Сергей резко встал с кресла, сунул руки в карманы, отошел к кашпо, подвешенному на веранде, что-то такое с него красивое, пышно цветущее свисало. Сколько не жили мы в частном доме, а садоводом я так и не стала.
   – Да, мам, слушаю, – улыбающаяся Катя смотрела вопросительно на меня, подливая мне минералки в высокий бокал.
   – Дело в том, что денег на съем жилья у нас нет. Пока нет. Их у нас вообще пока очень мало. Денег, в смысле. Впритык на полгода. Потом должна закончиться ликвидация наших активов, и деньги будут. С вашего позволения, мы поживем у вас. Мы с отцом можем спать на диване, в гостиной. Руслана определим в гостевую. На кого нам тут опереться, если не на вас, дети.
   На концовке этой фразы голос у меня предательски дрогнул. Катя без отрыва смотрела мне в глаза. Бокал был давно уже наполнен и газировка, булькая, текла по непромокаемой скатерти в оттиснутых клубничках к краю стола, но дочь этого будто не замечала. Немая сцена воцарилась на веранде, почище какой-нибудь МХАТовской. Сергей со страдальческим лицом выглядывал из-за кашпо. Руслан стиснул коленями ладони так, что побелели лунки ногтей. Катина улыбка превратилась в судорогу на лице, она умоляюще смотрела на мужа, а вода все текла и текла в переполненный бокал. Виктор застыл с выпученными глазами и открытым ртом…
   Наконец, вода добралась до края стола и устремилась на брюки зятя, мгновенно вымочив ему пространство между ног. Он с шипением вскочил и начал стряхивать воду на пол. По веранде пронесся вздох облегчения, все участники немой сцены вспомнили как дышать и отмерли.
   Видно было, что Витя специально слишком долго обихаживал свои брюки – явно собирался с мыслями.
   – Ирина Владимировна, вообще, у нас так не принято. Здесь, в Америке, так не живут, это не московская коммуналка.
   – Витенька, сынок, а что ты предлагаешь? Нам некуда деваться, аренду жилья мы сейчас не потянем. Вы же с Катей, когда к нам приезжали, тоже у нас останавливались, мы вас в гостиницу не гнали.
  – Но мы не жили у вас полгода. Два визита, один на три дня, второй, если мне память не изменяет, длился 5 дней. Согласитесь, есть разница.
   – Да, Витюш. Разница есть. Она есть, а денег – нет.
   – Послушайте, это какие-то шантаж и манипуляция, я не ожидал от вас. Вы же знали, выезжая, что у вас нет денег. Почему не отложили отъезд? Почему не предупредили нас заранее?
   – Мы брали недорогие невозвратные билеты и сильно заранее. Плюс мы боялись просрочить визу. Ну, и не могу я на такие темы разговаривать по телефону или по скайпу. Я ответила на все твои вопросы?
     Было видно, что Витя взбешен и обескуражен одновременно. Я предвидела, что разговор на эту тему будет непростым, но не ожидала что настолько.
     Виктор замолчал, ушел в дом. Катя кинулась за ним. На веранде по-прежнему царило молчание. Катя вернулась к нам, принесла с кухни какие-то разноцветные салфетки и собирала разлитую кругом минералку. Буквально через десять минут зять появился на веранде со спортивной сумкой через плечо.
   – Отдыхайте, мне нужно уехать. Завтра рано утром у меня встреча на Манхеттене. Поеду в город, переночую там, хотелось бы выспаться получше. До встречи!
   Тон, выражение лица, скорость исчезновения – все это не оставляло сомнений в том, что Виктор взбешен и держится из последних сил. Через минуту из-за угла дома послышался звук заведенной машины, открылись и закрылись автоматические ворота, и снова воцарилась тишина.
   – Мам, ну, как бы и вправду… Тут так не принято. Но мне вас так жаль. И Витю жаль. Он совсем американец. Хотя и русский. Для него такое дико. Для него и Руслан в доме был чересчур, а тут вы ещё. Но я вас понимаю, куда вам деваться. Да и люблю я жить большой семьей, рада, что вы приехали. Поживём сколько-нибудь вместе, как в детстве. С Витей вот только… Его мне тоже очень жаль. Он сильно расстроен. Я к нему подошла, обнять там, поцеловать на дорогу, а он меня оттолкнул, и чуть вон не бегом убежал от нас… Может, побудет в городе, как-то успокоится.
   Сергей сидел на ступеньках дома и слегка, как будто медитативно, покачивался. Потом повернулся ко мне:
   – Я тебе говорил, давай не спешить? Говорил? Говорил, что давай дождемся денег хотя бы в таком количестве, чтобы не садиться на старости лет дочери на шею? Куда ты ломилась как скаженная, а?!
   – Ты слепой? В стране черт знает что творится! Может, там завтра границы закроют и ты будешь сидеть со своими деньгами в зубах, которые послезавтра превратятся в фантики.
   – О, боже… Ира, я тебе говорил – не сиди столько времени в интернете, не сиди столько времени в социальных сетях. Чего и куда закроют-то? Кому ты нужна? Я вообще, если хочешь знать, был против отъезда. Чего ты сама себя и всех вокруг пугаешь, нагнетаешь глупости всякие?
   Тут очнулся Руслан.
   – Против отъезда он был… Чего молчал то тогда, раз против? Молчал и делал всё, что она говорит! Вот и наделал. Сели Катьке на шею всем кагалом. И Кристинка там одна. Вы бы меня хоть заранее бы предупредили о таких раскладах, это просто как гром среди ясного неба.
   Катя расплакалась. Сидела, молча утирала катящиеся по щекам слезы, совсем как в детстве. Меж тем, разговор наш шел уже на повышенных тонах.
   Я не выдержала:
   – Послушайте, а ну заканчивайте это нытьё и стон! Ахренели вообще. Успокойтесь. Все нормально. Виктор ошарашен, это понятно. Завтра спокойно поговорим, когда он вернется. Что-нибудь придумаем, договоримся.
   В этот момент цветущие кусты чего-то зеленого и плотного, растущего у забора, ну, как забора – маленького штакетника с завитушками, отгораживающего участок ребят от соседей, раздвинулись и там показалась седая голова с аккуратными буклями:
   – Kate, darling, what’s happened? Do you need any help? (Кейт, дорогая, что случилось? Нужна какая-то помощь?)
   Катька подорвалась со стула с явным испугом:
   – No, Mrs Cornwell, I’m fine, thanks! So sorry to trouble you (нет, миссис Корнуел, у меня все в порядке, спасибо! Извините, что побеспокоили)
   Голова посмотрела на нас, явно запоминая приметы для возможного полицейского протокола, и бесшумно скрылась в зеленых зарослях.
   – Кать, чего это она? – изумленно спросил муж.
   – Чего, чего… Раскричались мы. Тут такое не принято. Она решила, что у нас проблемы и пора вызывать полицию.
   – Да ничего мы не кричали. Ну, просто разговаривали чуть громче обычного. Но не ругались же, что такого-то?
   – Пап, здесь так не принято. Да и расстояние тут… Это тебе не твой новосибирский дом с участком как поле для мини-футбола. Вот оно её крыльцо, в нескольких метрах отсюда. Тут все друг у друга во дворах уши греют и все всё друг про друга знают. Поверь мне, пара дней вашего проживания тут – и они стукнут в полицию. Приедут копы из участка знакомиться с вами, что да как, документы проверять. Мы тут и так, со своим русским языком и регулярными вечеринками, в этом квартале пенсов, как прыщ на одном месте. Они только и ждут случая на нас нажаловаться в полицию.
   Руслан курил, слушал сестру, чуть прищурясь:
   – Вы тоже скоро поймете куда попали, чудо что за страна, чудо что за люди!
   Катька вздернула подбородок, как детстве, когда брат с сестрой ссорились:
   – Отличная страна! И курить тут не надо, дым беспокоит соседей, здесь так не принято. Хочешь курить – иди вниз, в подвале мастерская, включай вытяжку и кури.
   Руслан рывком вскочил с дивана, затушил сигарету.
   – Пойду я по району погуляю. Это можно, не воспрещено? Никакой закон я этим не нарушу?
   Сунул руки в джинсы, хлопнул калиткой и ушел.
   Катя села ко мне поближе, обняла меня.
   – Ну, мамулечка, ну, пожалуйста! Не расстраивайся. Все как-нибудь уладится. Витя хороший, он просто растерялся. Эта новость, что вы жить у нас будете, да еще так долго, она его напугала, он к такому не привык. Он и Руслана-то с трудом выдерживал. Я поговорю с ним завтра, как-нибудь все образуется.
  На Сергея было жалко смотреть. Он сидел, свесив голову, такой униженный и подавленный, что моим глазам было больно. Еще бы, не привык оказываться в положении бедного родственника и приживала. Многие годы нашей достаточно состоятельной жизни приучили его как раз к обратному, оказывать покровительство более бедным и слабым. А тут такой поворот с ног на голову.
   Я вдруг разозлилась. Расстроен он, подавлен, ишь! Помог бы мне с ликвидацией бизнеса, с продажей имущества – может, и не оказались бы мы все в таком положении. Я ж одна всё на себе вытянула, как смогла! У одного девушка одиночеством страдает, второй оказался не стрессоустойчив, то голова, то жопа, то сердце. Всё на меня взвалили, а теперь недовольны! Хоть бы спасибо кто сказал, что я их на своем горбу сюда привезла! Эх, мужики…
   В тот вечер Виктор так и не вернулся. Я расценила это как временную вспышку раздражения, как желание надавить на Катю, перетянуть ее на свою сторону. Не хотелось думать, что это начало серьезного конфликта между ними. Конфликта из-за нас.
   Потекли дни, невротичные и вялые одновременно, полные вопросов о смысле жизни вообще и о завтрашнем дне в частности. Руслану было легче, он сразу после своего приезда записался на курсы английского для эмигрантов, посещая которые наш коммуникабельный сын обзавелся некоторым интернационалом из приятелей: кореец, араб, два латиноса и венгр. Так что целыми днями он либо пропадал на занятиях, либо тусил с новыми друзьями где-то в Нью-Йорке. Я обратила внимание, что у меня деньги он брать перестал. На мой вопрос по этому поводу отбрыкнулся невнятным «С пацанами почуть подрабатываем». Оставалось надеяться, что это «почуть» никак не связано с криминалом.
   Сами же мы будто впали в какую-то апатию. Видимо, сказывалась накопившаяся перед отъездом усталость. Я записалась на курсы английского, но дело изучения нового языка двигалось у меня с большим скрипом, хотя, как и все советские люди, язык я учила в школе и в институте. Постепенно посещения языковой школы сошли на нет. Я решила, что буду заниматься языком самостоятельно, больше смотреть американское ТВ, стараться чаще выбираться в город и общаться с людьми, благо, американцы ужасно коммуникабельны.
  Сергея же на изучение языка я уговорить не смогла. Со словами «старого кобеля новым трюкам не обучишь» он категорически отказался заниматься английским. Целыми днями он либо смотрел русские каналы по ТВ в гостиной, которая стала нашей комнатой, либо строгал что-то в гараже. Он все больше молчал, сильно похудел, так как почти не ел ничего. Разговорить его было невозможно. Да и трудно мне это было, я сразу злиться начинала и орать. Лучше не лезть, я и не лезла.
   Дни тянулись один за другим, налипая один на другой. В голове у меня постоянно варились всякие вопросы о прошлом, о текущей нашей жизни. Иногда я так задумывалась, что несколько дней пролетали незамеченными, и я с испугом видела на календаре четверг, в то время как мне казалось, что вчера был только понедельник.
   Я понимала, что надо постепенно обустраивать нашу жизнь в Америке, цель была очевидна и неизбежна. Но мой мозг отказывался работать, раскладывать цель на более мелкие и конкретные задачи, выстраивать пути ее достижения. Мне было стыдно от моего безделья и апатии, но ничего поделать с этим я не могла. Готовка была полностью на Кате, так что я взяла на себя уборку и могла драить полы хоть каждый день. Не знала раньше как это отвлекает от тяжелых мыслей. Ну, и ощущение собственной полезности, какой никакой, тоже приносит.
   Интересно, что в Америке раковины для мытья посуды всегда устроены у окна, в отличии от российской планировки кухонь. Так было и у Кати, так было и в фильмах про американскую жизнь, которые я пристрастилась смотреть, оправдывая это необходимостью аудировать чужой язык. Разумеется, на кухне была и посудомоечная машина. Но я наотрез отказывалась ею пользоваться, набирала гору посуды после еды и шла ее мыть вручную. Вода шумела, гора чистой посуды росла, за окном по кусту скакала какая-то птичка. Меня почему-то очень смешила мысль, что эта птичка – американка. Наверное, даже, урожденная. Как бы узнать, понимает ли она по-русски, как воробьи у нашего Макдональдса, прекрасно коммуницирующие с обедающими на открытой веранде и почти выхватывающие куски из рук?  Или ей надо предлагать еду только на английском языке? Я так привыкла к крохе, что, когда мы ездили с Катей в Wall-Mart за покупками на неделю, я покупала ей корм для попугаев, и насыпала его в деревянную кормушку, которую сделал Сергей в мастерской при доме, расписав ее вперемешку российскими и американскими флагами и пустив по низу надпись «Friendship! Together forever» (Дружба! Вместе навсегда!), которую придумал Руслан, уже вполне бойко щебечущий на английском.
   Потом, я много времени проводила в интернете. Во-первых, процессами в России по продаже нашего имущества надо было руководить, хотя бы с помощью электронной почты. Доверенность на ряд манипуляций юридического характера я оставила Кристине, Тамара тоже в этом деятельно участвовала, но я не хотела расхолаживать их своим невниманием к происходящему. Так что я регулярно проводила у компьютера часы, чтобы решать какие-то вопросы с нашими уполномоченными, читать присылаемые документы, вместе с Тамарой обсчитывать и обсуждать предлагаемые нам варианты сделок.
   Потом эти процессы, худо-бедно, встали на положенные рельсы и такого пристального внимания от меня уже не требовали. Все необходимые процедуры были пройдены, оставалось просто поставить финальные подписи на документах и дождаться поступления денег на мой счет. Вот как раз это ожидание давалось мне сложнее всего. По привычке каждое утро я все равно садилась за компьютер, но все больше времени проводила в соцсетях. Я поймала себя на том, что политикой я не стала интересоваться меньше, чем во времена нашей жизни в России, хотя мне тогда казалось, что интересуюсь я ею вынужденно, а не «по зову души», и как только я покину страну – эта привычка у меня пропадет.
   Я начинала каждое утро с того, что читала подробнейшим образом все новостные сайты, довольно эмоционально реагируя на каждую новость. Если писали как все плохо в стране – я радовалась, что вовремя уехала: новости обещали мор, глад, разруху и террор. Если писали хорошо – я снова и снова думала о том, не зря ли я все это затеяла, сорвала с места семью, поломала нашу устроенную жизнь. Иногда в голову закрадывались предательские мысли. Да, у нас были трудности. Но, возможно, если бы к их преодолению я приложила бы столько же усилий, сколько к ликвидации всего нами заработанного, к переезду в Америку, то, может, и уезжать было бы не нужно, все бы наладилось постепенно.
   Потом направление моих размышлений сменялось на противоположное. И я радовалась, что мы поставили крест на своей прежней жизни, переселились в куда более благополучную страну. Правда, страх того, что я слишком… ммм…. Ну, не хочу говорить – старая, пусть будет «слишком взрослая», чтобы встроиться в эту благополучную действительность, постоянно всплывал у меня со дна души. Я смотрела телевизор, стараясь выбирать американские каналы, мы с Катей выезжали погулять – то в Нью-Йорк, то в другие небольшие города вокруг. Мне все нравилось, но я чувствовала себя туристом, ощущение временности своего пребывания в предложенных обстоятельствах меня не покидало. Я много читала о ностальгии, о тоске по родине и примеряла то и дело прочитанное к тому, что сама испытывала. Результат все время был разным.
   Мне не хватало привычного круга общения, занятости, наполненности каждого дня какими-то делами разной степени важности, ежедневной круговерти личного и делового. То, что меня так тяготило в прошлой жизни – жизнь на разрыв аорты, бесконечные звонки, забитые срочными письмами ящики электронной почты, кончающиеся за полгода еженедельники, общий высокий градус моего существования, - вдруг стало казаться мне вовсе не страшным, не сложным, а привычным, дающим моей энергичной натуре возможность жить "полной грудью".   
   Я ругала себя за непоследовательность, искала в окружающей меня действительности приметы того, что я все правильно сделала с этим переездом. Но внутренние весы продолжали качаться из стороны в сторону, и настроение мое менялось вместе с ними. Вообще говоря и оглядываясь назад, скажу, что все взрослые эмигранты – это пациенты если не психиатра, то хоты бы психотерапевта, по-хорошему. Потому что вся эта переплавка-перековка, которая позволяет им впоследствии стать гражданами новой страны – это та еще мясорубка, здоровыми из которой выползают единицы. И то, как говорится, здоровых нет – есть недообследованные.
   И я в данном случае не являюсь исключением. Вся эта русско-американская эпопея как-то сильно повлияла на мой мозг, нервную систему. Я, всегда такая четкая и определенная в решениях, вдруг будто утратила ясность разума и никак не могла найти решение самых простых вопросов. Мало того, я вдруг почувствовала, что вся моя энергия – а я всегда была мотором и терминатором в юбке! – будто делась куда-то. Я стала быстро уставать, много лениться, откладывать любое дело на потом, дотягивая его исполнение до самого последнего срока. Ловила себя периодически на откуда-то взявшейся желчности, нетерпимости, повышенной нервозности, слезливости.
   Каждый день я вставала с мыслью о том, что пора вставать и что-то, наконец, делать, устраивать нашу здешнюю жизнь – то есть, с усилием, без свойственным мне раньше радости и воодушевления перед новым днем. Подумав ещё и ещё над этим, я решила себя простить: в конце концов, не горит. Имею я права отдохнуть немного. Вот придут оставшиеся деньги из России, тогда и будем планы строить по «завоеванию Вселенной». А там, глядишь, и радость с воодушевлением вернутся.
   Теперь я практически не вылезала из соцсетей, интуитивно находя себе там отдушину, людей, близких мне по моему сегодняшнему духу, проблемам, настрою. стала завсегдатаем основных соцсетей. Постепенно все больше окружал новый чудный онлайн мир. В нем кипели страсти, велись долгие сражения, были свои авторитеты, военачальники и лидеры. Вокруг каждого из которых была целая армия последователей, фанатов и «хейтеров» - ненавистников, недоброжелателей, новое слово, которое я почерпнула в сети.
   Более того, оказалось, что это хейтерство, общая ненависть к кому-то, объединяла людей не меньше и не слабее, чем общие увлечения и симпатии. Первое время мне было как-то диковато, что, в общем-то, это всё не живые люди, а ники, псевдонимы, что-то вроде дублей Стругацких, живущих своей собственной жизнью. Странное, несколько иллюзорное войско, сильное, иногда страшное, но пощупать его руками совершенно невозможно.
   У меня даже сложился там свой круг общения, которого так не хватало мне в реальной жизни. Я была подписана на ряд групп, объединяющих русских эмигрантов в США, на авторов, уделяющих много времени российско-украинским отношениям, меня не оставляла идея разобраться-таки более четко с этим вопросом. Были еще кулинарные группы, группы про здоровый образ жизни, которым я стала интересоваться в Америке. Я стала понимать откуда берутся интернет-зависимые люди, то, что было совершенно непонятно мне в России. Согласитесь, когда взрослеешь и вырастаешь преимущественно в оффлайн среде, странно, трудно себе представить, что человек легко может подменить настоящую, живую жизнь вымышленной, сетевой, и не чувствовать при этом себя каким-то ущербным.
   Катя, насколько я успела заметить, тоже была такой вот, плотно подсевшей на сетевую жизнь. Мы встречались все утром на кухне, завтракали, Руслан убегал на курсы, Сергей уходил в мастерскую, мы с Катей, если не было домашних дел и если не заезжал по каким-нибудь своим делам Виктор, расползались по комнатам и залипали каждая в своем компьютере. Ощущение неправильности всего происходящего иногда накрывало меня, и достаточно сильно. Но что я могла? Отлучить себя от компьютера? А чем мне еще заниматься здесь, в американской жизни, где я, как и в сети, фантомный, ненастоящий персонаж? Так у меня есть хоть какая-то жизнь, общение и активность, пусть и не совсем настоящая. Воспитывать взрослую дочь? Это приведет только к конфликтам.
   У Кати с Виктором наступил трудный период. Начался он, судя по всему, с нашим приездом. Возможно, что-то не так было и раньше, наш приезд просто обострил какие-то давние смутные разногласия между ними. Тут не угадаешь, а лезть в душу дочери и расковыривать и так больную ранку, мне совсем не хотелось. Виктор теперь почти никогда не ночевал дома, да и вообще появлялся здесь нечасто. Приезжал 1-2 раза в неделю, разбирал и упаковывал свои вещи, копался, что-то перебирал в бейсменте, как тут принято называть цокольный этаж с техническими помещениями, или в спальне, откуда доносились до меня их с Катей разговоры, иногда – на повышенных тонах. Потом снова подхватывался и уезжал. С нами он стал суховато вежлив и отстранен. В основном, со мной – мужчины мои особенно на глаза ему не показывались и общаться с хозяином дома не стремились.
   Катя, каждый раз, когда муж приезжал домой, ходила за ним с глуповатой полуулыбкой, заглядывала ему в глаза, как нашкодивший щенок, путалась под ногами и без конца пыталась его накормить. Нетрудно было заметить, что Виктора эта нынешняя Катина суета сильно нервировала и раздражала. Он не кричал, не хамил, но раздражение невидимыми искрами так и било от него в разные стороны. Я слишком плохо знала зятя, чтобы разобраться в тонкостях его реакций, понять, вызваны его эмоции нами, нашим присутствием в его доме, или необходимостью общений с Катей. Но он входил в дом «на нервах» и уходил отсюда таким же. Каждый раз после ухода Виктора Катя плакала, улегшись на кровать в своей спальне. Потом засыпала, часа через два спускалась к нам вниз, с чуть опухшим лицом, но уже немного повеселевшая и успокоившаяся.
   Это была еще один повод для моих мучительных раздумий, плохо поддающаяся мне загадка. С одной стороны, я остро ощущала свою вину за превращение дома дочери в коммунальную квартиру. С другой – я не понимала, какой другой выход в предлагаемых обстоятельствах я могла найти. Просрочь мы полученную визу, не воспользуйся ею, и второго шанса выехать у нас бы не было, с большой вероятностью. Я все понимаю: излюбленное американское «прайвеси», принятое в их обществе обособленное существование разных поколений одной семьи, да и вообще – иная, другая принятая в американском обществе дистанция даже между родными друг другу людьми. Но ведь форс-мажор же у нас, нет? Не понятно? Или форс-мажор – не достаточное основание для экстренной помощи семье жены?
   Катьку вот очень жалко. Она очень послушная девочка, и всегда такой была, даже маленькой. У меня никогда не было проблем с ее поведением в детстве, в отличие от Руслана. Видимо, и Виктору она была очень послушной женой. Теперь она существовала в явном конфликте с окружающей ее действительностью. Пока Виктора не было дома, у нас была совершеннейшая идиллия. Я готовила, Сергей возился в мастерской или стриг газон перед домом. Руслан в первой половине дня был на курсах английского, вечером смотрел телевизор в гостиной – иногда вместе с отцом, – русские каналы, либо гулял со своим новыми друзьями, которые у него появились благодаря курсам. Иногда Руслан вместе с Катей отправлялись в магазин за продуктами.
   Автомобильные права Руслана здесь были недействительны. По словам старожилов, получить здесь новые, американские, не составляло большой проблемы. Но Руслан сначала хотел закончить языковые курсы и на более или менее приличном уровне овладеть языком. Сейчас он чувствовал себя неуверенно, боялся, что остановят полицейские, например, а он двух слов не свяжет в ответ или вообще не поймет чего от него хотят. Катя же вообще машину не водила, да и не было ее у нас – машина была у Виктора, он забрал ее с собой. Поэтому поездки в супермаркет осуществлялись на такси.
   Мы старались экономить, поэтому ребята ездили за продуктами в большой гипермаркет на другом конце Трентона, на выезде из города.  Это увеличивало расходы на такси, зато уменьшало затраты на продукты. Поэтому в каждый такой выезд закупка была максимальной. Я составляла список, планировала бюджет и питание на неделю. Катя даже не порывалась принимать в этом участие. Сначала я советовалась с ней, все-таки она в доме хозяйка. Но после нескольких ее «как хочешь, мамочка» и «как скажешь, мамочка» прекратила эти реверансы.
   Время будто повернулось вспять, и если не выглядывать за окно, где маячил совершенно не новосибирский пейзаж, то, казалось, мы вернулись на много лет назад. Сейчас повозимся на кухне и Кате нужно будет идти к себе в «девичью» и делать сольфеджио к завтрашней «музыкалке», а Руслана пора усаживать за домашнюю работу, завтра контрольная по алгебре…
   Я испытывала смешанные чувства по этому поводу. С одной стороны, это внезапное впадение в прошлое было очень приятным, я чувствовала себя намного моложе, снова переживала ощущения наседки, выпасающей своих цыплят, – может, кого-то это чувство тяготит, но я вспоминаю эти годы как одни из самых лучших и светлых в своей жизни.
   С другой стороны, я чувствовала, что происходящее – неправильно, так не должно быть. Ведь на самом деле дети уже давно выросли. Катя замужем, у Руслана в России осталась практически жена. Желание детей спрятаться за меня, за нас отцом мы должны мягко, но пресекать. Вон у Катерины, кажется, семейная жизнь разваливается. Вчера я совершенно случайно услышала их разговор по скайпу с Виктором. Шла вешать постиранное белье на чердак, проходила по коридору мимо спальни, а дверь была приоткрыта. Нехорошо, конечно, подслушивать. Но уж лучше я послушаю, чем буду донимать дочь вопросами «что происходит» и «вы расстаётесь?».
   Монитор компьютера был повернут так, что видеть выражение лица или другие подробности изображения Виктора я не могла, зато звук был достаточно громким, чтобы я могла быть полноценным свидетелем супружеской беседы.
   – Кать, я не могу так жить. Вся эта российская коммуналка посреди Америки выбивает меня совершенно из колеи. Я не буду так жить, не хочу и не буду. Я работать не могу после поездок к вам. Меня эти визиты просто раз-ру-ша-ют! – последнее слово он проговорил по слогам, как припечатал.
   – Вить, ну что мне делать? Это же мои мама и папа, брат. Я не могу выгнать их на улицу. У них трудных период в жизни, кто им поможет, если не я? Ведь если бы у нас с тобой случился трудный период, поверь мне, они были бы первыми, кто пришел нам на помощь.
   – Я тебе давно говорю, тебе пора к психотерапевту. Ты – типичная жертва манипуляций. Какой такой трудный период? Все те трудности, которые есть у них сейчас, они организовали себе сами, если быть конкретным – твоя безумная мамаша. с энергетикой сбесившегося локомотива. У них в стране что, война, голод, разруха? Нет денег – зачем было затевать этот переезд?
   – У них в стране было плохо. Власть совершенно не считается с народом, президент – типичный агрессор. Я вчера смотрела по NBC передачу…
   – Катя, милая, не лезь туда, где ты ничего не понимаешь. Если каждый землянин от недовольства свои президентом будет менять страну обитания – мир превратится цыганский табор и будет бесконечно путешествовать. Поверь мне, для такой эмиграции, такой поспешной и неподготовленной, должны быть куда более серьезные основания. Россия – не Южный Судан, голод и истребление граждан там отсутствуют, слава богу.
   - Хорошо, я не буду говорить о политике. Я знаю, ты этого не любишь. Но что мне делать, Вить? Ведь это моя мама, мой папа и мой брат. Я их люблю, я не могу выгнать их из дома на улицу.
   – Катя, а я – твой муж. Получается, ты сделала свой выбор между мной и ими. И выбор оказался не в мою пользу. Мне, конечно, неприятно. Но я его уважаю, этот твой выбор. И мне нужно время, тишина и покой, чтобы подумать как с этим дальше жить. В моем же доме, благодаря твоему выбору, с тишиной и покоем теперь некоторые проблемы. Поэтому, пока всё так, как есть, я домой не вернусь. Денег, прости за это напоминание, я даю достаточно для нормального, комфортного существования и тебя, и всей твоей понаехавшей родни. Но другой вклад в эту нелепейшую ситуацию я делать отказываюсь, своим покоем жертвовать не готов. Мне кажется, это очень понятно.
   На этом месте Катя уронила голову на руки и заплакала. Так горько, так безнадежно, как могла плакать только она.
   Я отскочила от двери, стараясь производить как можно меньше шума. У меня кололо сердце, не хватало дыхания – мне было очень жалко дочь, я готова была разорвать зятя, попадись он мне под руки прямо сейчас. Стараясь ступать как можно тише, я ушла из коридора.
   Я развешивала бельё для просушки и размышляла. Получается, наш приезд сюда разрушил семейную жизнь дочери. Боже мой, что же мы наделали? Может, прав был Сергей, когда уговаривал меня подождать с отъездом из страны, дождаться денег и не садиться на голову семье дочери? Но мне вдруг стало ужасно душно там, в России. Дикое, гигантское противоречие между новостями из ТВ и тем, что я читала в интернете, между тем, что видела вокруг, что металось, не находя выхода, у меня внутри.
   Я вдруг стала понимать, что у меня не хватает знаний понять что происходит на самом деле и выставить ситуации правильный диагноз. Я смотрела ТВ – и соглашалась с очередным ведущим аналитической программы, что да, именно так все и есть: Крымнаш, Обама чмо и санкции стране только на пользу, период трудностей – временный и скоро пройдет.
   Я открывала интернет, читала ленту в какой-нибудь социальной сети и сознание мое сползало на другой бок: во всем виноват Путин, Россия – страна-агрессор, Ленина надо достать из могилы и похоронить – вся беда страны в этой несчастной мумии, хлад, глад и мор наступают на страну. Сверху меня нахлобучивало проблемами с бизнесом. Этот диссонанс ломал мне голову, лишал меня сна. От этого напора, от бесконечных размышлений о добре, зле и собственном завтрашнем дне я мучилась, потеряла нормальный сон, здоровье стало то и дело давать сбой, намекая, что стратегический запас истончается. Мне казалось, что прямо земля горит у меня под ногами, не было сил длить это состояние.
   И что самое, наверное, главное – у меня было сильнейшее, непреодолимое внутреннее убеждение, что надо собираться и уезжать. Что это период моей жизни окончен, надо запечатывать его, покрывать чехлом от пыли и закрывать в эту комнату дверь. Что новая, свежевылупившаяся жизнь, с тонкой кожицей на полупрозрачных еще крыльях, ждет меня совсем рядом. Самое главное, что она, жизнь эта новая, мне даст – возможность не думать о добре и зле в общепланетарном масштабе, рассуждая о странах и народах, как шахматист о пешках и ладьях. Ну, по крайней мере, так мне тогда казалось. И мне нужно спешить, успеть, пока она, жизнь эта новая, для меня предназначенная, не окрепла, не оперилась и не улетела к кому-то другому, более расторопному, устав от ожидания.
   Но что же делать с Катей… Ведь такими темпами им с Виктором и до развода недалеко. С другой стороны, а так ли уж это плохо? За фигом такой муж, который сбегает от того, что его жена решила помочь своей семье?! Если он сбегает от такой мелочи, то случись на семейном пути действительная проблема и кризис, так он вообще из виду скроется, только его и видели! Ведь даже в венчальной клятве супруги клянутся «быть всегда рядом, в горе и в радости». А тут даже до горя дело не дошло, так, мелкие неудобства, и те – временные (я ведь сразу обозначила, что мы приехали ненадолго!), а он уже сбежал.
   Может, даже и лучше, что сейчас все всплыло, какой он на самом деле человек. Это убережет мою девочку от серьезных разочарований в будущем. Она красивая, молодая женщина, с удивительным, редким по нашим временам тихим и неконфликтным характером. Найдет себе кого получше, позаботливее, потерпимее. Что ж такое творится-то, перевёлся совсем мужик нормальный…
* * *
   Мой любтмый подарил мне весь мир. И в прямом смысле этого слова – я за время нашей любви увидела нашу планету куда больше, чем за предыдущие годы. Не потому, что раньше мало путешествовала, а потому, что будто спала раньше. И в переносном: меня никто и никогда так не любил, и я так никогда не любила.
    Он смотрел на меня, обнимал – и передо мной открывался космос, бесконечность. Жизнь начинала играть такими яркими красками, будто кто-то нашел ручку увеличения яркости изображения и именно моей картинке ее добавил. Цветы теперь пахли острее, люди были красивее, небо синее и даже вода – куда мокрее обычного.
   Он уезжал – и мир вокруг потухал. Силы оставляли меня. Любое, самое мелкое действие, требовало от меня каких-то невероятных усилий. Аппетита не было, еда не имела вкуса и запаха. Часто я хитрила и сокращала эти паузы без него приемом снотворных таблеток. Просыпалась, принимала душ, выпивала чаю, снова таблетка – и еще 12 часов списаны из бесполезной жизни без него.
   Наверное, все это было плохо, неправильно и нездорово. Только мне плевать. Поймет меня только тот, кто хоть раз вот так любил. Сокрушительно, безоглядно и в последний раз. Ибо я точно знаю, что этот раз был последним. Осознание этой «последнести» придает всем чувствам особую остроту. Уж вы мне поверьте!
*  *  *
   Сегодня вечером Катя сидела рядом со мной на кухне, пока я готовила. В Америке она пристрастилась к вышиванию, и, пока мы болтали, она возилась с пяльцами, на которых была натянута какая-то очередная будущая красота. На улице была непогода – холодно и ветер с дождем. Сергей, как обычно, пропадал в мастерской, Руслан был в гостиной, откуда доносились звуки что-то бормочущего на английском телевизора – преподаватель на курсах посоветовал сыну перестать так увлекаться русскими каналами и смотреть больше американских, для более плотного языкового погружения. В доме был разлит покой и умиротворение – тепло, уютный зонированный свет, пахнет едой, все дома.
   Я с любовью и тревогой наблюдала за дочерью. Какая из нее жена – подросток, милый и забавный как котёнок. Это вызывало мою и отцовскую нежность, недаром с детства ее домашние имена были «Катёнок», «Катруся». Но одновременно я беспокоилась за нее: девочке ведь за 30, ненормально это. Да еще и распадающиеся эти отношения с мужем…
   – Мам, а что сегодня на ужин будет?
   – Я варю сейчас бульон на борщ. Какая здесь дурацкая свекла! Совершенно не тот вкус и цвет у борща, не как в России.
   – У тебя все равно вкусно получается. Я, конечно, люблю готовить, но от твоей готовки так детством отдает. Приятно иногда полениться.
   – Ну, ладно тебе. Выпечка мне как не давалась, так и не дается. За твоими пирожками, пирогами и пирожными мне не угнаться, как я не стараюсь.
   – Я сейчас старюсь не частить с выпечкой – а то будем мы тут как три толстяка, вернее, 4.
   – Ох, Кать, толстяков, скорее всего, будет только два – ты, да я. На мужиках наших никакие плюшки, никакие калории не отражаются, как были стройные, так и остаются. А вот нам с тобой, да, надо быть аккуратнее.
   – Мам, а расскажи как я маленькой была. Как ты меня к бабушке в деревню возила на лето, а я сначала не хотела туда ехать, а потом – оттуда уезжать.
   – Катёнок, да я 10 раз тебе уже про это рассказывала!
   – Ну, и что! Расскажи в одиннадцатый.
   – Ну, как… Мы молодые с отцом тогда были. И погулять хотелось, и работы было ужас сколько. Да и денег, честно сказать, не так чтобы много, особенно для того, чтобы обеспечить нормальное питание и содержание маленькой детке.
   Мне кажется, несмотря на то что мы сами себе тогда казались взрослыми и самостоятельными людьми, родители нас таковыми не считали. Поэтому, как только выпадала такая возможность, бабушка, моя мама, забирала тебя к себе. Она где-то ближе к майским праздникам на дачу переезжала, удобное место, дальний пригород: вроде, и не город уже, природа, свежий воздух, но и не так сказать, чтобы прямо деревня.
   Мама моя машину водила лихо и давно, опытный водитель, папа рассеянный был, да и зрение плохое. Так что как первая машина в семье у них появилась – мама сразу на права отучилась и за руль села, а папа и не возражал. Тогда это редкость была, женщина за рулем, все оборачивались, удивлялись.
   Так вот, переезжали они на дачу, бабушка переходила на другой режим работы, из дома все делала. Она в местном горгазе перед пенсией трудилась, платежные квитанции делала для оплаты за газ. Это сейчас компьютеры кругом, а тогда она просто печатала их на печатной машинке. Заправляла целую пачку бумаги, прослоенную копиркой, и печатала. Очень громко, сильно на клавиши нажимала, чтобы до последней бумаги в пачке текст пропечатывался. Ты маленькая очень копирку любила, всегда у бабушки выпрашивала несколько штук и рисунки свои, каляки-маляки, через нее рисовала. Тебя это прямо завораживало: как это так получается, что какая-то простая синяя бумажечка, а рисунок так чётко весь на лист под ней переводится? Вечно, как ни приеду, у тебя все руки копиркой этой перепачканные.
   На работу бабушка с дачи ездила не чаще раза в неделю, готовые платежки отвезти – новые для печати забрать. В этот «выездной день» с тобой дед оставался, отец мой. Бабушка тебе много воли давала, у нее теория была: чем больше самостоятельности предоставлять маленькому ребенку – тем более свободной и способной к самоорганизации личностью он вырастет. Дед же другой был. Во-первых, очень волновался за тебя. Отцом он был не очень ответственным, всё работа да работа. А вот на внучке его проняло. Ты, бывало, за кустом скроешься из виду, а он сразу за тобой бежит, проверить, все ли в порядке. Поэтому, как вы только одни с ним оставались, он стотыщпятьсот игр придумывал, чтобы тебе с ним было интересно, и ты не убегала, с ним рядом крутилась бы.
   И в морской бой вы с ним играли, ты в результате очень рано узнала и цифры, и буквы, добрых пол-алфавита. И в куклы, и на велосипедах уезжали на реку, и сам он всякие затеи придумывал, чтобы тебя занять. У тебя с ним любимая игра была «в бирюльки». Бирюльки эти сохранялись в семье с незапамятных времен. Во всяком случае, никто в семье не помнил, откуда они у нас взялись. Это был набор из двух длинных, изящных, украшенных тончайшей кружевной резьбой, палочек с маленьким крючочками на конце, и набора разнообразных маленьких деревянных фигурок, размером с половину твоего мизинца. Фигурки хранились в маленьком мешочке – зеленый бархат с золотым шитьем, и золотой же, немного облезшей, ниткой, которая мешочек этот затягивала.
   В начале игры из мешочка все фигурки высыпались на стол, кучкой. И игроки должны были растаскивать по очереди фигурки из общей кучи себе, поддевая их палочками. Не смог сделать это аккуратно, посыпались фигурки – заронился, считай. Минус одно очко тебе, а 3 минусовых очка набрал – проиграл. Выигрывал в этой игре самый осторожный и аккуратный. Ты была ребенком энергичным, непоседливым, но игру эту, тихую и кропотливую, очень любила. Часами могла с дедом в «бирюльки» резаться. Бабушка ругалась, возвращаясь из города, что опять ребенка весь день дома продержали, без прогулок и физических нагрузок. Дед же всегда оправдывался тем, что эта игра развивает твою мелкую моторику, а мелкая моторика, в свою очередь, способствует более быстрому и качественному умственному развитию.
   Катя слушала меня, улыбалась, наклонив голову к пяльцам, вышивая какую-то мелкую деталь. В этот раз рисунок представлял собой садовую скамью в тени цветущих сиреневых кустов. Пробор в ее волосах светился почти солнечным светом. Вообще она светло-русая у меня, но при таком освещении казалось, что головка у нее просто золотая. Как же жаль, что всё у них так с Виктором. И как же ему её не жаль потерять, она же тихий ангел у нас, воды не замутит. Где он себе еще такую найдет…
   Катя подняла голову на меня:
   – А бабушка со мной во что играла?
   – Бабушка? О, бабушка у нас была сгусток домашней кипучей энергии!  Бирюльки бывали посрамлены и закинуты за сундук бестрепетной рукою, как только она возвращалась из города с полной сумкой бумаг в одной руке и полной продуктов авоськой – в другой.
   Вы пекли пироги с ней, пололи огород, где у нее только бананы, пожалуй, не росли. Ходили на рыбалку, за грибами и ягодами, она учила тебя шить, чистить картошку и мыть посуду в тазике, экономя воду: канализации на даче не было, нужно было аккуратно к сливу относиться, иначе яма переполнялась очень быстро и приходилось вызывать дядю Петю-ассенизатора, который приезжал на своей машине с оранжевой бочкой и качал сточные воды, о чем знала вся улица, так это всё воняло. Но тебе и в такие моменты удавалось извлечь пользу из происходящего. У деда на чердаке хранилось несколько старых противогазов, еще с советских времен. В ветхих брезентовых подсумках зеленого цвета, с черной остро пахнущей резиной на шлемах и с гибкими серыми шлангами.
   Катя оживилась:
   – Мам, а я ведь это помню! Когда бабушки не было, я выпрашивала у деда эти противогазы и мы играли с девчонками в цирк. Тот, кто надевал противогаз, был слон, а остальные были зрители и дрессировщики. И мы каждый раз менялись, кто слон, а кто дрессировщик. При бабушке так играть было нельзя, она ругалась и говорила, что мы задохнемся.
   – Да, я помню. Но тут бабушка не сопротивлялась, ибо повод был резонный: защититься от вони дяди Петиной машины. Девчонки соседские, как только машину его на нашей улице видели, сразу опрометью бежали к нам, противогазов было мало, а девчонок – много. Кто первый добежал, тому и давали их надеть.
   Помню, приезжаю я тебя проведать из города и вижу совершенно сюрреалистическую картинку: у забора стоит дяди Петина машина, шланг просунут под забор, извивается весь, как какая-нибудь анаконда, машина ревет, дядя Петя рядом с ней важно курит свою «Приму». А рядом, на лавочке около калитки, в ряд сидят мелкие девчонки в ситцевых платьях и с противогазами на головах, ногами в сандаликах мотают. Я аж испугалась сначала, что, думаю, такое происходит, что случилось.
   Катя оторвалась от вышивания и засмеялась тихонько.
   – Так интересно, мам. Я вот почти совсем не помню этих моментов, а ты начинаешь рассказывать, и в памяти моей все это всплывает, как будто поднимается откуда-то из глубины. Вот сейчас про противогазы вспомнила. А ведь не помнила про них совсем.
   – Попробуй бульон, как на твой взгляд, не пересолила?
   – Нет, нормально. А самое главное, мам, знаешь что?
   – Ну, что самое главное, что? Ты сейчас про борщи или про что?
   – Да нет, при чём тут борщ, я про детство, про то, о чём говорим сейчас.
   – Ну, и что самое главное?
   – Мне кажется, они, дед с бабой, так меня любили, так любили, что это до сих пор лежит во мне огромным таким мягким облаком. Как моя защита, как страховка. Мне кажется, с этим облаком мне ничего не страшно. Даже если со мной что-то случается, что-то нехорошее, неприятное, это облако будто раздувается во мне, поднимается вверх и окутывает меня всю. И мне уже не больно и не страшно.
   – Кать, я всё спросить хочу… Я виноватой себя чувствую, что мы приехали, что на шею к вам сели. Что у тебя теперь из-за этого с Виктором конфликт, что он дома не живёт. Ты-то как на это все смотришь?
   – Ой, мам, я не знаю, сложно это всё. Я обижена на Виктора, что он так отреагировал. Взял да и сбежал. А мог бы, между прочим, и подумать, что мне тяжело, что он разрываться меня заставил, между собой и вами. А так с любимыми людьми поступать нельзя, нечестно это. Нельзя любимого человека заставлять выбирать, какая любовь сильнее – к родителям или к мужу.
   Я не хочу вообще думать, кто прав, кто виноват, случилось как случилось. И ничего тут такого нет, чтобы раздувать из вашего приезда такую историю. А он меня бросил. Раз бросил – и другой раз бросит, значит. А мне важно чувствовать себя в безопасности, защищенной себя ощущать. И я всегда думала, что нашла себе настоящую стену и защиту. А он в этой стене дырку пробил и сбежал. И из этой дырки теперь на меня дует.
   Сначала я переживала сильно, прям каждую ночь плакала. А теперь как-то уже и привыкать начала. Я себя сейчас как ребенок чувствую. Деньги он дает, достаточно, чтобы жить нормально, у меня, ты знаешь, потребности не самые большие. Ты на себя весь быт взяла, я могу готовить, могу не готовить, всё по желанию. Папа с Русланом – всю мужскую работу по дому и саду на себя приняли. А я живу как настоящая принцесса. Хочу – вышиваю, хочу – гуляю, хочу – ТВ смотрю. И никакой обязаловки – что ужин ко времени возвращения мужа с работы должен быть, что стирка накопилась и пора машинку заряжать, что не убрано уже несколько дней в доме. И получается, что никакого вреда, одна польза. Я и успокоилась. Так что ты не переживай и не вини себя, всё хорошо.
     М-да, похоже, я всё-таки дура и виновата. Девка в детство впала, и удовольствие от этого получает, возвращаться во взрослую жизнь не желает. Ведь мы же съедем в конце-то концов отсюда, а она что делать будет? Как жить и на что? Выйдет ли она назад, из образа принцессы? И вернется ли к ней Виктор? Судя по его визитам, все более редким, он тоже уже привык к новой жизни…
* * *
   Совершенно случайно, уже после того, как мы отпраздновали здесь свой первый американский новый год, благодаря моей активности в социальных сетях, нашлась моя давняя подруга, еще по студенческим годам, Алина. Она тоже жила в Штатах, меня помнила, обрадовалась, что я нашлась, и захотела повидаться. Мне очень остро захотелось выйти из дома в свет, пообщаться, подышать воздухом большого города. Захотелось увидеть кого-то из той, доамериканской еще, жизни. И мы договорились с ней о встрече.
   Свидание Алина мне назначила в небольшом, но приятном кафе с итальянской кухней Veniero's Pasticceria & Caffe, на Одиннадцатой стрит в Нью-Йорке. Мне эти названия улиц и кафе по-прежнему не говорили ничего: за несколько месяцев жизни здесь мы всего пару раз выбирались с Катей в Нью-Йорк, не считая экскурсии в день приезда. Гуляли, смотрели город, но своим и знакомым он пока, конечно, для меня не стал. Сказывалась моя стеснительность в использовании английского, отсутствие языковой практики. И если с Катей мы ездили в Большое Яблоко на поезде, выезжая из Trenton Transit Center и приехав на New York Penn Station уже через час (всего-то восемьдесят км с небольшим пути!), то в этот раз я решила ехать на такси. Дороже, конечно, но зато спокойнее – не так страшно заблудиться, без знания города и с неуверенным знанием языка.
   Меня вез какой-то колоритный индус в чалме (кто здесь только таксистами не работает!). Его английский с каким-то невероятным, неудобоваримым акцентом был мне совершенно непонятен, как, кажется, и мой вариант языка – ему. Мы были как два космических корабля в безвоздушном пространстве, как ни пытались состыковаться, ничего у нас не получалось. В конце концов, я отдала ему написанный на бумажке адрес кафе, он радостно и облегченно закивал, и мы поехали.
   Сидеть рядом с водителем, на переднем пассажирском сиденье, как в России, здесь не принято, пассажир всегда сидит сзади. Мне это очень нравится. Во-первых, сидение рядом с водителем провоцирует его на разговоры – а я ужасно не люблю вынужденного общения с незнакомыми мне людьми. Во-вторых, очень много проводя времени за рулем в России, здесь я наслаждалась ролью пассажира, зеваки.
   Мы пролетали какие-то развязки, тоннели. Дороги были абсолютно чистые, и только глядя за ограждение трассы, на газоны и разделительные отрезки, где было немного снега, становилось понятно, что таки да, за окном зима. 
   Приехала я к кафе с небольшим, но еще приличным опозданием, попали в пробку на въезде в город. Алина была уже на месте, поглядывая на часы, но еще не особо нервничая в связи с моим отсутствием.
   Мы обнялись, порассматривали немного друг друга ревнивым глазом – постарели, конечно, сильно с момента последней встречи, но обе в приличной форме, еще очень даже ничего себе. Алина выглядела очень моложаво с короткой резкой стрижкой и умело наложенной косметикой, в узких, модных в этом сезоне, чуть коротковатых брючках, зауженных к низу, и изящном свитшоте с ярким принтом.
   – Давай, пока болтать не начали, заказывай чего-нибудь. Итальянская кухня в Нью-Йорке, мне кажется, самая вкусная. И десерты, и основные блюда – прощай, талия!  Калорийно безумно, но так же безумно вкусно.
   – Ну, посоветуй мне чего-нибудь. Мне все эти буковки ни о чем не говорят. Что здесь особенно классное?
  – Оо, здесь вкусно, поверь мне, примерно всё. И практически всё ведет к ожирению, как и вся итальянская кухня в целом. Но ум ведь отьешь какая вкуснота! Мы с тобой сто лет не виделись, предлагаю забыть про диеты, калории и сантиметры на бедрах и предаться кулинарному разврату.
   Значит, так. Начать предлагаю с канноли, это такие трубочки из теста, типа мягких вафель, наполненные кремом или шоколадом. В обычном ките их 12 (kit - набор), нам двоим на один зубок. Продолжим классическим итальянским чизкейком. На большее, боюсь, сегодня мы уже не взойдем, от этого бы не лопнуть. Ну, и много-много их кофе. Ты какой любишь, черный, капуччино? Американский кофе пить невозможно, это не кофе, это помои. А вот итальянцы поддерживают в своих заведениях кофейную культуру, тут его можно пить без опасений.
   И мы начали пировать. Уже через полчаса мы отдувались, с полными животами, облокотившись на спинки стульев. Прозрачные витрины, полные кондитерских сокровищ, еще манили и вызывали слюноотделение, но мы отчетливо понимали, что в себя нам не воткнуть уже ни крошки. Заказали по еще одному кофе и принялись болтать.
   Алина жила в Америке уже много лет. Когда-то давно она вышла замуж за американца, познакомившись с ним в Таиланде, на курорте. У Шона было свое небольшое агентство, занимавшееся бизнес-ивентами, не слишком крупное, но давно и твёрдо стоявшее на ногах. Алина присоединилась к бизнесу мужа и вдвоем дело у них пошло куда веселее и динамичнее.
   Затем муж погиб, совершенно экзотическим образом: в 2004 году они решили отпраздновать десятилетие своей первой встречи там же, в Таиланде, на том же курорте и в том же отеле, где они познакомились. Годовщина пришлась на 26 декабря. Пхукет, зона Патонг-бич - именно в этот день и именно в этом месте грянуло землетрясение магнитудой 9 баллов, и именно эти места оказались в зоне особенно сильного разрушения, цунами практически стерло те места с лица земли. Муж погиб, Алина не пострадала чудом: накануне у мужа началось небольшое несварение от специфичной тайской пищи, он остался в отеле, а она с группой уехала на экскурсию в Бангкок. Благодаря этому и выжила. Тела мужа не нашли. Вообще ничего не нашли – ни трупа, ни их вещей, ничего. Как будто Шона, со всеми признаками его присутствия на этой планете, кто-то взял и стер ластиком.
   – Я чуть не спятила тогда, Ира. Это ни умом охватить, ни принять: вот только вчера у тебя была семья, был любимый, веселый и любящий муж, а сегодня его уже нет. Нет так глобально, что у тебя отсутствует даже возможность поплакать на его могиле. Я так терзалась тогда, такие сны у меня были… То снилось, что его тело терзают акулы – их тогда тысячи кружили около берега, обратным же течением очень много трупов в море утянуло. То был мне сон, что его ошибочно выдали какой-то семье тайцев, чей родственник, работавший в обслуге отеля, тоже погиб при цунами. И он похоронен где-то в маленькой деревушке, на границе с Камбоджей, в джунглях, и по ночам обезьяны пытаются разрыть его свежую могилу.
   Бедные тайцы, они так со мной натерпелись! Я отказывалась уезжать – мне казалось, что Шона еще могут найти, и что это предательство по отношению к нему, взять и уехать, бросить его тут одного. И потом, я панически боялась садиться в самолет. Мне казалось, что теперь, без защиты Шона, я погибну в авиакатастрофе. Ему же на том свете без меня скучно, он так меня любил! Я бухала, потом скандалила с тайскими чиновниками, требуя найти и отдать мне тело Шона. Потом измученные пьяной русской бабой тайцы не выдерживали, вызывали на подмогу врачей, мне вкалывали какую-то мощную седацию, и меня на сутки вырубало. Потом я просыпалась, и все начиналось сначала.
   – Господи, Алина… Какой ужас-то… Ты мне как кино пересказываешь, нереально всё как-то звучит, прости.
   – Да, насчет нереальности ты права. У меня там, на Пхукете, тоже было ощущение полной нереальности. Будто по прихоти какого-то злого волшебника я попала в плохое голливудское кино жанра «природных катастроф». Меня спас Питер, помощник американского консула в Тае. По счастливой случайности, он знал Шона. Они земляки, оба родом из небольшого городка Сент-Мэрис в Пенсильвании. Посмотрел на то, что со мной происходит, спрогнозировал, что недолго мне так осталось, если не вмешаться: либо сойду с ума от пьянства, горя и транквилизаторов, либо сигану со своего двадцать четвертого этажа отеля в Бангкоке, где нас держали. Взял меня за шкирку и отправил в Штаты, к родителям Шона, в тот самый Сент-Мэрис.
   – Как же ты справилась со всем этим?
   Алина помолчала, покрутила ложкой в чашке с кофе, хотя размешивать там уже было нечего – напитка в ее чашке осталось пара глотков на донышке.
   – Ну, любовь и забота свекора со свекровью, таблеточки, конечно, без медикаментозной терапии дело, разумеется, не обошлось. Но в таких историях всегда есть какое-то ключевое событие, которое открывает шлюзы к выздоровлению, к выходу из депрессии, хотя само по себе оно может быть нелепым, не имеющим прямого отношения к причине твоего горя, трагикомическим, да каким угодно.
   – И что же это было у тебя?
   – Как ни странно это прозвучит, попытка купить гроб.
   Я изумленно откинулась на спинку стула:
   – Чтооо? Какой гроб? Кому?
   Алина усмехнулась горько, вспоминая те давние события:
   – Понимаешь, я все не могла отделаться от надежды, что Шона, в конце концов, найдут, его тело, я имею в виду. Я видела, пока была в Тае, как хоронили неопознанные или невостребованные трупы жертв цунами: мешки с антисептической пропиткой, все довольно небрежно с точки зрения соблюдения хоть какой-то обрядности смерти. Меня эти мысли очень мучили. Я посоветовалась в Сент-Мэрисе с местным похоронным агентом, и он подсказал мне выход.
   Есть такая услуга в этом бизнесе: ты по удаленному доступу заказываешь гроб, и когда появляется покойник – остается только провести оплату за похороны, и все будет сделано без твоего присутствия и должным образом, точнее сказать – таким образом, как ты пожелаешь, только плати. Разумеется, если бы Шон был найден, я бы срочно полетела в Тай и забрала бы его сюда, в любом виде, пусть даже в урне после кремации. Да 100%, конечно, что никакого трупа мне бы никто уже не отдал, если только прах: столько времени прошло, там уже хоронить-то, по сути, было нечего. Но вся эта возня с похоронными делами очень меня успокаивала, каким-то странным образом давала мне надежду, что Шона найдут, отвлекала от всяких ненужных мыслей, в том числе, и суицидальных. Не зря, видимо, наши предки придумали похоронные обряды, это отлично лечит больную душу.
   Так вот, я нашла в интернете одну из похоронных контор в Тае и списалась с ними, объяснив, что мне от них нужно. Они совершенно не удивились моим пожеланиям, отправили мне каталог своей продукции. Я выбрала три наименования и попросила показать мне их с разных сторон, так как в каталоге был только снимок сверху, и я могла увидеть как этот гроб выглядит изнутри, но не понимала как он выглядит снаружи. В ответ на эту просьбу я получила «ОК, tomorrow» (ок, завтра). А назавтра я получила письмо с фото. И вот представь себе: открываю я первое фото, а там виды изделия сбоку, снизу, и фото моего агента, лежащего в гробу, который улыбается и машет мне оттуда рукой. И так – со всеми тремя гробами. То есть, он, видимо, попросил кого-то ему помочь, взял три гроба, ложился по очереди в каждый и махал мне приветственно рукой, так он себе представлял правильную работу с «жирным» клиентом.
   Алина жестом показала официанту, что хочет еще кофе.
   – Я чуть с ума от ужаса не сошла. Пошла с этими фото к Грегори, отцу Шона. Он, правду сказать, не понял что меня так взволновало. Сказал, что агент старается быть любезным, дает мне возможность максимально точно представить как будет выглядеть покойник в гробу. То есть, молодец, неформально подходит к делу, обходительно обращается с клиентом. Короче, нормально все, и нечего мне переживать.
   Вторая чашка кофе у Алины была с корицей. Ее приятный запах быстро достиг моих ноздрей.
   – И чего-то меня прямо попустило на этом моменте. Помню, я прорыдала всю ночь. Осознала, что ситуацию надо отпускать. Что вся эта возня с тайскими гробами – глупые танцы, которые кончатся ничем. Что надо либо ложиться и помирать, либо выходить из депресняка, и как-то уже побыстрее надо определиться с выбором.
   Так что месяца через три, с помощью родителей Шона, дай Бог им здоровья, врачей и какой-то матери, как в том анекдоте, я все-таки пришла в себя. Настолько, что смогла поехать в Нью-Йорк, разбираться с делами и предстоящей мне новой жизнью.
   Бедная Алина, как ей досталось. Надо менять тему, а то и у меня уже мороз по коже от её рассказов.
   – Ты теперь одна агентством руководишь? Как оно называется?
   – Business Connect. Да, одна. На жизнь-то зарабатывать надо. Здесь всё жестко, если ты ещё не поняла: топать надо много и активно, чтобы хоть что-то полопать. У нас небольшая команда, но достаточно крепкая, дружная. Профи, энергичные, и так получилось, что одни женщины. 2 американки и Люся, такая же, как и я, вдова американца. У нее другая история, муж в Ираке погиб. Пашем как волы, тьфу-тьфу-тьфу, пока, вроде, всё хорошо.
   Я помялась, покрутила в руках кружку с остатками кофе. Алина ответила на пару деловых звонков на беглом английской. Что-то про какую-то конференцию. Я собралась с духом и спросила:
   – Алин, а тебе люди не нужны ещё? Я уже тут с ума схожу в домохозяйках.
   – А с английским у тебя как?
   – Да так себе. Без практики то особой. На уровне хау ду ю ду и в Wal-Mart закупиться.
   – Небогато. Подожди, я схожу, руки помою, липкие после всех этих сладостей, хоть облизывай.
   По-моему, она пошла подумать, что со мною и моей просьбой делать. Зря я, наверное, напрашиваюсь. Кому я тут сдалась, со своим жалким английским и в бальзаковском возрасте. Неудобно получилось.
   Алина вернулась из туалета.
   – Слушай, ну что я могу тебе предложить. У меня сейчас готовится большая конференция медицинская, пластические хирурги ведущие со всего мира съезжаются. Работы за гланды, времени осталось совсем немного. Хочешь – поработай на таймворке у меня, на подхвате.
   – А таймворк – это что?
   – Ну, почасовка. Не озолотишься, но навыки определенные получишь. И язык попрактикуешь.
   У меня аж сердце быстрее заколотилось. Наверное, надо браться. Сколько можно дома сидеть, борщи варить, надо в люди выходить.
   – Алин, я согласна! Когда выходить?
   – Да давай прямо сейчас в офис заедем, я тебе все покажу-расскажу. А завтра с утра и выходи, чего тянуть. Времени до конференции всего две недели осталось. Надо быстрее поворачиваться, а то завалим проект. Пошли, я уже рассчиталась за наш загул, сейчас такси поймаем. Сейчас, только пиццу возьму, с собой в офис заказала.
   – А ты без машины?
   – Поездки на своей машине по Нью-Йорку днём – это дорогое безумие. Такси куда удобнее.
   Офис Алины располагался в Джерси, на задворках Кристофер Коламбус Драйв. Пара комнат и кабинет Алины с переговоркой, модный стиль лофт, сплошные полки-компьютеры, металл, стекло и бетон. Она быстро представила меня коллегам, приставила меня к Люсе, которая должна была стать моим боссом и одновременно переводчиком на время моей работы по проекту. Мы немного покопались в задачах и бумагах. Это меня успокоило: ничего особенно сложного – сметы, графики, счета, всё то, с чем я и в России имела дело. Настроение у меня значительно улучшилось.
   Люся была классическая «русская американка», как их показывали в 90-е годы в фильмах: ярко одетая, разбитная, разговаривающая на каком-то адовом языке, смеси русских и английских слов. Родом она была откуда-то из-под Одессы, так что русско-английская смесь была изрядно сдобрена малоросским акцентом.
   Когда мы пришли с Люсей в офис, Люся с двумя другими девочками сидела и подписывала приглашения для конференции. На мое удивление, почему это нельзя сделать на компьютере, Алина пояснила мне:
   – Ты что. Рукописные приглашения – особенный шик. Признак персонального внимания к гостю, чего-то личного, не казённого. Так что этот момент мы сразу с заказчиком оговорили, на самом старте проекта. Вот, присоединяйся к Люсе, если почерк у тебя разборчивый и красивый, на листе – все фамилии, и пометка кто это, Mr. или Mrs. Благо, в английском фамилии не склоняются, так что сильно нафакапить возможностей нету, списывай себе с листочка, да и всё.
   – Люсь, ты как пиццу будешь? – повернувшись, спросила Алина. – Кусочек себе отломишь или тебе отрезать?
   – Не, лучше сразу писами послайсить! Я попозже поем, а то пятен на приглашения наляпаю. (piece – кусок, to slice – нарезать что-то на куски).
   Мы взялись с Люсей за дело. Она была из той категории людей, которым молчание дается с большим трудом, мучит и рвёт их изнутри. А тут такая удача – соотечественница, да еще и свободные уши. Как говорила моя знакомая в Новосибе, приняв на грудь сто грамм алкоголя и плотно взяв собеседника за руку, «Сейчас я расскажу тебе всю свою жизнь!». А тут вон и без алкоголя человека прёт!
   Эх, отвыкла я от ручки, всё мышка да клавиатура, не слушается рука! Еле-еле разработала. Пока я думала о неожиданности происходящего со мной в жизни, от директора рекламного агентства – к писцу приглашений для гостей в Нью-Йорке, Люся бегло проскочила преамбулу какой-то истории из своего прошлого. Очнулась я, видимо, на кульминации:
   – И вот мой фазер таки узнал, что я с женатым встречаюсь! Так орал, так орал! Потом надринькался, матери морду набил и из дома ушел фарэвей куда-то. Вернулся через сутки, эбсолютли лысый!
   Я помолчала и спросила потрясенно:
   – Люся, а лысый то почему?
   – Побрился. С горя.
   – Не поняла связи между горем и «побрился»?
   – Таки а шо он, по-твоему, повеситься, что ли, должен был?
   Довод – не поспоришь. Не офис у Алины, а страна чудес. Но мне такие бабы сумасшедшие определенно нравятся!
* * *
   Может, вся эта история, так вскружившая мне голову и заставившая меня рассыпаться в прах после резкого и ошеломившего меня финала, это наказание за то, что я забросила свою семью? За Серёгу, жизнь которого я перекрутила, перемешала и отбросила в сторону, а мы ведь венчанные. За детей, в жизни которых теперь творится сплошной странный сумбур, нагромождение людей и событий, и всё это совершенно очевидно не удовлетворяет ни их, ни меня, и, скорее всего, скоро придет к прогнозируемому краху?
   С другой стороны, неужели я не имела права на свою собственную жизнь, на поиск и попытку добиться своего личного счастья? Не могу же я всегда жить только чужими интересами. Я ведь тоже чего-то хочу, я тоже живая. Меня раздавил уже этот груз ответственности. А теперь еще и чувство вины смяло мне грудь надгробным памятником.
   Поверни сейчас события вспять – как бы я поступила? Кинулась бы в погоню за мечтой, за любовью, за своей личной птицей счастья, или дала бы себе по рукам, удержалась бы от этой авантюры? Наверное, да, кинулась бы. Это время было так упоительно, так ярко, столько счастья мне принесло, что я готова повторить. И чёрт с ним, будь что будет.

* * *
   Выйдя из такси около дома, я увидела какое-то небольшое столпотворение на нашем участке: Сергей, Руслан, Катя, соседка миссис Корнуэлл и еще какой-то седовласый мужчина, незнакомая пара с двумя детьми младшего школьного возраста и пожилая женщина-негритянка, которую я сразу про себя назвала «Опра Уинфри». Сердце мое испуганно заколотилось – неужели что-то случилось? Я поспешила войти во двор.
   Вся толпа крутилась вокруг красивых деревянных качелей, украшенных резьбой в русском стиле и раскрашенных под хохлому. Из небольшого плеера, лежащего на ступеньках дома, через колонку, стоящую рядом с ним, играл разухабистый кантри. Рядом дымилось приспособление для барбекю, на столике стояла пара бутылок вина, белого и красного, лежала какая-то зелень. На большом подносе громоздилась гора вчера испеченных Катей пирожков. Судя по совсем небольшой кучке (а напекла дочь по привычке ведро!), они пользовались особым успехом у гостей.
   Собравшиеся трогали качели руками, что-то невнятно восхищенное восклицали, миссис Корнуэлл взгромоздилась на плоские черные подушки, которые лежали на сидении качелей, и улыбалась совершенно по-детски, повторяя то и дело «Oh, gosh! It’s something incredible!» (о, боже! это что-то невероятное!). Незнакомый мужчина, похожий на восемнадцатогого президента США, героя Гражданской войны Улисса Гранта, изображенного на пятидесятидолларовой купюре, раскачивал качели и о чем-то мурлыкал с седовласой миссис.
   – Знакомься, мама! Это мистер и миссис Стэнли, а также миссис Корнби, они живут через дом от нас, соседи миссис Корнуэл. А это еще один наш сосед, мистер Томас Грант.
   – Родственник? – только и смогла обалдело вымолвить я, пораженная внезапным перформансом.
   – Чей? – не поняла дочь.
   – Ладно, проехали. Well, glad to meet you, – обратилась я с приветствием к соседям.
   Собравшиеся радостно закурлыкали мне что-то в ответ, что именно – я разобрать не смогла, но явно что-то дружелюбное.
   Я улыбнулась в ответ (ничего не понимаю, подтягивать и подтягивать мне еще язык!), и тихонько спросила:
   – Сереж, а что вообще у нас происходит?
   Сергей, улыбаясь, как счастливый младенец, не открывая взгляда от качелей, ответил:
   – Соседское пати. Или как правильно – соседский? Соседская? Какого рода слово «party»?
   – Про род не знаю. А в честь чего?
   – Презентация продукта.
   – Какого продукта?
   – Качелей.
   – А они откуда взялись?
   – Я сделал.
   Я почувствовала себя пекинесом, которого стукнули по затылку: глаза мои практически полностью вылезли из орбит от изумления.
   – Ты сделал? Качели? И расписал под хохлому?
   – Ну, да, я. А что такого? В интернете много руководств, картинок, несложно справиться.
   Так вот он чем занимался все это время в мастерской! Офигеть. Нет, я знала, что у меня рукастый муж. Но чтобы настолько…
   Постепенно я расслабилась, отошла от неожиданности. Катя и Руслан работали переводчиками для нас с отцом, гости хвалили «Russian pirochki», восхищались рукомеслостью моего мужа, делали комплименты немудрящему садовому ландшафтному дизайну, которым время от времени занималась Катя. Дети качались на качелях, делали селфи на их фоне, куда-то их всё время выкладывали. Атмосфера была вполне дружелюбной. В общем-то, нормальные люди, оказывается, зря я так напрягалась.
   Миссис Корнуэлл, оказывается, была местным монахом Пименом, летописцем нашей Broad Street. Она ударилась в воспоминания, Катя переводила:
   – До вас здесь жил кореец. Он был музыкант и изводил нас всех своею скрипкой. Моя кошка терпеть не может скрипку. Она от этих звуков расстраивается и плохо ест. Мне пришлось пожаловаться на этого мистера Ванга в полицию. Полиция заставила его образумиться, но попросила меня быть снисходительной и разрешить мистеру Вангу иногда репетировать, ведь он музыкант, и это необходимо для его работы.
   Мы заключили мировое соглашение: он играет строго с 11 до 13:00, или с 17 до 20:00. Так, чтобы его репетиции не совпадали с приемами пищи у моей Китти. Но, вообразите себе, он оказался такой необязательный! То начинал в 16:55, то заканчивал в 20:10. Я совершенно с ним измучалась.
   До корейца Ванга здесь жила чета марокканцев. Это был ужас! Они любили готовить и при готовке использовали дикое количество своих специй. Мой американский нос их не переносил! Особенно сочетание куркумы и имбиря. Я много раз просила миссис Манджуб (это у них такая фамилия была, мистер и миссис Манджуб, и двое их детей, тоже Манджубы, – Алудра и Алзахра, как-то вот так они назывались, хотя я могу ошибаться), пусть использует или имбирь, или куркуму, но не все вместе. А она не соглашалась.
   И еще эти их дети – у них совсем маленькая разница в возрасте, как будто они там вынашивают их не 9 месяцев, а куда меньше, их совершенно невозможно различить, кто из них Алудра, а кто – Алзахра. И такие противные девчонки, это просто ужасно: окликаешь, например, «Алудра!», а они обе поворачиваются! Мучение, а не дети, у меня от них обеих страшно болела голова! А до марокканцев здесь жили шведы…
   Подвыпивший Сергей (в ход пошли не только 2 бутылки вина, но и пара «Столичных», привезенных нами из России) вдруг разразился анекдотом:
   – О, у меня на эту тему есть анекдот, миссис Корнуэл! В России есть очень известная  фабрика спичек, она находится в городе Балабаново. Почти все спички в стране сделаны именно там. Так вот, однажды на спичечную фабрику в городе Балабаново приходит письмо от потребителя: «Уважаемые! Вот уже десять лет я покупаю ваши спички и пересчитываю сколько их в коробках. Так вот, иногда их там 59, иногда 60, а иногда и 63! Вы там все с ума посходили, что ли?».
   В установившейся тишине раздался смех Руслана и Кати. Наши американские гости, с совершенно серьезными лицами, смотрели на Катю, которая переводила этот анекдот.
   – Кать, ты плохо перевела, что ли? Что они так на нас уставились то? – забеспокоилась я.
   – Да нормально я перевела, там ни одного сложного слова, переводить нечего.
   – Ну, а что они так смотрят на нас?
   – Да бог их знает.
   В этот момент первым отмер мистер Грант.
   – Скажите, а зачем на фабрике кладут в коробок разное количество спичек?
   – Это получается нечаянно.
   – А разве на вашей фабрике спички фасует не машина?
   – Бог его знает, мистер Грант, может, и машина.
    К мистеру Гранту присоединилась «Опра Уинфри», тактичная женщина, уловившая витающую в воздухе некоторую неловкость:
   – Наверное, мы просто сразу не поняли. Смешно тут, наверное, то, что никто на фабрике, до письма этого доброго мужчины, даже не понимал, как они неудачно расфасовывают спички по коробкам, да, Кэти?
   Катя решила хозяйской рукой закруглить ситуацию и пригласила всех попробовать очередную порцию куриных крылышек, которую только что перегрузил с решетки на блюда Руслан.
    Надо будет сказать Сергею, чтобы не экспериментировал тут больше со своими анекдотами. Разные страны, разная ментальность. Хорошо, что миссис Корнуэл не поняла, что именно навело Сергея на этот анекдот.
    К темноте вечеринка закончилась. Соседи разошлись, обнимая нас на прощание и целуя, лопоча что-то, в основном, Кате и Руслану, как единственным более или менее уверенным языковым носителям. На прощание от них остались пара больших пакетов с мусором, две пустые бутылки из-под вина, коробки из-под соков и пятьсот долларов – задаток за двое качелей, которые миссис Корнуэлл и однофамилец восемнадцатого президента заказали у Сергея.
    Жизнь-то потихоньку налаживается…
* * *
   Беда пришла откуда не ждали.
   Я стала совсем мало бывать дома. Подготовка к конференции в Business Connect шла полным ходом, я старалась изо всех сил войти в курс дел, да и дорога отнимала довольно много времени. Ежедневное такси я себе позволить уже не могла, поэтому ездила на поезде, так что дома оказывалась только затем, чтобы переночевать. Приготовление еды взяла на себя Катя, Сергей целыми днями торчал в мастерской, делая заказанные качели. Руслан уже окончил курсы и готовился к языковому экзамену, ходил по дому в наушниках и что-то бормотал. В результате мы почти не виделись и совсем мало общались.
   Тем временем у нас подходил срок окончания сделок в России, вот-вот на наш счет должны были поступить деньги, вырученные от продажи имущества, довольно крупная сумма, в переводе на доллары почти пятьсот тысяч. Все необходимые указания Кристине были даны, доверенность на все подписи и другие необходимые телодвижения ей была оставлена, Тамара обо всем предупреждена, им оставалось только следовать нашим указаниям. А нам – ждать и нервничать.
   Мы с Сергеем свою часть нагрузки по проекту выполняли и исправно нервничали. Не то чтобы мы не доверяли Кристине – нет, с доверием все было нормально, она стала для нас практически дочерью, членом семьи. Просто девочка была достаточно бестолкова, и я боялась, как бы она не наворотила каких-нибудь глупостей, как бы ее кто-нибудь не обманул. Тамара вызывала у меня больше доверия: она была куда более практичной, основательной и разумной. Как у такой бабы-калькулятора могла родиться такая легкомысленная дочь?
   Сделка должна была состояться семнадцатого февраля. Последний раз мы созванивались с Кристиной и Тамарой прямо перед ее входом в кабинет нотариуса. Договорились, что как только все закончится – она нам перезвонит. С этого момента никто из оставшихся на хозяйстве будущих родственников не брал трудку – ни Кристина, ни Тамара, ни Костик. На наш счет пришла лишь сумма в двести пятьдесят тысяч долларов. То есть, было очевидно, что сделка прошла. Но судя по странной сумме, видимо, всё-таки что-то пошло не так…
   Руслан не находил себе места. Я приезжала с работы и заставала его в совершенно разбитом состоянии. Целыми днями, забросив подготовку к экзамену, поиски работы, он проводил в социальных сетях, списываясь с друзьями и знакомыми. Никто ничего про Кристину не знал и не видел ее. Так как она не очень вписывалась в круг друзей Руслана, а он, в свою очередь, не слишком соответствовал кругу Кристины, то особенно некого было расспрашивать о пропавшей девушке, так, пара-тройка общих знакомых.
   Сын пробовал дозвониться до единственной подруги Кристины, Ольги, но ее телефон был сначала вне зоны доступа, а затем трубку просто никто не брал. Он попросил своих друзей съездить в наш дом, где Кристина жила с момента нашего отъезда. Там было закрыто, окна темные, на звонок в домофон никто не ответил. Соседи наши сказали, что давно уже не видели Кристину, она перестала там появляться задолго до сделки. Так что особого смысла отправлять туда гонцов для проверки еще раз я не видела, если только для спокойствия сына, дать ему возможность сделать все, что возможно. 
   Сергей предложил обратиться в полицию, Руслан чуть не кинулся на него в драку:
   – Ты с ума сошел?! Ты что, считаешь, что Кристина могла украсть наши деньги?? С таким же успехом тогда можешь считать вором и меня!! Мне надо поехать и разобраться на месте.
   – Рус, успокойся. Я ничего не считаю. Подумай о другом. Вдруг с Кристиной, ее семьей что-то случилось? Сумма немалая, голову и за меньшую могли оторвать. Чем раньше обратимся в полицию, тем больше шансов найти по горячим следам.
   Сергей стоял на своем:
   – Я хочу поехать в Россию. У меня сердце не на месте, я чувствую, что что-то не так.
   Мы с отцом замолчали. Вообще говоря, сердце не на месте было у нас у всех. Страшно было отпускать Руслана одного. Я поехать с ним не могла: до проведения конференции оставались считанные дни, подвести взявшую меня на работу Алину я не могла. Отпускать с Русланом Сергея я тоже была не настроена, что-то подсказывало мне, что добром эта поездка не кончится. 
   Мозг кипел и взрывался. Эти 500 000$ были последними и единственными нашими деньгами. Рассчитывая на них, мы строили массу планов. И, прежде всего, на приобретение собственного дома, ибо сложившаяся у нас тут коммуна – это всё-таки противоестественно. Да и личную жизнь Кате пора как-то реставрировать. Так что пропажа половины денег, исчезновение Кристины вместе со всей родней напрягали нас всех, заставляли переживать и за Кристину, и за странное и необъяснимое уменьшение суммы. Я гнала дурные мысли из головы, но они возвращались туда с пугающей регулярностью.
   В одном из вечерних разговоров на эту тяжелую тему Сергей предложил неплохой вариант для наведения справок. Его одноклассник, Егор, после выхода на пенсию с довольно значимой должности в новосибирской полиции, стал подрабатывать частным детективом и помогал нам несколько раз, еще во время нашей жизни в России, с поиском недобросовестных должников. Сергей написал Егору по электронной почте, тот быстро откликнулся, уточнил пару моментов и пообещал вернуться вскоре с результатом.
* * *
   Я колеблюсь в окончательной оценке происшедшего. Баба во мне орёт, матерится и проклинает Севера. Боже мой! Я кинула ему под ноги всю жизнь, всё, что у меня было, не раздумывая, не медля, не рассуждая. А он прожевал, переварил, ненужное выбросил – краткая суть его отношения ко мне.
   Рассказать бы кому-то мою историю, послушать независимую оценку. Да только стыдно очень. И страшно. Не готова я пока к критике и объективному анализу ситуации. Слишком больно ещё.
   Я не понимаю, как жить дальше. Наложить на себя руки? Это очень глупо. Я не Анна Каренина, в моем исполнении это будет выглядеть фарсом, а не трагедией. Вернуться с виноватым лицом в семью? Так они меня уже не ждут назад, вполне привыкли обходиться, у каждого теперь своя жизнь. Я чувствую себя как дворняжка, которая сбежала из дома в течку, а теперь бы и рада вернуться домой, да дорогу не найдет…
* * *
   Подготовка конференции в Business Connect, назначенной на 1 марта, подходила к концу. Я была очень рада, что Алина дала мне это место. Мой английский рос и креп прямо на глазах, я почти прекратила хандрить, изводить себя и близких глобальными вопросами мироздания и геополитики. Я снова стала живая, энергичная и деятельная. Вернулась моя манера шутить, воспринимать любую трудность как вызов и откликаться на нее в режиме «врёшь, не возьмёшь!». И даже наша проблема с пропавшими деньгами воспринималась мною как временное затруднение. Я с азартом думала о том, как наперекор всему и всем разберусь с этой темой. Тем более, что с момента подключения Егора к поискам я стала относиться к этому вопросу с большей верой в хорошее окончание эпопеи.
   Больше всех нас из-за этой истории нервничал Руслан, ну, или, по крайней мере, по нему это было заметнее всего. Конечно, я его понимала: он любил Кристину, оставил эту смешную и глуповатую девочку в России без своего присмотра с тяжелым сердцем, когда мы уезжали. История с непонятным завершением сделки по продаже имущества, с пропажей Кристины и все её семьи, заставила его ощущать еще большую вину за свое решение.
   Как-то раз я приехала с работы уже затемно. Сергей был в мастерской, заказы на его изделия поступали исправно, поэтому он с раннего утра до поздней ночи пропадал за работой. Катя уехала в Нью-Йорк, у них там был девичник в честь годовщины свадьбы одной из ее подружек, которой она помогла выйти замуж в Штаты. Когда я открывала дверь в дом, мне показалось, что дома никого нет. В доме было темно и тихо, только из мастерской время от времени доносился шум какого-то работающего прибора. Я прошла на кухню, включила свет и отшатнулась: у окна, за шторами, стояла какая-то мужская фигура. Я присмотрелась – это был Руслан.
   – Сыночка, ты чего там?
   – Да ничего, мама, все нормально.
   – А чего в темноте-то?
   – Да чего-то не захотелось свет включать.
   – Что-то случилось? Ты какой-то не такой, как обычно.
   – За Кристину, мам, я сильно переживаю. Места себе не нахожу. Себя корю, что не вмешался тогда, перед отъездом. Что разрешил тебе всё на нее повесить.
   – Рус, ну, что всё-то? Всё, что от нее требовалось – прийти к нотариусу и подписать несколько бумажек. Все остальное делали через онлайн я и Тамара, дай ей Бог здоровья. О чем таком особенном, ответственном мы Кристину-то попросили?
   – Мам, ну она другая! Не меряй всех по себе! Она вообще не бизнес-леди. Не нужно было ее впутывать в эти дела, с бумагами, деньгами. Неужели ты не понимаешь, что-то произошло?! Что-то нехорошее, страшное. Я чувствую себя последним козлом и гадом, что я сижу здесь, в Штатах, а не лечу уже в Новосибирск, ее искать и спасать. Я чувствую, что она в беде!
   – Сынок, я тебе обещаю: вот как только получим от Егора Ивановича отчет по его поискам, так сразу все решим, кому куда лететь и что делать. Первое, что он проверил – адреса, наш и их. Ни ее, ни ее матери с Костиком там нет. Никто из знакомых, соседей не знает где они. Ты приедешь и будешь там искать их так же, как их сейчас ищет Егор. Только он профи и со связями, а ты просто так будешь метаться по городу. Потерпи чуть-чуть, скоро все прояснится. Я обещаю тебе, уже немного осталось!
   – Мам, ты понимаешь, что я никогда не смогу простить себе, если из-за меня, из-за нас она попала в беду?
   – Русик, ну, погоди убиваться. Я тебя очень понимаю, я тоже переживаю за Кристинку. Скоро все прояснится.
   На самом деле, все действительно скоро прояснилось, буквально на следующий день. Приехав в офис, я открыла свою электронную почту, и среди писем от поставщиков и субподрядчиков увидела и письмо от Егора: «Привет, Ира и Сергей! У меня для вас новости и, наверное, не очень хорошие. Хотя, это дело такое, как посмотреть.
   Кристина, Тамара и Константин живы и что-то мне подсказывает, что здоровы. Вот что мне удалось выяснить. Как только покупатель подписал документы по сделке, то, в соответствии с договором (изменения в который были туда внесены заблаговременно Тамарой, уж как она смогла это сделать, раз вы этого не знали – трудно сказать) деньги в равных долях поступили на два расчетных счета, ваш и Кристинин, открытый ею лично на своё имя заранее. С её счета деньги сразу были переведены по цепочке в оффшор на Каймановых островах.
   Сразу из нотариальной конторы Кристина приехала в аэропорт (на сей счет есть показания таксиста Рыбкина Р.В., компания такси «Стрела»), откуда, вместе со своей матерью, Тамарой Никитичной, и ее любовником и сожителем, Константином Эдуардовичем Гориным, вылетела сначала в Москву, а затем, стыковочным рейсом, в Рио-де-Жанейро (это я уже по своим связям в аэропорту пробил). Далее я путь этой троицы проследить не смог, могу только сказать, что в аэропорту в Рио они вышли все втроем, то есть, долетели благополучно. Вот такая вот история….
   Дайте знать, если еще что-то потребуется от меня.
   Обнимаю, Егор».
   Я сидела у компьютера как замороженная, всё перечитывая и перечитывая письмо. Какие Каймановы острова? Какой офшор? Какое Рио-де-Жанейро? Неужели все так просто и эта девочка, эта дурочка малолетняя, вместе с ловкой мамашей, просто обвели нас вокруг пальца? Как это принято говорить в таких случаях, «кинули»? Как мне теперь быть, как принести эти новости домой… Бедный Руслан, каково ему будет это все узнать… А Сергей…. В ушах гудело, руки тряслись. По-моему, подскочило давление. Проходящая мимо Алина, увидев мое лицо, притормозила около стола, посмотрела на меня молча, взяла за руку и потащила на улицу, в кофейню через дорогу.
   - Ну, что стряслось? Давай по-быстренькому, без сантиментов и рассусоливаний, у нас дед-лайн уже. Есть чуть-чуть времени на кофе-брейк и назад побежим, все зашиваются.
   Алина была в курсе, в общих чертах, той сделки, что должна была состояться в Новосибирске. Как в курсе и пропажи Кристины с семьей, части предназначенных нам денег – мы виделись каждый день в офисе, других подруг у меня в этой стране не было, я делилась с ней всем происходящим. Поэтому я молча протянула Алине распечатанное письмо. Та пробежала глазами по строчкам. Посмотрела на меня, помолчала чуть-чуть.
   – Я правильно понимаю, вас можно поздравить – вы лохи и вас кинули?
   – Ну, видимо, примерно так все и обстоит…
   – «Примерно». Это ты смешно сострила.
   – Алин, делать то чего? А?
   – Как ни странно сейчас для тебя это прозвучит, видимо, ничего.
   – Как это «ничего»?! Подарить этим сукам 250 000$?
   - А что ты можешь сделать? Ну, что? Кинуться в погоню? Нанять в Бразилии частного детектива и по-быстренькому спустить на всю эту бондиану то, что она вам все-таки перевела? Так это в кино только прикольно выглядит, а на деле ваши деньги быстро кончатся. Вообще, мне прямо даже любопытно было бы на неё глянуть. И на неё, и на её ловкую мамашу. Кстати, они могли поступить иначе и забрать вообще всё до копейки. А они всё же разделили сумму пополам. По-честному, типа. Какая-то идея у них все же была.
   – По какому «честному» то? Это ж не их деньги!
   – Ир, не начинай. Не пускай себя в эту сторону. Все ж понятно, грамотный кидок. Вы лохи, что до него допустили. Прими это как данность. Живите дальше, зарабатывайте. Двести пятьдесят тысяч долларов тоже не кот начхал. Как тут говорят, every dog has his day – будет и на вашей улице праздник, придет солнышко и к нашим окошечкам.
   – Я не поняла, ты предлагаешь плюнуть на двести пятьдесят тыщ баксов, что ли?!
   – А что, есть другой вариант? Ну, так, чтоб реалистичный, а не пофантазировать за кофе?
   Я бессильно разревелась. Всё правда, всё это правда… И то, что Кристина, эта девочка-одуванчик, нас кинула, вместе со своей семейкой. И то, что мы ничего поделать не можем, здесь и сейчас. Особенно с учетом того факта, что доверенность на право распоряжаться нашими деньгами я дала ей сама, добровольно.
   – Кончай реветь. Все живы, целы, деньги вы еще заработаете. А ей они впрок не пойдут, поверь. Пошли работать, – подытожила наш краткий консилиум Алина.
   И мы вернулись в офис.
   В этот же день тема денег, исчезнувших вместе с Кристиной, всплыла еще раз, и уже куда более нервозно.
   Вечером, когда я приехала домой после работы, меня ждал ужин – Катерина, молодец, постаралась и наготовила нам разносолов всяких, отпраздновать наступающий уикенд. Было довольно тепло, весна была ранней и дружной, и мы решили поужинать на веранде. От меня и участия никакого не потребовалось: к моему приезду стол был уже накрыт, даже лампа электрическая, довольно достоверно имитирующая керосиновую, стояла на столе, покрытом почти домашней, с мережкой, скатертью. Я помыла руки, переоделась в домашнее и присоединилась к семье, уже расположившейся вокруг стола с едой. Был тихий вечер, из-за ограды время от времени доносился шорох колес проезжающих мимо машин, слабый свет от лампы делал пространство вокруг немного театральным, но, в то же время, очень домашним, мягким и комфортным.
   После пиццы с пепперони, которую Катя готовила не хуже, чем в итальянских кафе, добывая где-то настоящие домашние пепперони и правильные томаты – крупные, мягкие, чуть сладковатые, которые у нас в Новосибирске называли почему-то «бакинскими», – на столе появился яблочный штрудель и даже  с мороженым, настоящим желтоватым пломбиром. Чай был с ностальгическим оттенком. Я нашла в Нью-Йорке, недалеко от офиса Алины, маленький магазинчик с русскими продуктами и привозила оттуда время от времени домашним то гречку, то квашеную капусту с яблоками и клюквой, то вот этот чай «со слоном».
   Наши домашние посиделки были слегка подпорчены, мягко говоря, новостью, которую я принесла в дом. Но все старались держаться и не истерить. Хотя и было видно, как темной тучей эта история повисла в доме.
   – Руслан, что-то ты сегодня как едок не очень, – пошутила Катя, пытаясь немного оживить тягостное молчание за столом. – Не нравится, не вкусно?
   – Да вкусно, Кать, не переживай. Просто как-то кусок в горло не лезет.
   – Что-то случилось? – пришла моя очередь переживать. – Как у тебя с поисками работы? Из «Red Buttler &Co» тебе что-нибудь ответили?
   – Да причем тут работа. Не из-за этого я. За Кристину я переживаю. Не верю я вашему Егору. Не всё там так просто. Да и не могла она украсть наши деньги, не тот она человек.
   – Не могла, значит, говоришь, – задумчиво произнес Сергей.
   До этого момента Сергей воздерживался от комментариев по теме. Сидел на диване, рисовал в альбоме мебельные эскизы. Если мне память не изменяет, сейчас у него заказаны буфет в прованском стиле и детская двухэтажная кровать. Поэтому его внезапная реакция на слова Руслана была хотя и понятной, но все-таки неожиданной. Я промолчала: мне было любопытно узнать, что именно думает муж по этому поводу. Прожив с ним много лет, я знала, что свое мнение у него есть всегда, но заставлять Сергея его высказывать не стоит до тех пор, пока он сам не созреет до его оглашения.
   – Да!! Не могла!! – вскинулся Руслан. Похоже было, что ему не терпится поговорить на эту тему. – А ты, что веришь, что наша Кристина могла вот так поступить? Взять и обокрасть нас? Вот скажи честно, веришь?
   – Рус, давай только вот без криков и конспирологии. Что я еще должен думать в этой ситуации? Что некий злодей заставил ее изменить документы, подстроить всё так, чтобы деньги поступили на её счет (заметь, не злоумышленника, а именно ее!), потом перевёл деньги на Кайманы, а потом отправил ее с семьёй в Бразилию? Видимо, в качестве бонуса за услужливость. Ты взрослый мальчик, ты сам-то в это веришь? Все совершенно очевидно: Тамара с Кристиной спланировали и реализовали, назовем вещи своими именами, ограбление нашей семьи.
   Руслан вскочил со стула так резко, что стул, покачавшись на двух задних ножках, с грохотом упал на пол веранды.
   – Да, папа! Да! Злоумышленник! Инопланетяне! Чужие! Чёрт лысый, кто угодно! Но я не верю тому, что моя любимая женщина обокрала меня и мою семью! Ты бы поверил, если бы тебе такое чужой человек про нашу маму, например, рассказал?
   Картинка стала уже совсем театральной. Даже сцена была должным образом подсвечена. Сцена третья, акт второй – отец и сын выясняют отношения. Пусть поговорят, это молчание должно было когда-то окончиться. Лишь бы нам никто не помешал. Я точно встревать не буду. Я повернулась вправо, посмотреть на Катю. Дочь сидела бледная, сжав в руках десертную вилку побелевшими от усилий пальцами, кидая опасливые взгляды то на меня, то на живую изгородь, отделяющую наш участок от участка миссис Корнуэлл. Мда, как бы нам не стать героями криминальной хроники местного разлива – здесь, в тихом и добропорядочном городе-спутнике Нью-Йорка, это стало бы настоящей news-of-the-week, новостью недели, если дело и дальше так пойдет.
   – Мама, к счастью, не брала ничьи деньги и не уезжала с ними в Латинскую Америку. Некоторые факты дают мне основания предположить, что поводов пересмотреть свою точку зрения она мне не даст. Кристина же повела себя даже не скажу двусмысленно – сложившаяся ситуация двойных толкований не допускает. Может, обратимся в Интерпол, пусть поищут ее? Если тебе для окончательного понимания и без того всем очевидного так не хватает её личных объяснений. Сын, я очень сожалею, но ситуация проста и банальна. И я жду, когда ты перестанешь закрывать себе глазами руками чтобы не видеть всем давно очевидного.
   – Очевидного?! Тебе очевидно, что моя любимая женщина, жена практически, твоя невестка, воровка?? И давно тебе это очевидно? Что ж раньше-то молчал? За стол с ней садился, обнимал-целовал при встречах и прощаниях. А? Ну, раз тебе все так очевидно то?
   – Прекрати истерику!
   – Истерику? Да за такие слова вообще морду бьют, а я просто ору!
   Сергей тоже вскочил со стула и в два прыжка подскочил к Руслану:
   – Морду, говоришь, бьют? Ну, давай, попробуй! У меня давно руки чешутся тебе вломить как следует за то, что ты в критической ситуации встал не на защиту семьи, а на защиту мелкой и жалкой гадины, которая твою семью обокрала!
   Я кинулась к сцепившимся мужикам, не заметив, что кисти шали, которую я накинула на себя перед выходом на веранду, запутались вокруг ножки стула. От резкого рывка стул дернулся вверх вместе со мной, ударил меня по спине, отчего я не удержалась на ногах и покатилась вниз со ступенек веранды. Стул поскакал по ступенькам за мной, подбивая меня под ноги и придавая телу дополнительное ускорение, и, когда я, наконец, упала на землю, накрыл меня сверху контрольным выстрелом.
   Вокруг установилась тишина. Мужики мои отцепились друг от друга и с видом изумленных сурикат уставились на меня. Я эту картину наблюдала только углом правого глаза – трудно вообще-то рассматривать окружающее тебя пространство, находясь в той позе, в которой я оказалась после падения. Как у каждой уважающей себя трудоголички, первая мысль моя была «в понедельник начало конференции, а что если я сломала ногу?». С этого трудового настроя меня сбили рыдания Кати, которая первая пришла в себя и кинулась меня спасать, одновременно заливаясь слезами.
* * *
   Может, зря я на него обижаюсь? Пожилые мужчины и пожилые женщины – разные расы. Я бы даже сказала, обитатели разных планет. Интересно, я – пожилая женщина… Неужели это так на самом деле? Ну, не молодая, это уж точно. И ребенка я ему уже не рожу. В отличие от.  Фу, какая пошлость, вообще говоря. Мне то казалось, что в моей жизни этого опереточного сюжета точно не будет. Надо внести правку в классическую пословицу: «от сумы, от тюрьмы и от оперетты в своей жизни не зарекайся». Действительно и для женщин, и для мужчин. Ибо таким историям свойственно взрывать жизни не только мужчин, но и женщин, живущих с этими мужчинами.
* * *
   В понедельник я ехала на поезде в Нью-Йорк и размышляла над сложившейся ситуацией.
   Сразу после происшедшего на веранде в пятницу вечером мы все разошлись по своим комнатам. Я помогла Кате убрать посуду и загрузить ее в посудомойку. Руслан со словами «я пройдусь» исчез за калиткой, Сергей принял душ и спал уже к тому моменту, когда я пришла укладываться в кровать. С Катей я не решилась обсуждать происходящее, хотя всё равно это делать придется. Как ни крути, надо что-то решать с нашей «коммунальной квартирой». Ну ладно, пусть девочка успокоится. Она так испугалась – и из-за почти случившейся драки между Сергеем и Русланом, такого не было никогда в жизни нашей семьи, и из-за моего падения, с которым, к счастью, все почти обошлось, остались лишь несколько синяков и ссадин. Единственная серьезная травма – я сильно рассекла себе лоб обо что-то, возможно, о металлические уголки на ступеньках. По-хорошему, надо было бы, конечно, доехать до больницы. Но чувствовала я себя нормально, за выходные отлежалась, антисептики дома были, а образовавшуюся дырку я удачно прикрыла челкой. Разберусь после окончания проекта, авось, не сахарная. А с Русланом надо бы серьёзно поговорить о происходящем, по-моему, его повело куда-то совсем не туда. Любовь-морковь, я всё это могу понять, но, по-моему, он уже перебарщивает на эту тему.
   Чего греха таить, когда Руслан уезжал из России, оставляя Кристину в Новосибирске, я тихо радовалась. Я очень рассчитывала на то, что с глаз долой – из сердца вон. Что морок этот, с любовью к туповатой Барби, с него сойдет на отдалении от нее и её чар. Тем более, что женаты они не были, детьми не обзавелись, так что никакие формальности руки сыну не связывали. Я надеялась, что в новой стране у него появится новое увлечение, какая-нибудь приличная молодая американочка, а Кристину мы все забудем как первый неудачный блин комом, как говорится. Было и прошло. И Руслановы глубокие чувства, которые он сейчас демонстрировал, очень меня расстраивали. Я рада была, конечно, что мой сын умеет так сильно любить, быть верным, так вставать на защиту своей женщины. Плохо лишь то, что женщина эта оказалась неподходящей. И любовь у него затмевает чувство справедливости. Хотя, может, и это и есть настоящая любовь?
   Конгресс наш проходил в деловом зале New York Marriott Downtown, на Восемьдесят Пятой Западной улице. С верхних этажей отеля открывался захватывающий дух вид на мост, залив и панораму Джерси за ним. Но полюбоваться как следует открывающимися видами было некогда. На меня были возложены обязанности контроля за частью обслуживающего персонала: хостесс, девушки на регистрации прибывающих гостей, а также всякие вспомогательные функции, типа отслеживание наличия на специальных стойках брошюр и другой полиграфии, пакетов с сувениркой конгресса, и другие многочисленные, разнообразные и хлопотные мелочи.
   Мне было очень трудно смириться с такой задачей сначала: еще совсем недавно я была директором большого рекламного агентства, а роль, порученную сейчас мне, на моих российских проектах выполняли молодые и зеленые начинающие стажеры. Но я запихнула свое самолюбие поглубже, ибо знала, на что шла. Надо было быть готовой к тому, что в новой стране жизнь придется начинать заново. И не на словах, а на деле. А если уж оказалась неготовой, то смирять гордыню сейчас.
   Первая утренняя сессия заседаний и круглых столов была окончена, и участники конференции высыпали в лобби отеля на кофе-брейк. Я сновала туда-сюда по залу, приглядывая за порядком. Важно было, чтобы грязная посуда вовремя убиралась, чтобы всем хватило пакетированного чая, кофе и всяких вкусных снеков, разложенных на многоярусных тарелках. Пару раз я встречалась глазами с Алиной, деловито пробегающей по залу то в одну, то в другую сторону. Та кивком и вопросительно поднятыми бровями спрашивала меня, всё ли в порядке. В ответ получала мой поднятый в успокоительном жесте большой палец, и мы разбегались дальше по своим делам.
   Молоденький мальчик-афроамериканец из обслуги отеля начал выносить сразу два подноса с грязными чашками. Вокруг было тесновато и у меня возникло опасение, что без ущерба для гостей или для собранной посуды он задуманное не исполнит – либо уронит поднос, либо заденет кого-то из гостей. Я кинулась ему помочь, зацепилась каблуком за ковровую дорожку на полу, пошатнулась… И тут вдруг внезапно меня поддержали под руку. Я повернулась, чтобы поблагодарить своего внезапного помощника и обалдела: на меня с таким же, как и у меня, изумлением смотрел Север…
   Далёкие школьные годы. Моя первая любовь. Как и положено, он носил мне портфель, дергал за косички. Став старше, мы ходили вместе в кино, гулять в парк, иногда в театр или на художественную выставку в музей. Он познакомил меня с мамой, четко и сразу обозначив мой статус: «Мама, это Ира – моя невеста!». Хотя мы всего лишь целовались украдкой, чтобы не увидели родители, то у него, то у меня в подъезде.
   Я так благодарна ему, Андрею Северину, со школьным прозвищем Север, за то, что он был в моей жизни. Именно благодаря ему у меня в голове сложился образ правильного мужчины: умный, энергичный, дельный, сдержанный и чувственный одновременно. Благородный, великодушный и щедрый. Ведь настоящая щедрость – это не только бросание к твоим ногам крупных сумм и дорогих подарков, это может быть и готовность отдать тебе последнее. Совсем почти идеальный мужчина. Без пороков и недостатков. По крайней мере, таким я его помню. И самое главное – он был готов взять на себя все тяжелое и трудное, выведя из-под удара меня. В отличие от моего мужа. Хотя ладно, куда-то меня уже повело не туда.
   В то же время, мне кажется, что именно от этой его положительности, от отсутствия нервов и переживаний, адреналина и «американских горок», которые так иногда подогревают отношения, я как-то быстро тогда заскучала, начала пропускать наши свидания под благовидным предлогом. Они и так случались, прямо скажем, не каждый день: Андрей уже тогда знал, что хочет стать врачом, и усиленно готовился к поступлению, просиживая у репетиторов и над учебниками подчас до поздней ночи. Мне было скучно просто сидеть дома, в такие дни и я срывалась со своей дворовой компанией то на одни, то на другие посиделки, пограничные в плане детской нравственности: вино, танцы в комнате почти без света с чужими мальчиками, иногда даже игра в «бутылочку» – о, ужас и верх разврата, как мне тогда казалось. Короче, была молода, неопытна и не умела оценить стоящее и настоящее, хотела африканских страстей и бурных чувств.
   Постепенно мы отдалились друг от друга. Андрей стал казаться мне скучным «заучкой» и «ботаном», особенно на фоне мальчиков постарше, которые стали активно оказывать мне знаки внимания. Сначала я уворачивалась от встреч с ним, прикрываясь болезнями или делами. Потом, устав от вранья, я затеяла ссору на ровном месте, и, уцепившись за этот шанс, сказала Андрею, что хочу расстаться, что не люблю его больше.
   Мне показалось, что это стало большим ударом для него. Взгляд, напряженная поза, даже какие-то волны, исходившие от него, – все это однозначно говорило о том, что я нанесла ему удар под дых. Но он не упрекнул меня ни в чем, не оскорбил, не проклял. Только чуть покачался, засунув руки в карманы, с носка на пятку и обратно, как делал всегда, попав в затруднительное положение. Посмотрел на меня долгим взглядом, дернул уголком рта и ушел. Навсегда.
   Это был апрель, предэкзаменационная пора нашего выпускного класса. Особенно долго страдать мне было некогда: я нацелилась на филологический факультет местного университета, забросила компании и пирушки, сидела, зубрила билеты и бегала к репетиторам. На выпускном Севера не было – как говорили ребята, уехал в Москву, сразу после последнего экзамена, готовиться к поступлению в московский медицинский вуз. А я тогда польщенно подумала, что наверняка из-за меня уехал: страдал, не хотел лишний раз видеть, как я с другими танцую на выпускном. Но спросить так это или нет было не у кого.
   Потом началась моя студенческая жизнь, и мой школьный роман вспоминался как-то сильно издалека, размыто, вместе с игрой в казаки-разбойники и дневником-песенником, которые тогда вели все мало-мальски уважающие себя девочки. Что-то такое детское, незначительное, ушедшее вместе с детством. Столько всего было потом…

   Север держал меня крепко за локоть, смотрел прямо в глаза, удивленно и радостно улыбался:
   – Риша-Ириша? Ты, что ли?!
   Он помнит мое имя, то имя, детское, которым называл меня он и больше никто и никогда! Обалдеть! Сердце сильно застучало, я мгновенно взмокла, щеки запылали.
   Он такой красивый и элегантный, стройный, подтянутый и эффектный мужик. Часы, костюм, обувь, стрижка – всё и сразу выдает в нем состоятельного человека. Терпеть не могу в себе эту бабскую наблюдательность в мелочах иногда, но не сегодня – сегодня, кажется, она кстати. Ну, да, пластический хирург же, с чего бы ему бедствовать. Элита профессии, особенно в финансовом плане.
   – Я, ага! Прямо напугал меня. Но спасибо большое. Без твоей поддержки рухнула бы так, что костей бы не собрала!
   – Ты какими судьбами тут?
   – Да вот, помогаю подруге провести вашу конференцию. Приди, так сказать, подай-поди вон.
   – Вот любишь ты прибедняться. Я наводил справки, у тебя в Новосибирске преуспевающее рекламное агентство. Теперь уже и в Америке работаешь? Да у тебя прямо транснациональный холдинг, я смотрю!
   Пожалуй, это мы оставим no comments – без комментариев. Не вываливать же на него все свои события последних лет. Как говорила моя подруга по универу, стажер из Португалии: «Вы, русские, от других отличаетесь тем, что на вопрос «как дела» с удовольствием начинаете рассказывать как у вас дела, да еще и в деталях!».
   В этот момент меня окликнула Алина. Мне стало неловко: работа стоит, а я с гостем любезничаю. Я начала спешно прощаться, но Север явно был настроен пообщаться.
   – Давай вечером, после конференции, внизу, в ресторане? У нас, правда, сегодня заключительный банкет и мне нужно там быть обязательно. Но торжественная часть перед банкетом обещает растянуться часа на полтора. Пообщаемся, поболтаем хоть спокойно.
   Я кивнула и поспешила к Алине. Бог мой, Север, Нью-Йорк, Мариотт, конференция по пластической хирургии… Со мной ли это всё? С нами ли?
   В подсобке стояла суета. Две девочки, поставленные на фасовку подарков по пакетам, не справлялись: в каждый пакет нужно было положить кучу рекламной литературы от спонсоров и участников конференции, фармкомпаний и компаний по выпуску всевозможного медоборудования, а также всякие промо-талоны, визитки и кучу другой фигни. Девчонки старались изо всех сил. Но выше головы не прыгнешь. К сожалению, нас подвел подрядчик, отвечавший за сбор и доставку наборов, и привезший все это нам не позавчера, как было оговорено контрактом, а только сегодня утром, и в неразобранном виде.
   Я опытным глазом оценила масштаб катастрофы. Если, например, перенести вручение подарков с момента входа гостей в зал после кофе-брейка, как было обозначено в сценарии, на начало сбора гостей на банкет, да ещё если я подключусь – мы всё вполне успеваем. Быстро обсудив этот вариант с Алиной, я присоединилась к девчонкам. В кармане пиджака вздрогнул телефон – смс-ка. Свободной левой, еле дотянувшись,  я достала из правого кармана телефон: так и есть, смс-ка, от Сергея. Нашел время, ведь предупреждала его, что меня сегодня нет и не беспокоить ни по каким поводам. Я чертыхнулась, и, не открывая сообщения, убрала телефон обратно.
   Воспоминания продолжали проноситься в голове помимо моей воли. После отъезда Андрея в Москву сведения о нем доходили в наш город редко и без подробностей. Учился блестяще, закончил вуз с красным дипломом. Звали на работу в большую и престижную московскую клинику, чуть ли не сразу в ЦКБ, но он отказался. И очень долго работал в военных госпиталях (теперь я понимаю почему, с его-то специализацией, – такую практику челюстно-лицевой, пластической хирургии, как в этих местах, да еще и во времена бесконечно вспыхивающих на пост-советском пространстве военных конфликтов, мало где получишь). Женился на одной из своих пациенток, женщине старше себя, лет на пять-шесть, что ли, и с ребенком от предыдущего брака. Она была беженкой откуда-то из Средней Азии, сильно пострадавшей от ожогов, внешность которой он воссоздал практически заново. Своих детей нет, воспитывает падчерицу.
   Весь этот небольшой набор информации я получила на одной из встреч выпускников. Лет двадцать, что ли, отмечали после окончания школы. Мы разговорились с Вованом Большим (был у нас еще и Вован Маленький – умер лет через 5 после школы, то ли спился, то ли просто плохо стало, упал и замерз, не дойдя до дому метров 300 всего). Вован, довольно преуспевающий в нашем городе коммерсант, рассказал мне, что обращался за помощью к Андрею, разыскав того в столице, – были какие-то врожденные проблемы у сына с лицом.
   – Север человек, да. Лишнего с меня не взял, только то, что официально положено. Ну и там лекарства, какие надо, я покупал и в клинику приносил, сверх того, что и так было положено всем больным там. На фоне стандартной московской обдираловки, он прямо ангел. Порядочный мужик и мастер, сына теперь и не узнать. Я ему после выписки коньяк и вискарик, туда-сюда, а он – «возьму, если только в гости придёшь и со мной выпьешь». Пришлось идти. Отлично посидели, кстати. Жена у него хорошая, Неля, только тихая очень. Пришла, подала на стол, исчезла. Андрюха сказал, азиатское воспитание, ей так привычнее. Посидели, повспоминали, друг другу порассказывали, кто как дошел до жизни текущей. Я ему, Северу, по гроб жизни теперь обязан, спас он мне пацана-то. И жену мою, получается, спас – она уже на фоне проблем с сыном истеричкой записной стала, с сердцем проблемы на нервной почве получила. А тут, как с волшебной палочкой – рраз,и  все наладилось.
         * * *
   За все жизни нужно платить – бессмертная фраза моего папы. Отменяющая всякий альтруизм и бессребренничество, перечеркивающее их резкой, жирной чертой. Была счастлива? Пожалуйте, теперь период несчастья. Было хорошо? Ну, жди, скоро будет плохо.
   Я ненавидела с детства этот тезис. Он отравлял мне все счастливые и радостные минуты ожиданием бед и расплаты. Я старалась его забыть, но, как часто бывает с детскими сценариями, он не стирался, не исчезал. Сидел на подкорке тихонько, а потом глумливым косорылым зайчиком выпрыгивал оттуда в самый неподходящий момент.
   А, может, и вправду – надо платить? За всё? И те случаи, когда платить не приходилось – это ошибка? Так сказать, случайный сбой программы. Исключение, которое только подтверждает правило. Или просто плата отсрочивается на такой срок, что память тебе не подсказывает, что это вот всё гадкое и тяжелое – не просто так, а вот за тот случай, помнишь: летний полдень, тебе купили мороженое, хотя бабушка была против, ангина и всё такое; проскочила на экзамене «на шару», выучила всего один билет – он и попался, и «пятёрка» сияет в зачетке; ты была на вечеринке скромнее всех одета и старалась не светиться особенно, на колготках поползла петля, а он все равно выбрал тебя.
   Очень противно так думать, даже привкус во рту какой-то отвратительный появился. Но ведь, получается, всё правда… За свою короткую любовь я получаю тяжелую расплату. Очень тяжёлую.
* * *
   Я зашла в нашу «штабную комнату» – мы сняли в отеле небольшой номер, чтобы было где складировать наше рекламное барахло, да и чтобы переодеться и дух перевести помещение тоже было нужно. Алина была уже там, в штабном номере, готовила хостесс к работе на предстоящем банкете, пока наши гости сидели на конференции и слушали докладчика. Я дождалась, пока она освободится, и обратилась к ней с просьбой:
   – Алин, я понимаю, что, наверное, я не вовремя со своей просьбой. И пойму если ты откажешь…
   – Короче давай. Предисловие затянулось!
   - Я хочу отпроситься у тебя вечером, на час-полтора, во время торжественной части банкета.
   – Что-то случилось?
   – Да можно сказать, что так. Я тут, на конференции, свою первую любовь встретила, он здесь как гость. Зовет меня поужинать, здесь, в отеле, в ресторане, который внизу.
   – А кто он, как его зовут?
   – Андрей. Андрей Северин.
   – Ого!
   – Не поняла?
   – А ты не в курсе, что ли, кто он?
   – Нет. А кто?
   – Один из немногочисленного списка вип-гостей конференции. Звезда и олигарх в мире пластической хирургии, где вообще-то бедного врача днем с огнем не найдешь. 5 клиник в России, в Москве и городах-миллионниках, 3 – в Европе, Овер-сюр-Уаз под Парижем, Прага и Милан. Ну, и первую открыл недавно здесь, в Штатах.
   – Откуда ты все это знаешь?
   – Послушай, милая. Я советую и тебе знать такие вещи, если ты планируешь оставаться в нашем бизнесе. В списке вип-гостей данного мероприятия всего семь человек, и мартышка в состоянии запомнить такой короткий список имен. Знать такие вещи очень полезно. Например, потому, что когда к тебе подходит человек с именем из этого заветного короткого списка и о чем-нибудь просит, то ты должна выполнить его просьбу быстрее и тщательнее в разы по сравнению с просьбами любых других участников.
   – Разве не проще давать таким людям особые бейджи, с надписью VIP?
   – Ты не в России. Это не демократично, здесь так не принято. Короче, ладно. К Северину – иди, конечно, я тебя отпускаю. Но, пожалуйста, имей совесть, час-полтора, не больше. Здесь работы валом, а народу для поработать, как видишь, не разбежишься. Тем более, что я обещала отпустить сегодня Хелен пораньше, ей сегодня еще в Маунт-Вернон ехать, ребенка повидать хочет.
   – Спасибо, Алин! Конечно, я потороплюсь, задерживаться не буду.
   – Не за что. Я тебя не просто так отпускаю. Пригодится такой контакт. Может, он, например, открытие своей клиники торжественное захочет сделать, а тут у него уже и связи в event-среде Нью-Йорка! Ты ж, надеюсь, вспомнишь про подругу в такой ситуации, к конкурентам его не поведешь? Кстати, на процент от сделки в этой ситуации можешь вполне рассчитывать. Ладно. Иди уже. Отведи хостесс в банкетный зал, расставь их там поразумнее, чтобы кучей не толпились, но и на виду были, пора уже.
   Я кивнула, поблагодарила Алину и повела наших девочек в брендированной униформе в зал. В коридоре было темновато, ковролин достаточно пушистый и мы шли медленно, стараясь не споткнуться на своих каблуках и не огласить коридоры Mariott Downtown звуками сокрушительного падения. Я-то еще ладно, а вот девочки наши – все, как на подбор, на головокружительных шпильках!
   В этот момент в моем кармане снова вздрогнул пришедшей смс-кой телефон. Я вытащила его из кармана – снова Сергей. Издевается он, что ли?! Я выключила аппарат, нефиг меня нервировать.  Для рабочих вопросов мне вполне хватит рации. А домашние дела будем делать дома.
   Наконец, последняя сессия сегодняшнего дня конференции окончилась. Народ повалил из зала, то клубясь в лобби, то выходя в коридор и на застекленный балкон, чтобы поговорить по мобильному. Я стояла рядом с выходом из зала, чуть поодаль. С одной стороны, чтобы не мешать гостям передвигаться, с другой – так, чтобы не пропустить Андрея. Взволновала меня наша встреча, да так, что я и сама этого не ожидала. Встрепенулась как полковая лошадь при звуках оркестра, ха-ха.
   Наконец, показался и он. Рядом с ним бежала какая-то маленькая девушка с диктофоном, похоже, журналистка. Он шел, одновременно аккуратно раздвигая народ на своем пути, и разговаривая по телефону – атомоход, а не мужик, невозможно пропустить такого, не задержаться на нем взглядом. Видно было, что идет и ищет кого-то в окружащей его толпе. Неужели меня?
   И тут наши глаза встретились. У меня непроизвольно запылали уши и щеки. Казалось, его взгляд так плотен и силен, что его можно потрогать руками. Я почувствовала себя как бабочка, которую поймали и накололи на иголку, чтобы поместить в коллекцию: еще бьётся, трепыхается, но уже поймана и деваться ей некуда. Он увидел меня и взгляда больше не отводил. Так и шел ко мне, глядя мне прямо в глаза, слегка улыбаясь.
   Мне одновременно хотелось отвести взгляд – так высоко меня взметнуло напряжением, и было страшно его отвести. Казалось, если я перестану смотреть на Андрея – он потеряется, я стану невидимой и он не найдет меня, пройдет мимо, аккуратно уклоняясь то в одну, то в другую сторону от настырной журналистки, продолжая бросать что-то отрывистое на английском в трубку мобильного. Может быть, даже заденет меня полой своего пиджака, обдаст волной легкого и терпкого одеколона, мимо быстро проплывет его жесткий, резкий профиль, хорошо выбритая щека и аккуратно вылепленная раковина уха. Толпа перед ним сначала раздвинется, пропуская эту стремительную фигуру, а потом сомкнется за его спиной навсегда. Навсегда. И я никогда его больше не увижу. Но это же просто невозможно!
   Я непроизвольно качнулась навстречу подходящему Северу, он полуобнял меня, увлек за собой, не прекращая телефонной беседы. Мы лавировали по залу в сторону выхода, журналистка в какой-то момент отстала, я не успела отследить этого момента, затем мы вышли в коридор и сели в лифт. Андрей закончил телефонный разговор кратким «bye, see you», посмотрел на меня внимательно и сказал:
   – Ну, привет!
   Первым моим порывом было ответить что-нибудь типа «виделись, вроде!». Но мне вдруг показалось, что под этим приветствием он имел в виду что-то другое. Он хорошо помнит, что мы уже виделись и здоровались. Это звучало так интимно, так особенно, что я, кажется, покраснела. Он коротко хохотнул, прижал меня на несколько секунд покрепче, потом отпустил: пора было выходить из лифта. Чёрт, скоростные лифты иногда могут быть изрядной дрянью!
   – Что ты будешь? Поди, весь день на ногах?
   – Мне все равно. Да, и перекусила бы, и выпила. Действительно, голодна и еле на ногах держусь.
   – Рыба? Мясо?
   – На твой вкус. Что-нибудь не очень тяжелое – мне еще работать. Это трудно делать на полный желудок.
   Подошедшему официанту он быстро продиктовал наш заказ: пара салатов, рыба с овощами на гриле, бутылка какого-то калифорнийского белого и свежевыжатый сок, а потом повернулся ко мне.
   – Ну, рассказывай, каким ветром тебя в Америку занесло?
   Я постаралась быть краткой и остроумной, рассказывая историю нашей эмиграции. Меня одновременно захватило желание нравится Андрею, и не показать своего женского интереса к нему. А он был, интерес этот, очевидно присутствовал и очень мешал мне. Еще не хватало, чтобы он это увидел!
   Наконец, я закончила свою историю.
   – Ну, а ты? Как ты? Моя начальница и подруга одновременно успела меня просветить на тему того, какой ты нонче крутой VIP. Как тебя в пластическую хирургию занесло? Ты ж, когда маленьким был, мечтал кем-то вроде земского доктора стать. Закончить институт и поехать в глушь, чтобы практика побольше была, чтобы один врач на сотни километров и от больного зуба до родов – все к тебе, как в книжках. Или словил таки, что за пластической хирургией стоят большие деньги?
   – Ты знаешь, прагматиком я стал куда позднее. Сначала была цепочка случайностей. Мой любимый преподаватель к себе на кафедру пригласил, челюстно-лицевая хирургия. Начал – увлекся, понравилось. Потом, когда закончил, Минобороны хороший контракт предложило. Это мне, нищему докторишке, очень кстати было. Не домой же, к маме на шею, возвращаться. Подписал контракт – и тут началось: одна горячая точка за другой. А там практики – завались, с перебором. Сутками от операционного стола не отходил. Насмотрелся на всю оставшуюся жизнь ужастиков.
   Знаешь, как выглядит иногда пулевое ранение в лицо? Голливудские режиссеры сроду такого не придумают и не сочинят. Пропахано и разворочено все, сплошное месиво. Волосы и уши, а между ними – фарш, и сверху, как вишенка на торте, глаз лежит, выпало глазное яблоко, прямо на щеку, от баротравмы. И пахнет это все так, что с ног валит: пока по жаре и антисанитарии доставят раненого в полевой госпиталь, там уже такое обсеменение кокковыми формами, что даже мне, привычному, дышать тяжело.
   Я сидела и смотрела на Андрея во все глаза. С детства у меня бурно работала фантазия, и сейчас всё то, что он мне рассказывал, очень явственно, картинками, проплывало у меня перед глазами. Есть сразу расхотелось. Аппетиту Андрея все это совершенно не мешало, он рассказывал, и азартно, быстро, с хирургической сноровкой разделывал принесенного нам сибаса.
   – Я шил, шил и опять шил. Понимая, что даже в случае удачного исхода этот мальчик будет таким уродом, что не то что личную жизнь – ему и просто жизнь проживать будет тяжело, выйти в магазин или работу найти. А они молоденькие такие, руки еще детские, пацанячьи совсем. Помню, оперирую его и вижу грудь, совершенно мальчишескую, еще совсем цыплячью и безволосую. Лежат на кроватях потом, бредят, всё мамку зовут.
   Постепенно стало интересно не просто спасти жизнь, а еще постараться как-то так управиться с последствиями ранения, чтобы максимально вернуть пацанам внешность, ну, хоть попробовать. Читать начал, вникать, учиться, на практике применять. Получилось, пошло дело. Спал часа по три-четыре в сутки: там же, в полевых госпиталях, никогда не бывает избытка медперсонала, и всегда избыток работы. Мои попытки наводить красоту, возиться с результатом дольше, чем по обычному протоколу, они сразу сказались на моей производительности, мне остро стало не хватать времени. Упаду, бывало, на койку, а мне не сны снятся, а куски операций под вопли операционной бригады, типа «Зажим! Биполяр! Прошить!…  Следующая плазма!», «На вазопрессоры не просится. Ну, хорошо. ОЦК восполнили», что-то в этом роде.
   Потом в госпиталь военный меня поработать перевели, в Питер, при известной Кировской военной медакадемии. Там уже руку набивал, у профессуры знаменитой за счастье считал ассистировать, подсмотреть, поучиться, готов был даром на операциях на подхвате стоять. Ну, так и пошло, и пошло. Потом контракт закончился, и дальше я уж сам, клиник частных открылось куча. Желающих получить красоту было больше, чем нас, тех, кто умел нос поправить или какую-нибудь трансконъюнктивальную блефаропластику сделать.
   Сибас закончился, Андрей довольно и сыто откинулся на спинку стула. Улыбнувшись, посмотрел на меня и спросил:
   – Ну, что, доступно обрисовал? Удовлетворил твое любопытство?
   – Ну, отчасти, – кокетство моё при нём включалось само собой, прямо возгоралось как от спички. – А с личной жизнью что и как обстоит?
   – А нету ее у меня теперь, личной жизни. Во-первых, некогда – нам, випам-перевипам, не до личной жизни, знаешь ли. Во-вторых… Жена умерла несколько лет назад. Рак, все очень быстротечно. Не помогли ни деньги, ни связи – и то, и другое, как ты понимаешь, у меня есть. Дочь, ты ж, наверное, в курсе, что я женился когда-то на женщине с ребенком, вышла замуж за парня из Новой Зеландии, уехала к нему. Двое внуков, жопа мира, все дела. Так что видимся пару раз в год. Один раз я летаю туда, проклиная все авиалинии и стыковочные рейсы этой планеты вместе взятые, один раз – они выбираются ко мне в Европу, как правило, на Рождество. В прошлом году показывал внукам Великий Устюг, родину русского Деда Мороза. В этом году детям обещана Лапландия, поедем знакомиться с Санта-Клаусом. Слушай, что у тебя на лбу? Прости мне мою бестактность, но я же всё-таки доктор!
   Рану на голове, полученную в пятничном нашем семейном разговоре, я, мне кажется, вполне удачно замаскировала с утра тональным кремом и челкой. Но тут, видимо, выпустила руки из-под контроля и они все время лезли проверить не сползла ли челка.
   Я густо покраснела.
   – Тебя муж бьет? – с интересом уставился на меня Север.
   – Дурак, что ли, –  совершенно по-детски отреагировала я. – Упала просто.
   – Ну-ка, дай гляну, – ничуть не смущаясь публики вокруг и накрывающего на стол официанта, Андрей рывком поднял себя из уютного ресторанного кресла, откинул челку и уставился на мой травмированный лоб. – Ну, что я тебе скажу. Если не хочешь жить дальше как Щорс, завтра же ко мне в клинику.
   – Какой Щорс?
   – Ну, помнишь песенку: «Голова поранена, кровь на рукаве, след кровавый тянется по сырой земле»?
   – Изранена.
   – Кто?
   – Голова. У Щорса. В песне поется «Голова изранена, кровь на рукаве, след кровавый тянется по сырой земле».
   – Да пофиг. Дырка у тебя изрядная, и гематома. Будет шрам. А ты девочка – тебе шрамов нельзя. Щас, погоди, – он быстрым движением достал из кармана смартфон, залез в планнер. – Завтра, в полдень, вот тебе визитка, тут адрес. Жду.
   В этот момент у него зазвонил телефон. Андрей снял трубку, заговорил, и я почувствовала, что он уже не со мной, не здесь, выпал из нашего общего с ним пространства. Не останавливая разговора, он подошел ко мне, поцеловал в макушку, кинул на стол несколько купюр и через минуту уже исчез за тонированным стеклом ресторанных дверей.
   Придя в нашу штабную комнату, чтобы помочь коллегам с завершением проекта, я узнала, что наш маленький коллектив покинула не только примерная мать Хелен, уехавшая навещать ребенка, но и Барбара, оставившая свой пост по менее уважительной причине – перебрала шампанского. Барбара, вместе с другими двумя девушками, должна была оставаться на площадке мероприятия до самого вечера, чтобы убедиться, что все в порядке. А должна была прибыть на ресепшен отеля завтра рано утром, чтобы проводить отъезжающих гостей – им был заказан автобус для доставки их в аэропорт.
   Теперь же использование Барбары в производственных целях оказалось под вопросом: она лежала на кровати в штабном номере, и храпела как грузчик. При попытках разбудить – не открывая глаз, размахивала длинными и стройными конечностями, но вертикальное положение принимать отказывалась. Одна из девочек-хостесс, забежавшая в номер поправить блузку, попыталась напоить ее водой, но Барбара так удачно махнула рукой, что перевернула стакан и вода окатила сердобольную помощницу с ног до головы, испортив ей униформу.
   – Как же ее так угораздило? – спросила я Алину, разглядывая Барбару. – Помнишь Гульшат Кирееву, однокурсницу нашу? На посвящении в студенты раздавила с подружкой напополам бутылку водки на голодный желудок и еще на двенадцатиструнной гитаре нам что-то потом исполняла, вспоминая детские уроки в музыкальной школе.
   – Американка. Нету у нее нашей, сибирской закваски. К тому же, девочки рассказывают, она уже сутки не ела: поправилась немного, и накануне мероприятия поняла, что юбка на ней не сходится. Решила похудеть экстренно. Ну, вот и получилось, что на пустой желудок изрядную дозу шампусика приняла.
   – Чего ж пить-то стала, раз не умеет?
   – Говорят, поспорила с одним из гостей, хирургом из Мичигана, что перепьет его. Тот тоже уже хорош, его друзья в номер как раненого бойца отнесли, под руки. Ну, а Барбара, вот… Ир, прошу тебя, подмени Барбару. Оставайся ночевать в этом номере, все равно он оплачен до полудня завтра. Очень выручишь! И сегодня, со сдачей территории, и завтра, с отправкой.
   Я не могла отказать Алине в этой просьбе. К тому же, как раз всё отлично складывалось: отправлю гостей и пойду в клинику к Андрею, покажу его врачам свою шишку на лбу.
   Надо предупредить домашних только, чтобы не волновались. Я поискала телефон – куда делся, совершенно непонятно. Можно было бы набрать номер и найти его по звуку, но я же отключила его еще до встречи с Андреем, когда Сергей стал бомбардировать меня смс-ками, так что этот способ был исключен. Я решила подсесть за ноут Алины и написать о том, что задерживаюсь, на Катин емейл – компьютер был у нее постоянно включен, она болтала по скайпу то с подружками, то с Виктором. Так что не пропустит моего письма.
   Я села за стол, быстро набросала письмо и отправила его. Всё, теперь можно жить спокойно. Авось, не маленькие, сутки обойдутся без меня.
* * *
   В 11:55 я уже стояла перед тонированными стеклянными дверьми клиники Андрея. Severin Russian Surgery, гласила богато поблескивающая золотом надпись над входом. Ишь ты, русская хирургия, балалайка-матрешка-борщ. Хотя запоминается, конечно.
   На ресепшене я обратилась к девушке (правильно подобранный кадр: гладкое как коленка лицо без единой морщины, татуаж на бровях и веках, поддутые губы, идеальные зубы, явно прошедшие недешевый тюнинг – дополнительная реклама дорогостоящей и престижной красоты), показала визитку Андрея. Оказывается, несмотря на всю свою занятость, Андрей помнил о назначенном визите и все заранее организовал, меня уже ждали.
   Дальше была комната для осмотра, просторное помещение в светлых пастельных тонах, с удобной мебелью и каким-то едва уловимым приятным запахом в воздухе (Ира, это запах больших денег!  подсказал мне мой внутренний голос). Не успели мы с осматривающим меня доктором заполнить мою карточку, как появился Андрей.
   Он поприветствовал меня поцелуем в щеку (боже, какой у него одеколон! по-моему, чистые ферромоны!), о чем-то быстро перекинулся с врачом на английском (я почти ничего не поняла – сплошная терминология, краткие, рваные, незаконченные предложения, которыми обычно обмениваются профессионалы, понимающие друг друга без лишних слов), одновременно щупая мой пострадавший лоб то так, то эдак, и затем попросил меня перейти в другой кабинет. Я как зазомбированная, на подгибающихся ногах, пошла за медсестрой (тот же тюнинг, разглаживание-поддувка-отбеливание), которая тут же материализовалась передо мной будто из воздуха.
   Это было помещение из двух комнат, где в первой стояли кровать, тумбочка и небольшой платяной шкаф, а во второй, судя по тому, что за ней мелькнуло, была небольшая операционная. Я непроизвольно напряглась.
   В комнату вошла третья медсестра и протянула мне пакет, на котором была надпись «Aseptic! Surgical dress». Колени мои подогнулись. Я схватила медсестру за руку и, от волнения забыв все английские слова, начала лопотать на русском:
   – Девушка! Подождите. Мне что, сейчас операцию будут делать? Мне даже ничего толком не объяснили. Так же нельзя. Я боюсь, в конце концов!
   Девушка нежно гладила меня по плечам и приговаривала:
   – Don’t worry, nothing special. In 5 minutes you’ll be OK. You have no cause for uneasiness! (Не волнуйтесь, ничего особенного. 5 минут и все будет в порядке. У вас нет оснований для беспокойства!)
   Где Андрей берет такой персонал, интересно, это же Кашпировский, а не баба. За пару минут этой беседы (что-то мне подсказывает, что девушка не поняла ни слова из того, что я ей взволнованно толковала) я была аккуратна переодета в легкую одноразовую одежду, из-под которой несколько двусмысленно выступали мои природные выпуклости. Рубашонка была слегка коротковата, заканчивалась существенно выше колен – слава богу, ноги мои еще не стыдно было предъявить в обществе, да и Катино увлечение домашней эпиляцией со мной вместо модели тоже оказалось очень кстати. Напоследок я как птица опять попыталась вцепиться пальцами в предплечье медсестры, но тут дверь операционной открылась, я увидела Андрея – очки, маска, шапочка хорошо его маскировали, но я не могла не узнать его взгляд. Медсестра ловко вывернулась из моих пальцев, взяла меня под руку и завела в операционную.
   Всё на самом деле кончилось очень быстро. Наркоз был местным, я ничего не почувствовала. По команде Андрея закрыла глаза, пока справлялась с усиленным сердцебиением, уже услышала «всё, вставай, свободна!». Он протянул мне руку, помог сойти с операционного стола. Затем протянул зеркало:
   – Смотреть там нечего, я пока заклеил поле салфеткой марлевой. Но я ж вас, баб, знаю – надо срочно проверить что там и как. Так что вот тебе зеркало, проверяй.
   Я посмотрела в зеркало – и вправду, просто приклеенная к месту удара салфетка. Взмокшие от волнения волосы и панические глаза. Смотреть, честно говоря, на это всё было не очень приятно.
   Что-то я как-то зазевалась. Начали ведь совершенно романтически, там, в Мариотте. И тут ба-бах – вот эти вот живописные подробности и хирургические манипуляции. Вряд ли я ему теперь буду интересна как женщина, после увиденного-то. Наверняка от меня еще и потом разит – я ведь вся мокрая от страха.
   Андрей будто услышал мои мысли:
   – Можешь остаться на ночь здесь, смотри сама. Ничего страшного с тобой мы не делали, так что это по желанию. Если нет желания здесь зависать – можешь пойти домой. Дней через 5 только покажись, мало ли как пойдет заживление. Если решила уходить – вот там, за дверью, душ. Буду ждать тебя через полчаса в холле, отметим твое знакомство с моим детищем.
   Сказал и дематериализовался – не мужик, а джинн. Я постоянно не успеваю ему ничего сказать, да он особо и не ждет моих слов, по-моему. Терпеть не могу за это врачей: они всегда относятся к пациентам как к маленьким обгадившимся детям, к которым надо быть снисходительными и действиями которых надо тщательно руководить.
   Я никогда не чувствовала себя ведомой. Ведущей – да, я была и есть локомотив и двигатель, в бизнесе и в семье. А вот полностью довериться кому-то, целиком полагаться на чьи-то решения – нет, на такое я не решалась никогда.
   Помнится, мы ходили с Сергеем на концерт какой-то рок-группы в Новосибирске, Руслан упросил. Он был в том пацанячьем возрасте, когда уже есть свои желания, вкусы и симпатии, и музыкальные в том числе, но отпускать парня куда-то самостоятельно (особенно в славящуюся своими «свободными нравами» рок-тусовку!) еще рановато. Лет тринадцать ему, что ли, было, может, чуть меньше. Поэтому взяли три билета и пошли. Было шумно, громко – музыки и названия группы я не помню совсем. Запомнился только один момент: солист, изрядно поскакав на сцене, подошел к ее краю, раскинул руки и упал вниз, прямо в подхватившую его толпу. Зал завизжал от восторга, солиста качали на руках. В темноте и каком-то цветном дыму мне было плоховато видно, четкости у изображения не было, я видела лишь, как качается тело на руках поклонников как на волнах.
   В этот момент я вдруг почувствовала восхищение этим парнем, граничащее с завистью. Как надо верить в себя, в любовь к тебе окружающих, чтобы вот так доверчиво отдать себя им? У меня такого не было никогда, думала я. У меня нет человека, нет отношений, в которые я могу вот так, безоглядно и беспечно опуститься.
   Сейчас, с Андреем, я ощутила себя как тот певец. Андрей был так силен, я чувствовала его огромную сокрушительную энергетику, так уверен в себе, что я испытывала огромный соблазн упасть ему в руки, закрыв глаза. И хоть раз почувствовать себя полностью в чьей-то власти, не страшась этого, а лишь наслаждаясь.
   Уж не жалею ли я о том, что когда-то бросила его? Глупо ведь жалеть о несостоявшихся детских романах. Глупо и смешно. Но все же – жалею или нет?..
* * *
   Непростительно самонадеянно верить в то, что все вокруг тебя незыблемо. Брак? Дети? Друзья? Страна? Работа? Браки распадаются, их надо холить и лелеять, подлатывать намечающиеся трещины, обихаживать как капризный и нежный цветок, не надеясь, что печать в паспорте или клятва в церкви – достаточный для их прочности цемент. Дети вырастают и уходят в свою жизнь. Друзья умирают или уходят, да так, что остается лишь видимость дружбы. С остальным тоже всё смешно в плане постоянства и незыблемости. И в трудный момент ты остаешься один на один со своими мыслями и расчетами, правильно ли ты прожила жизнь, правильно ли сложила паззл судьбы?
   Боже, какие банальности лезут в голову. Этими мыслями терзаются все взрослые люди, тем более что жизнь щедра на поводы к таким размышлениям. Правда, что там у всех и как – совершенно не утешает лично меня. Свое свербит сильнее, ранит больнее.
   Самое время, конечно, задуматься на вечную тему «а не дура ли я», но почему-то не получается. Мысль ускользает. Ловить ее страшно: а вдруг ответ добьет меня так, что могу и не встать? А получится ли что-то изменить без этого ответа? Не знаю. И спросить некого. Получается, надо угадать. И не ошибиться.
* * *
   Я ехала на поезде домой, в Трентон. Ехала и чувствовала себя девочкой, той 17-летней Ришей-Иришей, после первого свидания с мальчиком Андреем. Сегодня мы сожгли все те годы, что разделяли нас. За пару-тройку часов после операции мы успели выпить кофе и переспать. Да, переспать. И нафиг моралистов! Это не первое свидание, в конце концов. Всю нужную и приличествующую случаю прелюдию мы прошли тогда, в далекие годы, в Новосибе нашей молодости – в темных и теплых подъездах, в укромных аллеях парков, на последних рядах кинотеатров под стрекот старенького киноаппарата.
   Просто так получилось, так жизнь сложилась, что между прелюдией и прекрасным финишем пролегли годы. А финиш оказался по-настоящему прекрасен, упоительно прекрасен! Андрей оказался полностью моим мужчиной – запахом, руками, губами, да всем, всем, что прикасалось ко мне, ласкало меня и нежило. Да и финиш ли это? Я надеюсь, это как раз начало, чего-то прекрасного, нового и многообещающего!
   Получается, я изменила мужу? Первый раз в жизни изменила. Не хочу думать про это. Подумаю, осмыслю, разложу все по полочкам, но потом. Сейчас мне не хочется думать ни о чем, что может разрушить эту тихую музыку внутри меня, это радостное послевкусие секса двух взрослых, знающих цену себе и ласкам, людей.
   Как не отбрыкивайся от мыслей, а они все равно лезут в голову. Что это было? Мимолетное виденье, экзотическое приключение, которое теперь стоит обернуть нежную фольгу, упаковать и упрятать подальше, чтобы достать его потом, в глубокой старости, когда тело станет уже дряблым, лишенным чувственных желаний? Достать, полюбоваться, погладить иссохшимися пальцами и повспоминать каково это было, какая была ты тогда и каким был он. И каково это было – быть вместе.
   Или это всё-таки новая реальность? Начало той новой жизни, настырно лезущие к свету ростки которой так беспокоили меня в России, так подталкивали к переезду. Не знаю, не могу сказать точно. Маленькой, когда мама давала мне попробовать что-то вкусное, я хитрила, говорила, что не распробовала, чтобы заставить ее дать мне ещё ложку. Так вот и сейчас, я явно не распробовала, что это было.
   Дома, между тем, что-то случилось. Не знаю, как я это поняла. У дома была припаркована машина Виктора, значит, он тоже здесь. Вроде, все как обычно: закрытая калитка, за окнами (никак не могу привыкнуть к тому, что открываются они не как в России – в стороны, а полрамы сдвигается вверх, регулярно прищемляю себе пальцы) виднеются полуоткрытые легкие занавески. Плотные шторы здесь не приняты, если только в спальне. Но чем ближе я похожу к калитке, тем тяжелее становилось у меня на душе, тем больше гнуло меня к земле. Господи, что?! Лишь бы все живы были!
   – Я писал тебе, но ты не отвечала. Звонил, но у тебя выключен телефон, – Сергей мерил широкими шагами кухню, глубоко засунув руки в карманы.
   Я кинулась искать телефон. Вот же он, в кармане сумки. Да, действительно, я же выключила его, когда начали приходить смс-ки от Сергея. Да так потом и забыла включить…
   Я взяла со стола письмо, перечитать еще раз. Попытаться найти все-таки какие-то зацепки, которых там не было.
   «Мама, папа! Я ухожу. Главная цель этого, конечно, найти Кристину. Я знаю, что она никогда вам не нравилась. Да, она девушка не без недостатков, да и кто из нас без них. Но она не тот монстр, какого вы из нее сделали после истории с пропавшими деньгами. Вы не поговорили с человеком, не получили её объяснений, а поспешили поверить во всё самое плохое. Мне жаль, но деньги вас испортили. Не думал, что у меня когда-нибудь будут основания сказать такое вам. Но они есть, и я вам это говорю. Вернее, пишу, но это неважно. Не ищите меня. Я хочу сам встать на ноги и не зависеть от вас. Найти не только Кристину, но и себя – в этой жизни и в этой стране. Будьте здоровы и счастливы. Ваш сын Руслан».
   – «Не ищите меня». Да он сбрендил! Сбрендил из-за этой девки, шалавы пустоголовой! – мой голос сорвался на визг. – Так, вызываем полицию. Мало времени прошло, не мог он за это время далеко уйти. Да и денег у него кот наплакал.
   – Ирина, не горячитесь, – мягко вступил в разговор Виктор. – Во-первых, вызовете вы полицию и что скажете? Что взрослый мальчик решил уйти от родителей? Так мальчишки здесь после школы сразу уходят от родителей во взрослую жизнь. Оснований подозревать похищение, какое-либо преступление в отношении Руслана у вас нет. Так и при чем тут полиция? Во-вторых, вы, и Руслан в том числе, тут на птичьих правах. История окончится ничем, но следы в различных базах об этом останутся. Вы испортите парню репутацию.
   Разумно говорит, трудно спорить. Слава богу, он здесь – самый американский из нас русский. Глядишь, что-нибудь поможет придумать в поисках Руса.
   – Ну, а в-третьих, – подала тихий голос из угла Катя, – деньги у него есть. Вполне достаточно на первое время, не пропадёт.
   – Откуда? – вскрикнули мы с отцом практически хором. – Откуда у него деньги?
   – Я дала, – совсем шепотом ответила Катя. – Он попросил – я дала. Не могла же я брату отказать.
   В кухне установилась зловещая тишина.
   – И много дала? – спросил Сергей абсолютно спокойным голосом.
   - Пять тысяч долларов.
   – Откуда у тебя? – это уже Виктор темой заинтересовался.
   – Ты дарил, мама. Возврат по налогам. Я ж мало трачу, ты знаешь, - Катя сидела, сжавшись в кресле, будто ее кто-то из собравшихся мог ударить. – Мне не жалко. А ему нужно.
   – Дура, – не смогла сдержаться я. – Что значит «ему нужно»? Сбежать в чужой стране от семьи ему нужно? Эту свою брехливую воровку поискать? Ты, правда, считаешь, что ему, брату твоему, именно вот этого всего и надо?!
   Катя плакала, закрыв лицо руками.
   – Ирина Владимировна, прекратите кричать на Катю! – вскинулся со своего места Виктор.
   – Ну, ты меня еще поучи тут как с дочерью разговаривать! – завелась и я с полоборота.
   – Вот именно «тут» я вас и поучу. Извините, что напоминаю, но вы сейчас находитесь у меня дома. Мне кажется, раз это так, стоило бы считаться с моим мнением по поводу того, как вам здесь себя вести.
   – Аа, ты решил мне в нос своим гостеприимством потыкать? Ну, спасибо, зятёк! Предлагаю осметить этот вопрос. Готова расплатиться прямо сейчас.
   – Ира, прекрати! – лицо Сергея мучительно искривилось, он всегда не терпел шумных выяснений отношений. – Нам еще не хватало скандала.
   Но меня было уже не остановить. Мне давно хотелось высказать наболевшее зятю, и сейчас удобный момент подвернулся.
   – Что ты за мужик-то такой, понять не могу?! Ну, приехали мы, пришлось вам на шею свалиться. Но ведь не коммунальная квартира, вполне всем места хватает. Ты же видишь, попали мы в непредвиденные обстоятельства. Мы – одна семья, не чужие друг другу люди. Вот случись что с тобой, приедь ты к нам в Россию с такой бедой, как ты считаешь, я бы тебя на улицу погнала?
   Виктор смотрел на меня поверх очков с очень заинтересованным видом. Помолчал, видимо, обдумывая ответ. Потом, очевидно, придя к какому-то решению, улыбнулся, сел в кресло, закинул ногу на ногу, не забыв аккуратно поддернуть штанины дорогих брюк.
   – Ирина Владимировна, позвольте спросить, а какая такая беда вас сюда привела, я что-то не очень понимаю. У вас в стране война, голод и геноцид? Если я правильно понял вашу основную идею, вам захотелось жить лучше, чем вы жили. Так это не беда. Это рост уровня жизни. Только почему-то за мой счёт. И, мало того, даже без согласования этого «счёта», просто поставили меня перед фактом, что «мы к вам пришли навеки поселиться», и всё.
   – Откуда ты взял это «навеки»? Я же сразу говорила – временно.
   – Ирина Владимировна, этому «временно» уже полгода. А до этого вашего «временно» были еще несколько месяцев «временно» вашего сына. И у меня нет никаких оснований считать, что в ближайшее время эта ваша проблема решится. До меня правильно донесли информацию, что денег, вас удовлетворяющих настолько, чтобы вы, наконец, съехали отсюда, у вас нет и не будет, в связи с последними событиями? Я прямо как то несчастное животное из сказки про лису и зайца, которую мне бабушка в детстве читала. Про зайчика с деревянной избушкой и лисой – с ледяной. Имея свой дом и платя за него по кредиту, я вынужден идти на дополнительные расходы и жить в отеле. А в моём доме расположилось всё ваше семейство. Вы не находите, что это как-то неправильно?
   – Эх ты, нерусь американская. У зайчика избушка была не деревянная, а лубяная. Я тебя что, Вить, из дома выгоняю? Живи, пожалуйста.
   – А, то есть, можно, не возражаете? Вы со своей ментальностью человека, выросшего в коммунальной квартире, где очередь в туалет – дело обычное, непробиваемы. Я понял. Катя, давай выйдем, нам необходимо поговорить.
   Виктор встал, взял свой дорогой портфель с подоконника, и вышел во двор. Катя, с видом провинившегося ребенка, пошла за ним, опустив голову и продолжая всхлипывать. Через окно было видно, как Виктор прошел к своему авто по садовой дорожке, закинул портфель на заднее сиденье, вежливо открыл перед Катей пассажирскую дверь, и они куда-то уехали.
   Сергей достал из кармана куртки сигареты и закурил. Я, еще не остыв от выяснения отношений с зятем, тут же снова вскинулась:
   – Во-первых, здесь никто не курит. Во-вторых, если мне не изменяет память, последние несколько лет не куришь и ты. Особенно после диагностирования у тебя гипертонии второй степени и категорического запрета на курение от врачей.
   - Ир, по-моему, лучше я покурю, чем у меня сейчас лопнет голова от всего происходящего. У меня ощущение, как в кино. Будто я уснул, а проснулся внутри какого-то «мыльного» киносериала. Причем, какого-то очень странного. Ты чего себя так ведешь, а? Ведь Витька прав. Мы свалились им на голову, со своими проблемами и порядками, совершенно незваными и нежданными. И вместо того, чтобы договариваться и уступать, ты едешь на него как КАМАЗ на курицу.
    – Да не могу я с ним ни о чем договариваться. Не мужик, а вахлак какой-то. Жену бросил и фьюить – усвистел в Нью-Йорк. А ты, Катерина, давай тут как-нибудь сама, разгребайся.
   – Ир, ну ведь мы Катины родители, естественно, что разбираться с нами именно ей, а не ему. И заметь, кстати, пока суть да дело, живем мы и вправду в его доме и за его счет – кредит и содержание дома он исправно оплачивает.
   – А что ты это мне все предъявляешь, я не понимаю? И это тоже я должна решать, да? Ну, давай, да, всё правильно, вешай всё на меня. Я и баба, и мужик, и корова я, и бык. Я уже привыкла!
   – Позволь напомнить тебе, что вся эта американская эпопея – твоя идея, с твоим же сценарием ее воплощения. Мне вся эта «американская мечта» совершенно не глянулась с самого начала. И сегодня не могу сказать, что взгляды мои изменились.
   – Аа, отлично! Я ждала этого текста. Как говорится, у победы много отцов, поражение – всегда сирота. Наступили трудности – чего бы не подпнуть меня, напомнив, что я всё это придумала. А ты-то, мужик, где был ты все это время? Не нравилась тебе эта идея с отъездом, так что ж ты меня за шкирку не взял, не остановил, не запретил? Если против был уезжать без денег, так стукнул бы кулаком по столу, настоял бы на своем. Только и можешь, что мямлить «а я тебе говорил», вместо того чтобы по-мужски бороться с трудностями и брать на себя ответственность.
   Сергей медленно, подчеркнуто старательно затушил сигаретный бычок о блюдце под цветочным горшком. Отряхнул зачем-то руки, открыл немного окно, чтобы проветрить комнату. Я молчала, внутри у меня все тряслось от злости и боевого задора. Сергей тоже делал всё молча, не глядя на меня. Затем вышел из гостиной, аккуратно прикрыв за собою дверь.
   Руки у меня тряслись, разболелась голова. Как-то много на меня одновременно навалилось. То жила себе тихо, то вдруг – вихрь событий. И во всем, главное, я виновата. Кеннеди, наверное, я тоже пристрелила. Удобно они все устроились, как я посмотрю!
   Я решила выпить мятного чаю, успокоиться немного. Еще не хватало, чтобы меня тут на нервной почве удар хватанул. Проходя мимо зеркала, я посмотрела на себя: а я еще ничего так! Щеки раскраснелись, глаза блестят. Заклеенный шрам на лбу только несколько портит картинку. Ну, это временно. Когда, кстати, мне теперь в клинику? Я заглянула в сумку, чтобы найти листок, который дал мне врач. А это что такое, какой-то серебряный чехольчик? Ого, да это духи! Larmes Du Desert от Atelier Des Ors, с основой в виде моих любимых пачулей! Андрей… У меня внутри прокатилась горячая волна. Когда же он успел их сунуть мне в сумку? Наверное, когда я была в душе. И ведь помнит, что я люблю пачули! Блин, это же почти штука баксов…
   Я не удержалась, открыла флакон и мазнула немного - ямочки за ушами, чуть-чуть на ключицы. Запах пачулей и еще чего-то тонкого, древесного, кедра, кажется, заполнил всю комнату. В этот момент в кармане вздрогнул телефон, который я, наконец, включила. Смс-ка. Руслан? Господи, послал же бог сына-дурака! Нет, какой-то незнакомый номер. «Thanks, Risha!» и розовое сердечко. И снова меня накрыло теплой волной.
   Катю Виктор вернул примерно через пару часов, я увидела, как у калитки притормозила его машина. Сергей так и не возвращался, видимо, ушел успокаиваться в мастерскую, он и дома всегда так поступал. Для него его деревяшки – лучшее успокоительное.
   Хлопнула входная дверь. Через минуту Катя вошла в гостиную, и подошла к столу, за которым я сидела.
   – Ну, что, как поговорили?
   Лицо у дочери было совершенно замороженным, почти безжизненным, бледным.
   – Кать, ну, не молчи! Что?
   – Мы разводимся.
   – Да ладно. Обычная манипуляция. Это он пытается добиться своего, давит на тебя.
   – Мы разводимся. У него есть другая женщина и он уже переехал к ней. Сказал, что я свой выбор сделала и мне лучше выйти замуж за родителей. За вас с отцом, в смысле. Живой мужик мне не нужен. Это он так сказал.
   – Мда… Он еще что-нибудь сказал?
   – Сказал. Сказал, что она – американка. Готовить не умеет и рубах ему не крахмалит, в отличие от меня. Но зато предсказуема и понятна, от нее сюрпризов ждать не приходится. А он очень не любит сюрпризов. У него все должно быть просчитано и по правилам.
   Знаешь, мама, как мы отдыхать всегда ездили? Пока не распланируем все досконально – отель, каждый день, по часам, во сколько встаем, где завтракаем, куда идем, где обедаем и все такое – он даже билеты не покупал. Чемодан собирать – так же. Сначала составляется список что нужно взять с собой. Потом – сборы по списку, с отмечанием «галочками» по мере исполнения. Потом последняя проверка, не пропустил ли чего, опять с отмечанием в списке. И только потом чемодан закрывается. Мы как-то приехали в Новый Орлеан, всего на два дня, уикенд выдался свободный, он же всё время работает. Так просидели в номере часа три по приезду: он план поездки забыл дома, составлял заново.
   – Во пипец… Как же ты с ним жила?
   – А чего, мне это не мешало. Это даже удобно, учет и тщательное планирование, все под контролем. Он же не меня это делать заставлял, а сам всё считал и планировал.
   Она помолчала, посмотрела растерянно по сторонам. Подбородок у нее задрожал:
   – Мам, как же так… Я же любила его, и он меня любил. Как он мог меня бросить?
   Слезы хлынули у нее ручьем, как у белого клоуна в цирке. Я растерялась.
   – Кааать, ну, Кааать! Ну, не реви! Ну, не реви, пожалуйста! Господи, это я во всем виновата! Разрушила, получается, твою семейную жизнь. Хрен с ним, с домом, который мы напланировали. Тех денег, которые мы получили, вполне хватит на какое-нибудь жилье, и на жизнь останется. Завтра же отцу скажу, что пора искать что-то на съём. Уедем, глядишь, как-то все у вас с Витей и наладится, может быть.
   – Мам, перестань ты, а?! Что я, по-твоему, выгнать вас должна была, когда вы приехали? Вы же мне родители. А он меня перед выбором поставил, между ним и вами. Так нечестно. Я все ждала, надеялась, что опомнится, что поймет. Понял, ага. Бабу себе другую нашел, вот как он меня понял. Теперь-то уж зачем вам уезжать? Как ты себе это представляешь, примирение наше? «Витя, съезжай от бабы своей обратно домой, мама с папой уехали», так, да? Нет, мам. Я так не могу. Да даже если бы и могла, поезд уже ушел. Разбитый горшок не склеить. Да и мне одной будет очень плохо, страшно. Теперь не уезжайте, прошу вас!
   Она уронила голову на руки и горько зарыдала.
   – Подожди реветь! А как же ты теперь? Ни работы у тебя, ничего. С домом как будет?
   – Кредит за дом, он сказал, что будет и дальше выплачивать. Оставляет его мне, говорит, я хороший человек, только глупый, ему жаль меня. И еще сказал, что будет давать мне деньги. Но ставит условие: я должна выйти на работу. Взамен обещал довольно приличное содержание, если я это его условие выполню. Если я её нахожу – содержание он будет продолжать выплачивать. Если нет – он начнет его урезать.
   – Интересные условия. Видимо, он и вправду хорошо к тебе относится. Мои уговоры, что тебе пора работать, встраиваться в нормальную жизнь, на тебя не действуют. Может, его материальный стимул подействует. Он хоть и русский по происхождению, но совершенный уже мозгами американец. Все продуманно и логично.
   – Мам, он вообще хороший. Только вот неверный. И мне от этого очень плохо. Получается, я так плоха, что он даже немного потерпеть наших трудностей не захотел, ради нашей любви? Интересно, кто она, его новая женщина, и чем она настолько лучше меня?
   – Не нужно так себя гнобить, Кать. Так иногда случается – люди не живут друг с другом всю жизнь. Бывает любовь длинная, а бывает короткая. Не угадаешь какая тебе достанется. Давай не думать про вчера, давай думать про завтра.
   – Я, мама, хотела бы как ты, как вы с отцом – он любит только тебя, ты любишь только его. Сколько помню, вы всегда вместе, все дела у вас напополам, все праздники, и все трудности рука об руку. Я тоже такую семью хочу, мам. Научишь меня?
   Какой удар под дых неожиданно. Кажется, даже уши покраснели, не только щеки. Катька, детка мелкая, не целясь, в «яблочко» попала.
* * *
   Мы спустились на ланч с Алиной в какую-то мексиканскую забегаловку рядом с офисом. Место, конечно, совсем не гламурное, но кесадильи у них – ум отъесть можно, особенно те, что на англо-саксонский манер, с чеддером. Прощай, талия, а не ланч. Умеет же Алина находить такие местечки!
   – И что ты теперь думаешь делать?
   Алина сидела, развалившись на плетеном кресле, как сытая кошка, и из жадности подбирала остатки соуса с тарелки недоеденной тортильей.
   – Ума не дам, Алин. За Руслана душа болит, боюсь, не наломал бы дров. За Катьку – девка брошена, страдает. И за себя, как ни эгоистично это звучит, тоже переживаю, делать-то чего мне, – прихлебывая понемногу свежевыжатый апельсиновый сок из высокого стакана с трубочкой, пожаловалась подруге я.
   – Про Катю не знаю что сказать, честно. Как несложно заметить, я – плохой специалист по обустройству личной жизни, – добрав, наконец, весь соус, начала говорить Алина. – Нет, не спорь, пожалуйста! Это не нытьё, нет, это констатация факта: достаточно посмотреть на мою текущую неустроенную личную жизнь. Какие-то мужики по ней, конечно, перебежками проскакивают, как тать в ночи. Но не задерживаются.
   Учить заводить таких вот бегунков, как у меня, взрослую девку не стоит. Да и не полезны они, такие мужики, для молодой женщины детородного возраста. Ресурсы тратятся непродуктивно. Так, если только, для поддержания гормонального баланса. Если же говорить глобально – имеем прежние необустроенные руины. А ведь, как говорится, дорога с ярмарки уже.
   – Чего? С какой ярмарки? – я изумленно посмотрела на Алину поверх стакана с соком.
   – Ну, ты что, не знаешь эту известную присказку? Типа, жизнь делится на две части. В первой половине жизни ты едешь на ярмарку – все у тебя впереди, на подъеме и развитии. Во второй – с ярмарки: всего, чего мог, уже добился, пользуешься тем, что удалось добыть.
   – А в каком возрасте половина эта наступает, разворот с «туда» на «оттуда»?
   Алина лениво поводила из стороны в сторону ложечку в чашке с кофе, размешивая вкусный тростниковый сахар с имбирем.
   – Тут мнения разнятся, как говорит нам литература. Кто говорит, что 30 лет – тот самый рубеж, кто говорит, что 40 лет. Я склоняюсь ко второму. Да и вообще, акселерация же, продолжительность жизни растет в развитых странах. Думаю, сейчас уже 45 лет. Нам с тобой эта цифра выгоднее.
  Мы задумчиво помолчали, проводя мысленно инвентаризацию того, что удалось прихватить себе на этой самой ярмарке. Тут я опомнилась, что от основной темы беседы мы отклонились в сторону.
  – Алин, ну ладно, про Катю я поняла. А про остальное ты что думаешь?
  – Остальное – это ты и Руслан? Ну, тут всё куда проще. Руслана искать надо. Да, без полиционеров, конечно, без 911. Но – надо! И с тобой более-менее все понятно. Встраиваться тебе надо в здешнюю жизнь. Шевелить ушками и лапками, стараться. Язык подтягивать, в деловую среду втягиваться. Это тебе с русскими мерками кажется, что у тебя денег дофига – двести пятьдесят тыщ баксов. А по здешним меркам, да на целую семью, это пшик. Страховки, налоги, жилье – вот и нету твоих денег. Так что относись к ним, я тебе советую, не как к капиталу, а как к некоторой форе, которая у тебя есть на то, чтобы приспособиться к американской жизни.
   – Легко сказать «искать Руслана», – начала я с темы, которая была мне куда понятнее и острее на текущий момент. – Как его искать то? Особенно, если не привлекать внимания официалов к этому процессу.
   – Ты же сама говорила, что он постоянно в социальных сетях зависает. Вот там и стоит поискать. Эти, интернет-зависимые, они от сетей в последнюю очередь отлипают, даже если скрываются от всех. Следы можно найти, умеючи.
   – Вот с «умеючи» как раз самая большая проблема. Я там не особенно соображаю, в соцсетях этих. Так, держу аккаунт, чисто чтобы почитать-посмотреть, что в мире происходит, да покомментить особенно в душу запавшее. Но глубже я эту тему не знаю. Помню, стала одноклассницу свою искать, еще в Новосибирске, она врач-уролог, когда Сергея с предстательной железой приперло, так и не смогла справиться с задачей. А Руслан в миг его отыскал.
   – Ир, не пыли, а?! У тебя зять-компьютерщик, а ты тут прибедняешься. Попроси Виктора, он тебе вмиг сына отыщет.
   – Зять, как ты знаешь, у нас теперь бывший. Поругалась я с ним, – напомнила я Алине события последних дней.
   – А ты гордыню подальше свою засунь и поклонись, попроси о помощи. Сын у тебя пропал все-таки, не с мелочью какой ты к нему придешь. Из того, что ты о нем рассказываешь, мне кажется, что он нормальный мужик, не откажет и выделываться не будет, поможет. Или у тебя есть предложения получше?
   – Ну, что тут лучше, а что хуже – я в точности не знаю. Катька Вите, оказывается, денег ссудила, аж пять тыщ баксов дала, на дорогу и поиски. С голоду помереть не должен. Я, вообще говоря, зла на него. Эта дешевая кукла, Кристина, его семью кинула, и его самого, в том числе. А он сопли по столу тонким слоем размазывает – она не такая, она совсем другая, честная девочка. Ага, честная девочка хапнула четверть миллиона баксов и не поперхнулась. Каким дураком надо быть, чтобы этого не понимать? Хочет побегать, самостоятельность свою показать, так пусть побегает. Америка – страна безопасная, он не ребенок, а взрослый мальчик. Пусть бегает и думает. Глядишь, придумает что-нибудь более здравомыслящее своей версии про бедную сиротку Хасю.
   – Я прямо жду, как ты закончишь чем-нибудь типа «я в его возрасте полком командовала».
   – Ну, не полком, но матерью уже стала. Училась, работала, с дитем нянькалась, всё одновременно. И никто мне дорогу помягче не стелил, трудности преодолевать не помогал, как мы с отцом для него всю жизнь старались.
   К нашему столу подошел танцующей походкой Хосе, официант, с двумя небольшими чашками на подносе. Он широко улыбнулся нам, показав набор идеальных, ровных как фасолины, ослепительно белых зубов, сгрузил чашки на стол, еще раз улыбнулся и так же, пританцовывая, ушел за занавеску на кухню. В одной из чашек аппетитной горкой были сложены бананы, обжаренные с кунжутом, в другой – горячий шоколад, который пах совершенно умопомрачительно. Рядом с чашками, в салфетке, Хосе оставил нам две изящные десертные вилки. Я взяла кусочек банана, обмакнула его в шоколад и сунула в рот. Не успела я проглотить аппетитное лакомство, как во рту у меня загорелось.
   – Господи, что они подмешали в этот шоколад? Я как Змей Горыныч, кажется, огнем дышу! – простонала я, обмахивая свой открытый рот ладонью.
   – Перец. Обычный красный перец, – меланхолично ответила на мой вопрос Алина, повторяя за мной процедуру с бананом. – Ты еще не привыкла просто. В БигЭппле очень много острой еды, я уже свою слизистую выдрессировала, не реагирую.
   – Где? – еле ворочая распухшим языком, прохрипела я. - В каком Эппле?
   – Ну, в Нью-Йорке. Его еще Big Apple – Большое Яблоко называют. Типа, прозвище, например, как Москву Златоглавой называют, а Англию – Туманным Альбионом.
   – Почему яблоко? – заинтересовалась я, чувствуя, что жжение во рту постепенно проходит.
   – Версий несколько. Мне нравится одна из них, про джазистов в Новом Орлеане, он тогда совсем провинцией был, и только самые успешные музыканты прорывались в Нью-Йорк. Говорят, что тогда, в начале 20-го века, была пословица – There are many apples on the tree, but only one Big Apple. Они перефразировали ее и получилось, что на дереве успеха много яблок, но, если ты завоевал Нью-Йорк, то ты завоевал большое яблоко. С тех пор и пошло такое название у города.
   – Интересная история.
   – Я смотрю, ты готова говорить о чем угодно, кроме себя.
   – Почему? – от неожиданности я почувствовала, что краснею.
   – Понимаешь, очевидно, что в семье лидер – ты. И самое главное, значит, с тобой разобраться. А у остальных всё решится за тобой, по цепочке. Но ты при этом говоришь обо всех, о чём и о ком угодно, только не о себе. Не обижайся, я ж не настаиваю на этом разговоре. Просто такое наблюдение.
   Вот ведь у бабы язык острый, а. Наверное, поэтому она эти огненные бананы жрет и не морщится. А я даже на второй кусок взойти боюсь.
   – Я… А что я? Ты права, надо встраиваться, надо искать работу.
   – Я могу тебе помочь.
   Бананы кончились, и Алина с видимым сожалением отложила вилку в сторону.
   – Да? Помочь? Как именно? – заинтересовалась я.
   – Смотри. Взять тебя на зарплату и постоянную ставку я не могу, у меня, как ты успела заметить, маленькое агентство. В промежутках между проектами я не тяну расходов больше, чем на зарплату себе и бухгалтеру, ну и плюс небольшая аренда офиса. Но я могу подкидывать тебе работу на гонорарной основе. Есть проект – есть твоя занятость, значит, у тебя есть заработок. Это не помешает тебе искать другое, более, возможно, привлекательное для тебя место. Пусть будет как страховка, на то время, пока ты будешь в поиске. Мне понравилось с тобой работать. Ты дельная, хваткая, энергичная. У нас должно хорошо получиться. Пойдет дело – можно будет пересмотреть условия твоей занятости в сторону их улучшения. Ну, или найдешь себе что-то получше, пожирнее. Оба варианта неплохи.
   – Алин, спасибо тебе большое! Мы как-то в универе не особенно с тобой общались. А сейчас, получается, у меня здесь есть только ты и моя семья. Ты мне так вовремя руку протягиваешь, так помогаешь.
   – Так, не начинай вот это вот всё. Я тебе не монетку в протянутую руку кидаю. Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество. Это значит, что мне это тоже выгодно. Из жалости я бы дала тебе денег и постаралась бы пропасть с радаров. Как ты верно заметила, мы с тобой друг другу никто. Просто вот так жизнь нас на определенном этапе свела. Пойдем, поднимемся в офис, поговорим, ещё один проект вскорости намечается. Думаю, и тебе там работа найдется. Да не благодари ты, Христа ради, а. Говорю же, взаимовыгодное сотрудничество.
   Мы рассчитались за ланч, оставив немного на чай танцору Хосе, и с трудом выковырнув из-за стола свои перегруженные едой тушки, направились в офис.
* * *
   Может, всё то, что со мной произошло, это мне наказание за измену? Мы же венчанные с Сергеем. Я, правда, неверующая. Не то чтобы прямо атеистка. Просто в церковь не хожу, посты не держу, не молюсь перед едой и по утрам. Просто верю в то, что есть кто-то там, наверху, кто присматривает за нами. Не так чтобы очень внимательно и пристально, нет, такого я не замечала. Но время от времени взгляд вниз бросает точно. И либо прихлопывает одним махом, либо награждает. Только иногда, мне кажется, промахивается и поступает наоборот. Тогда награда достается непричастному, а наказание – не заслужившему. Всё как в земной жизни, в общем.
   Получается тогда, что и Сергей мне изменил. Нашел себе эту, Аню-матаню, барашка в кудряшках. Мы ведь еще не разведены были, а он уже к ней съехал.
   Может, не измены это всё? Просто где-то там, на небесах, на тех самых, в которые я слабо верю, для каждого запрограммированно своё: какая-то пара живет до последнего вздоха рука об руку, а другой меньший срок отпущен. И наш с Сергеем срок уже окончен.
   Звучит достоверно, а принять сложно. Мы столько лет прожили с мужем, что воспринимать его как чужого человека у меня не получается. Как два камушка у линии прибоя, так долго бились друг об дружку волнами, что теперь где у него выпуклость – у меня впуклость. А сегодня, получается, в его выпуклости другой камешек лежит, а меня – выкинули за ненадобностью.
   Я перебираю слова, резоны и аргументы, выстраивая новое отношение к своему бывшему мужу, а оно, чёрт, все не выстраивается. Вот так, похоже, и в моей жизни в целом дела обстоят: бог и чёрт всё время рядом…
* * *
   Шов мой зажил прекрасно. Андрей похвалил мою кожу, сказав, что это просто мечта пластического хирурга: заживает быстро, склонности к образованию рубцов нету. Я возгордилась, хотя большой моей заслуги в таких свойствах кожи вроде и не было. Но я вообще таю, когда меня хвалят, есть такая неизживаемая детская черта.
   Осмотр, как и прошлый раз, окончился у нас в постели. Мы были с ним в люксе того Мариотта, где встретились в первый раз, на конференции. И в этот раз, как и в прошлый, постель была чем-то упоительным и невероятным. У меня было такое ощущение, что до этого, лежа в постели с мужчиной, я занималась чем-то иным, таким ни на что не похожим ни на что был наш секс с Андреем.
   Он вышел из душа, упал рядом со мной на кровать, полы халата чуть распахнулись, показав его стройные сильные ноги.
   – Слушай, так жрать охота, а идти никуда не хочется. Давай в номер закажем?
   – Давай. Я тоже проголодалась.
   Мы успели начать прелюдию ко второму акту, когда в дверь деликатно постучали – приехала заказанная еда. Судя по количеству еды, Андрей запланировал в номере вечеринку как минимум человек на 6-8. Здесь было море фруктов, в том числе, и экзотических настолько, что я не могла их опознать, хотя вроде не из деревни приехала. Были испеченные на гриле лобстеры, рядом с которым стояла бутылка с каким-то медового цвета соусом. Был огромный стейк с горкой картофеля-фри. Несколько видов хлеба и лепешек, овощи, сырые и гриль, какие-то салаты и паштеты в судочках под прозрачными крышками. Два шустрых официанта, не поднимая глаз на полуодетых нас, быстро накрыли на стол и, получив от Андрея на чай, так же быстро исчезли.
   – Ну-с, давай питаться. Ты что хочешь? Может, с лобстера начнешь, пока он не остыл? Мне кажется, холодный лобстер – ужасная гадость, – говорил Андрей, накладывая себе изрядную гору еды на тарелку. – С маслом будешь?
   – С каким маслом?
   – Ну, вот, в бутылочке. Масло чили китайское, по-сычуаньски.
   – Так, я не вникаю. Когда я голодная, я тупая и у меня плохая память. Накладывай чего-нибудь уже.
   – Ришик, какая ты смешная. Я никак не могу тебя разглядеть. Мне все время кажется, что тебе всё те самые семнадцать, когда мы расстались. У тебя даже кожа так же пахнет, не изменился запах, – Андрей говорил все это и смотрел на меня таким взглядом, что мне стало совершенно непонятно зачем нам ложиться в постель. Он умеет свести меня с ума одним взглядом.
   Кусок лобстера стал отчетливо мешать мне в руках. И аппетит, по крайней мере, в его обычном понимании, меня покинул. Голод я чувствовала, но совершенно в другой части тела. Господи, я, наверное, нимфоманка. Странно узнать такое о себе, перешагнув за пределы сорока пяти лет.
   Мы ели, ложились в постель, возвращались за стол и кормили друг друга из рук и из губ до самого позднего вечера. Надеюсь, никаких камер слежения в номере не было, конкуренты за Андреем не охотятся. В противном случае из снятых в номере кадров нашего времяпрепровождения можно было бы смонтировать пару отличных порнофильмов.
   Опомнилась я только поздно вечером. Мне стало душно, я подошла к окну и откинула в сторону штору. Совершенно неожиданным было увидеть, что на город опустилась уже глубокая ночь. Как же так, мы, вроде, только недавно вошли в номер.
   – Блин, Андрюш. Ночь уже. Как же я добираться домой буду?
   – А что, пока мы тут развлекались, такси уже отменили? Неожиданно, – засмеялся Андрей. – Вообще, я не собирался тебя сегодня отпускать. Ты не останешься со мной? Не уходи, а?
   Я заколебалась. Я ведь никого не предупреждала, что задержусь. Север вскочил с кровати рывком, обнял меня сзади, подул щекотно на волосы на шее.
   – Ну, Ришик, ну, маленький, ну, не уезжай!
   И правда, гори оно все синим пламенем! Сколько такого женского счастья у меня осталось. Я засмеялась, взяла телефон, отправила Кате (Сергею писать я малодушно испугалась) короткую смс: «Не ждите меня, останусь в городе». И повернулась к Андрею.
   Завтракали мы внизу, в кафе на втором этаже, с видом на уходящую в даль Восемьдесят Седьмую улицу. Еще не расставались, но у меня уже заранее тоскливо сосало под ложечкой.
   – Ириш, а у тебя какие планы на ближайшие дни?
   Я встрепенулась, оторвавшись от своих мыслей.
   – Да никаких.  Алина, правда, вот, проект новый предлагает. Конференция урологов на Манхэттене. Думаю взяться.
   – А поехали со мной?
   Мне плохо было видно лицо Андрея. Он сидел лицом ко мне и спиной к окну, за котором светило яркое, резкое утреннее солнце ранней весны. От этого вокруг него сиял нереальный контур, как у святого в церкви. Так что выражения лица я не видела, о его эмоциях судила только по тембру голоса, по каким-то тонким звуковым модуляциям.
   – Куда?
   – В Биарриц.
   – Ух ты. Я про этот город только читала у классиков. Это же Франция, да?
   – Да, Франция, юго-запад, так называемая Новая Аквитания. Роскошный курорт, погода-природа, все такое.
   – А зачем ты туда?
   – Богатый клиент. Он там на отдыхе, уезжать со своей виллы не хочет, да и огласки боится. Через своего врача приглашает меня оперирующим хирургом в одну из городских клиник этого старейшего европейского приюта богачей. Пришлет за мной частный самолет сюда. Туда-сюда, три-пять дней мы там точно проведем. Когда ты еще в такие места выберешься. Соглашайся!
   Может, и вправду махнуть? Действительно ведь, когда еще такие места посмотрю. Дома младенцев нет, вполне без меня управятся несколько дней. Европа, курорт, красивые места, несколько дней с Андреем. А-а-а, хочу-хочу-хочу!
   – Днем я буду занят, а ты покатаешься вокруг, места посмотришь. У тебя же есть права? Ну, вот. Я тебе возьму какую-нибудь хорошую юркую машинку, маленькую, в Европе, в отличие от России, большие машины не любят, парковку замучаешься искать. Вечерами будем сидеть на их знаменитой набережной, La Grande Plage, в маленькой кафешке, и есть каких-нибудь свежевыловленных морских гадов. И нюхать воздух.
   Я очень люблю приморские города, вне сезона они вообще прекрасны. Вот так вот сидеть на набережной и нюхать ветер с моря. Он пахнет йодом, солью, морскими странствиями, пиратами и открытиями, всякими несбыточными приключениями, которых тебе вроде и не надо, но приятно чувствовать, что вот где-то совсем рядом с тобой всё это и происходило, в этих самых местах. Рядом будет суетиться пузатый, лысоватый гарсон, наверняка гей. Вечером встречать его приходит молодой дружок, с тугой попой, обтянутой джинсами-стрейч. Гарсон будет бормотать нам что-то на оттюнингованном французским грассированием английском, так, что ничего не разберешь, предлагать вина и сыры. 
   О, какие там сыры, Ириш! Вроде, весь мир открыт, и всё можно купить везде. Ан нет, там, где сыры производятся – во Франции, Швейцарии, Италии – они совсем другие. Как будто, удаляясь от своей родины, они что-то теряют, во вкусе, запахе.
   – Я, кстати, в России после введения санкций больше всего по сырам и страдала. Сначала они бешено взлетели в цене, а потом вообще пропали. Меня до самого отъезда спасала только «Калина-Малина» на Красном проспекте, магазин с фермерскими продуктами. Это, конечно, не швейцарские сыры, но хоть что-то.
   – Ой, Красный проспект, родина предков… Вот, съездим, поедим сыров, пострадаем за Родину и соотечественников. Соглашайся, а?
   – Ты какой-то демон, Север. Ты появился в моей жизни и все пошло кувырком. Семейная жизнь, моя попытка работать. Кстати, о работе. Как же я поеду, когда я Алине согласие дала, поработать на проекте?
   – О, боже. Поработать на проекте. Что такого она от тебя хочет, на что не сможет нанять какую-нибудь долговязую и крупнокостую американскую барышню с толстой попой? Кстати, почему у них тут у каждой второй такие огромные задницы? Я в России на женских попках просто глазом отдыхаю.
   – Не знаю. Наверное, от того, что это страна фаст-фуда. А у меня какая задница?
   – Отличная у тебя задница. Самое то, что мне нравится. Мне у тебя вообще все нравится, и задница, и эта, как её… Передница, вот!
   – Север, ты дурак, что ли?! – я расхохоталась и запустила в Андрея полотняной салфеткой.
   – Короче. Завтра утром жду тебя в аэропорту в восемь утра. Машину я за тобой пришлю домой, скинь точный адрес смс-кой. Официант! – окликнул он пробегавшего мимо латиноамериканца, и протянул ему банковскую карту. – И, птичка моя с красивой задницей, не набирай с собой вещей. Всё равно тряпочки будем покупать во Франции. Я ужасно хочу тебя одевать и переодевать. И раздевать, кстати, тоже. Всё-всё, не замахивайся. Целую, пока!
   Ох уж эта манера его молниеносно исчезать. Не успел он оплатить наш завтрак и поцеловать меня в тот аккуратный шрамик, который сам же и сделал на моем лбу, как уже глядь – и нету его, след простыл. Бес, чистый бес!
   Дома, когда я вернулась домой, была одна Катя – болтала с кем-то по-английски через скайп. Сергей, оказывается, уехал еще накануне, повез сделанный заказ в соседний штат – слава его постепенно расползалась все шире. В этот раз это был детский чайный домик в китайском стиле, и, изготовив его, Сергей собирался сам собрать его на месте, не доверяя заказчику.
   В общем, это было мне на руку. Видеться сейчас с мужем мне было бы тяжело. Не то чтобы я чувствовала перед ним сильную вину за всё происходящее. Скорее, у меня не было какой-то отчетливой позиции по данному вопросу. Внутри меня царило смятение, я понимала, что мне требуется время, чтобы разобраться – в себе, в ситуации, в том, как реагировать на нее. Я в таком состоянии обычно не слишком разговорчива.
   Я приняла душ и села перед телевизором. Пощелкала по каналам и попала на какой-то старинный фильм, с множеством песен. Беглая английская речь всё еще оставалась для меня «крепким орешком», так что телевизор что-то бормотал, а я сидела и думала: не понимаешь что говорят – и не мешает, так, типа музыки фоном.
   Ира, не дура ли ты? Понесло тебя как бабочку на лампу. Ты не ребенок, чтобы увлекаться так безоглядно, всё бросить и пешком по шпалам за любимым в ночь. У тебя может быть миллион претензий к текущей жизни и текущему мужчине. Но это твоя жизнь, твой мужчина и твои горести-радости. Твоя семья, и текущий этот мужчина – на минуточку, отец твоих детей. С Андреем же это, по ощущениям, как будто меня пригласили сняться в кино. Тут ведь главное что? Главное, не заиграться, не перепутать фильм и жизнь. А то ведь переломает жизнь бабочке крылья, кого потом винить? Только себя.
   Ну, хорошо, бабочка, крылья, фильм, всё понятно. Делать-то чего? Завтра в восемь утра аэропорт, Биарриц, частный самолет. Это, конечно, кино, а не твоя, Ира, жизнь. Но тебе, мягко говоря, не шестнадцать, чтобы такие вещи откладывать «на потом». У тебя никогда такого не было, ни Биаррица с восхитительным мужчиной, в которого ты влюблена, как кошка, ни такого секса. И есть основания предполагать, что вот это, внезапно случившееся, последний шанс и лебединая песня, то есть, не было раньше и больше не будет. Типа джек-пот по лотерейному билету, подаренному внучатой племянницей на Восьмое марта. Дальше тебе светит только приличное (надеюсь!) старение, шарфик на шейку, чтобы прикрыть второй подбородок, с утра придирчиво рассмотреть перед зеркалом верхнюю губу – какие-то подозрительные усишки вдруг стали проклевываться, на руках старческая «гречка», на ногах – удобная обувь, потому что косточка у большого пальца. Ты же, мать, потом все локти себе обкусаешь, что был шанс, да сплыл! Самолет ждал тебя, жужжал двигателями, а ты дома сопли жевала и к здравому смыслу с осторожностью руки вверх воздевала (в правом плечевом суставе, кажется, намечается артрит).
   Нет, пожалуй, я всё же не права. Шанс был, и я им воспользовалась. У нас была и ночь вместе, и завтрак, и милый треп, и «захватило дыхание», и ночной Нью-Йорк под ногами, и мы, обнявшись у окна, им любуемся. Такие романтические впечатления на закате женской истории – это как десерт. Ими нельзя обжираться, а то потом стошнит или прослабит. Упаси меня бог перепутать жизнь и сказку, принять одно за другое. Все хорошо в меру, а потерявшим чувство меры жизнь выписывает крепкие щелбаны. Так что хватит раздумий. Поиграли в любовь и хватит. Биарриц у Севера будет без меня. Найдет себе, авось, какую-нибудь молоденькую дурочку, чтобы скрасить вечера на набережной… Как, бишь, ее, эту набережную?
   Меня так зацепило, что я встала с дивана и пошла гуглить набережную Биаррица через планшет. О, вот она: La Grande Plage. Рядом с названием выскочили и картинки: белые виллы у нереального цвета моря, полосатые зонтики над легкими столиками в кафе, пальмы и волны. Так, всё, спать. Слаб дух человеческий. Думать мне надо не про Биарриц, а про конференцию урологов. На мне в этот раз весь дизайн-креатив и полиграфия. Есть над чем подумать.
   Уснула я, на удивление быстро и беспроблемно. В три часа ночи меня подкинуло на кровати. Мне снился какой-то страшный сон, какие-то пауки с паутиной, два осьминога, обхватили меня за руки щупальцами и тянут в разные стороны. Что-то невнятное, бессюжетное, но страшное. Вскочила я мокрая от пота, с колотящимся об ребра сердцем. Ффух, надо в душ сходить и успокоиться.
   Через пять минут, выйдя из душа, я лихорадочно начала собирать чемодан. Господи, какая я дура! Дал тебе бог чашу – испей ее до дна, насладись каждой минуткой нечаянного счастья, каждой капелькой отпущенного. А я рожу кривлю и рассуждаю, как старушенция, аргументы взвешиваю, про приличное-неприличное думаю. Вот где старость-то, в чрезмерной рассудительности и осторожности, в потерянном азарте и склонности к внезапным авантюрам, а не в усишках и втором подбородке. Ничего, я не старая еще, мы еще погремим и зажжем! А про остальное, про здравый смысл и послезавтрашний день – я подумаю об этом после Биаррица. Тем более, что такие мои ночные озарения – как сон в руку, вещие, жизнь уже это доказала.
   Водитель позвонил, разыскивая наш дом, он был не очень виден с улицы, немного в тупичке, за густыми старыми елями. А, да, записку же надо написать. Сергея нет, Катька спит.
   «Семья, привет! Уехала по проекту для Business Connect…»
   Куда ж я уехала-то, блин? Ох, враньё, доля тяжелая…
   «… в Монтану. На несколько дней. Не пугайтесь, если трубку брать не буду, много дел. Пишите в какой-нить мессенджер. Целую, ваша я. До встречи!».
* * *
   «…Я встала, папа уже дома, приехал от клиента. На столе в кухне кофе, еды никакой, даже бутербродов. И он курит опять, на столе, перед его чашкой кофе, твоя записка, что ты в Монтане. Я подошла, взяла, сначала прочитала. Хотя чего там читать, всего несколько слов. Потом, смотрю, а он, наверное, сначала бумажку смял всю в комок, а потом расправил. Она мятая такая, и надорванная с угла. Не думаю, что ты прямо на мятой бумаге ее писала. Значит, он прочел, разозлился, смял сначала, скомкал, а потом расправил.
   Я ему хотела замечание сделать за курение, но, мама, у него была такая спина… Такая грустная, усталая, ссутулившаяся спина, будто она плакала. Он же у нас всегда такой крепкий был, широкоплечий. А тут – прямо старик, куда что делось. Я не смогла ему ничего сказать, пусть курит, пьёт, что хочет, лишь бы не вот так, в звенящей тишине. Он даже не обернулся ко мне, когда я вошла. И такое что-то плохое, тяжелое по кухне было разлито.
   Мама, как же так всё у нас получилось… У меня была крепкая семья, благополучная, мой крепкий тыл и опора. И за очень короткий срок всё посыпалось и развалилось. У тебя своя жизнь, у папы – своя и отдельная, Руслан вообще убежал. Как и Виктор. Правда, Руслан побежал искать Кристину, а Виктор побежал от меня. Это все-таки разные побеги. Но итог один: все, вроде, живы и здоровы, а семьи – нет. Ни моей собственной, ни нашей общей. Есть разные люди, отдельные и отчужденные друг от друга. И каждый по отдельности, в общем, хороший человек.
   Но это всё так страшно, будто прилетели инопланетяне, всю мою семью убили и теперь живут в их телах сами. Помнишь, как мы с тобой смотрели «Люди в черном»? Это была зима, Москва, кинотеатр какой-то, по-моему, в Крокусе, огромное ведро поп-корна. Ты смеялась и говорила, что в меня не влезет. А влезло в нас обоих. И потом сильно болел живот, а я еще икала и от кока-колы у меня шли пузыри носом. Ты меня дразнила Мисс Бульк и пугала, что теперь это останется навсегда. Куда всё это от нас делось, мама? Эта жизнь беззаботная, наша семья, моя семья.
   Потом папа повернулся ко мне, сел рядом и заговорил. У меня еще на первых его словах в ушах зазвенело. И так звенело, так сильно звенело, что я потом закрыла уши руками, чтобы не слышать этого звона. И того, что он говорит не слышать. Я тебе не перескажу, что он говорил. В том смысле, что точно не перескажу. А общий смысл был такой, что всё в жизни когда-то кончается, и жизнь сама тоже кончается. Иногда это происходит очень внезапно. И вот это по-настоящему страшно. А тут – всего лишь любовь. Он говорил, что вот так получилось, что кому-то дается любовь с большим запасом, и человек любит другого человека от первой встречи и до конца жизни, и даже дальше этого конца: уже умер человек, нет его, а другой человек его всё еще любит. И может любить так долго-долго. А кому-то достается небольшая любовь. Человек вырастает, и она ему становится мала, и даже иногда бывает, что она становится мала сразу обоим. Вот так и у вас с ним. Любовь, оказывается, была маленькая и она кончилась.
   Я, мама, в деталях не разобрала, но я так его поняла, что у него есть женщина. Зовут Анна. Я сначала подумала, что молодая какая-нибудь девушка голову ему вскружила, а она даже старше него, на целых три года. Я про нее расспрашивать не стала его. Так почему-то противно стало.
   Ещё он сказал, что у тебя кто-то появился. Смешной такой, ревнует, наверное. Что он точно знает и чувствует это безошибочно. И обижается на тебя, что ты от него бегаешь и с ним говорить про это не хочешь. И что это нечестно по отношению друг к другу, вы же не только супруги, но и друзья, родственники. Но ведь это же неправда, да, мам?
   Так интересно получается. Что-то в воздухе у нас, наверное. Папа вот себе завел женщину, а перед этим - Виктор. Её, кстати, зовут Мирабелла, новую женщину Виктора. Такое дурацкое имя, вычурное какое-то и безвкусное. Как вообще можно жить с таким именем? Я засмеялась, а он сказал, что он называет её Беллой. Белла, конечно, как-то поприличнее будет.
   Ну, вот, в общем, вот и все наши новости. Пиши, как ты там. Я смотрела вчера weather forecast (*прогноз погоды) по CNN, говорят, у вас там похолодание обещают и даже, возможно, ливни. Береги себя и одевайся теплее!
   Соскучилась, люблю, твоя дочь Катруся»
* * *
   Мы ехали на скоростном поезде из Биаррица в Париж – на обратный путь частный самолет клиента нам не был предложен, зато оплачены билеты бизнес-класса из «Шарль де Голля» в Нью-Йорк. В принципе, тоже отличный вариант. До отлета были еще примерно сутки, мы планировали побродить по Парижу, где я никогда не была, короче, планов было громадьё: Лувр, Эйфелева башня, Монмартр. Конечно, всё не успеем, но что-то из планов да осуществим.
   В поезде было очень комфортно, тихо и удобно, и, главное, наличествовал вай-фай. Андрей занимался своими делами, надев наушники, я решила ему не мешать и тоже покопаться в почте. Кроме спама, у меня в ящике было два письма – от Алины и от Кати.
   Алинино было ответом на мое письмо, которое я отправила ей еще перед вылетом в Биарриц. Писать мне не хотелось, но мне показалось неудобным не написать, ведь она рассчитывала на мою работу на ее проекте. Признаюсь, я не удержалась и написала ей правду – про Андрея, про Биарриц, про частный самолет. Такое мелкое девочковое желание прихвастнуть. Ответное Алинино письмо было кратким: «Ну и дура». Я аж захлебнулась от обиды. Да как она смеет! Ну, отказалась я у нее на проекте работать, так что ж теперь, обзываться? Завидует, наверное. У самой личной жизни никакой. Одна работа и все. Никаких тебе частных самолетов и Биаррицев. Пошла она куда подальше!
   От Катиного письма у меня затряслись руки. Вот это жизнь у нас пошла! Мирабелла, Анна – сколько народу в семье прибавилось! А я, как водится, дура слепая, и не вижу ничего. Права Алина, зачудил у меня мужик. Но, зная Сергея, я в историю с Анной верю не очень. Мы с юности вместе. Такие связи быстро не рвутся. Поговорим по приезду.
   Сердце защемило. Как расшатало нашу семейную лодку. Скажи мне кто-то пару-тройку лет назад, что вскоре всех нас раскидает, как осколки после взрыва, на смех бы подняла и ни за что бы не поверила. Впрочем, в свой роман и измену своему мужу я бы тоже тогда не поверила. Не поверила бы то, что, думая о своей будущей жизни, рядом с собой я буду представлять другого мужчину, а не Сергея.
   Андрей скосил на меня глаза, улыбнулся и послал мне воздушный поцелуй. Я улыбнулась ему в ответ, потерлась виском об его плечо. Он поцеловал меня легонько в макушку и опять углубился в экран лэптопа.
   Может, и пусть так будет? У меня Андрей, у Сергея – Анна?  Куда хуже было бы, если бы Сергей сидел бы сейчас дома один и устраивал бы мне сцены ревности. Тем более, что роман с Андреем развивается настолько быстро, я так увлечена им, что не заметить этого может только слепой. Что же получается, браку моему пришел конец? А я готова к этому? Я очень хочу быть с Андреем, я влюблена как девчонка, не огладываясь, разрушаю свою семью ради этих отношений.
   А Андрею это нужно? Готов ли он к серьезному продолжению, нужно ли оно ему? Пока я не слышала от него ни разу ни «люблю», ни «давай поженимся». Ну, если не брать в расчет всяких жарких слов, которыми обмениваются влюбленные во время секса. Спросить? Но так не принято. Да и не хочу я вытягивать это из него. Либо скажет сам, либо…
   Я не хочу думать про второе «либо», из-за него выглядывает черное вязкое одиночество. Не хочу и не буду. Мужчине почти всегда требуется чуть больше времени, чем женщине, для принятия серьезных решений в личной жизни. Не стоит, думаю, его торопить. Да в общем… Пусть всё идет как идет. Как бог даст. Даже если у меня будет всего лишь сколько-нибудь женского счастья, без брака и дальнейших обязательств, то пусть будет так. А дальше разберемся.
   В Париже мы чудесно провели время. Впрочем, все, что касается нашего с Андреем совместного времяпрепровождения это каждый раз чудесно, если пытаться кратко описать мои ощущения. Единственный раз, когда я почувствовала себя немного выбитой из колеи, был наш разговор с ним, после посещения творения Эйфеля. Мы решили перекусить перед дорогой в аэропорт и нашли небольшое кафе поблизости от Башни.
   – Слушай, все спросить тебя хочу, – Андрей умеет есть и говорить одновременно так, что крошки и капли не летят у него изо рта, все выглядит достойно и опрятно. – А муж-то знает? Ну, куда ты поехала в этот раз, например?
   – В этот раз я поехала в Монтану, готовить проект для урологов.
   – Бедные мы, мужики, – намазывая на хрусткий батон гусиный паштет, пожалел моего мужа Андрей. – Как в анекдоте: доктор, почему у меня не растут рога, может, у меня кальция не хватает?
   Меня несколько передернуло от разговора. Я не готова была обсуждать случившуюся в моей жизни любовную коллизию в таком тоне.
   – Несмешной анекдот, извини, – попыталась я закрыть тему. – Я знаю, что должна поговорить с ним, но пока никак не решусь. Думаю, что он догадывается уже обо всем.
   – Обо всем это о чем? О том, что у его жены роман с бывшим одноклассником? Он вообще знает о моем существовании?
   – Андрей, что ты от меня хочешь, а? Зачем тебе эта информация? Ты боишься, что он найдет тебя и набьет морду? Спи спокойно, это вряд ли случится, – я начала терять самообладание.
   – Ну, не злись. Мне просто интересно как женщины врут своим мужьям, – примирительно улыбнулся мне Север.
   – Ну, если это тебе и вправду интересно, то в моем случае я просто не понимаю того, какую именно правду я должна ему сказать. Я сама не понимаю, что будет со мной дальше, о чем я могу говорить с другим человеком?
   – Если не понимаешь сама, то подожди, не рассказывай ему ни о чём. Вдруг ты опомнишься и решишь, что не готова терять брак, долгие годы счастливого супружества. У вас же было счастливое супружество? –  разговаривая со мной, Андрей рисовал на салфетке чертика, с шаловливо задранным хвостом, в шароварах и турецких туфлях.
   – До тебя – да, я была уверена, что всё так и есть, – почему-то от этого разговора у меня все внутри начало клокотать. – А теперь вот, судя по всему, есть повод пересмотреть мое мнение. То ли супружество мое не было таким уж счастливым, раз так легко разрушилось, полетели клочки по закоулочкам. То ли было, да сплыло, все кончилось. Предстоит еще разобраться в этом вопросе.
   – Нуу, вот тебе и на, оказывается, я во всём виноват, – дорисовывая чертику жилетку, протянул насмешливо Андрей. – Разбил крепкую советскую семью, ячейку общества. Если серьезно, Ир, я не хочу быть причиной твоих неприятностей. Мы – два взрослых человека, не подростки, с трудом прогнозирующие последствия своих поступков. Я люблю тебя, мне нравится проводить с тобою время, и в постели, и вне её. Но я не хочу стать разрушителем твоей жизни. Оплата должна быть пропорциональна приобретаемому, говоря коммерческим языком.
   – Разрушителем моей жизни? Ну, насколько мне известно из некоторых источников, моя семейная жизнь уже разрушена. Дочь письмо прислала. Пишет, что муж догадывается о моем романе, у него тоже другая женщина появилась. Так что «отряхнем его прах с наших ног» и начнем строить новую жизнь.
   – Да? Это интересно, – Север взялся за вторую салфетку. Судя по первому контуру, это должна была быть фигуристая женщина, не слишком одетая. – И что ты планируешь делать?
   – Я же сказала, начну строить новую жизнь, – мне почему-то стало неловко от этого разговора. Уши горели точно, за щеки не могу ручаться. – Вот вернусь из поездки и начну, благословясь.
   – Ну, расскажи потом, о планах на эту новую жизнь, интересно, не чужие вроде, – было видно, что интерес к разговору Андрей уже потерял. – Кстати, тут один бутик недалеко отличный есть, в прошлый свой приезд отыскал. Ценник миланского аутлета, а коллекции все новейшие. Пойдем, присмотрим тебе чего-нибудь. А то, глянь, нос повесила, надулась. Пошли-пошли, дутыш мой!
   Как заткнуть глотку моему внутреннему голосу? Он у меня изрядный паникер, по-моему.


* * *
   Всё та же мексиканская забегаловка в Нью-Йорке, как и в прошлую нашу встречу. Алина – маньяк. Этой огненной едой можно питаться только имея чугунный желудочно-кишечный тракт. В этот раз вместо кесадильи она заказала энчилады, я откусила кусок и слезы хлынули у меня из глаз, а дыхание непроизвольно перехватило. Себе я предусмотрительно заказала обычные лепешки-тортильи и арахисовую пасту. Танцующий Хосе на некоторое время даже прекратил пританцовывать, услышав мой заказ: и вправду, незачем идти в мексиканский ресторан, чтобы есть там наполовину американскую еду. Но мне было, честно говоря, наплевать на его мнение. Как-то не глянется мне помереть от самосожжения, не уронив своего достоинства в глазах мексиканского официанта. Хотя мексиканец ли он? Во внешности Хосе просматривалась такая гремучая смесь рас и народов, что трудно было предположить точно кто именно там поучаствовал.
   – Хосе, а ты мексиканец?
   – Си, синьора, мексиканец, да.
   – Но ты же совершенно не похож на мексиканца.
   – Си, синьора, мне многие так говорят. Это, наверное, потому, что мой папа - афроамериканец. Ниггер по-вашему.
   – О, надо же! А мама?
   – А мама гречанка.
   – Так какой же ты мексиканец, Хосе? Мама гречанка, папа – афроамериканец.
   – Я родился в Мексике, мэм.
   – Ну, так ты метис, родившийся в Мексике, получается.
   – Нет, синьора, я – мексиканец. Потому, что мой дедушка мексиканец.
   – Ээ… Дедушка со стороны мамы-гречанки мексиканец, или со стороны папы-афроамериканца?
   – Дедушка со стороны тёти-цыганки.
   – Я поняла. У вас, у мексиканцев, всё очень сложно и очень горячо, примерно как ваша кухня!
   Хосе хохочет, открывая полный рот зубов, не тронутых рукою стоматолога, и показывает мне большой палец – одобряет, значит, мои выводы.
   – Отстань ты от парня! Сказал, мексиканец, значит, пусть будет мексиканец. Тебе что, жалко? Штаты – изрядный плавильный котел с человеческим топливом, тут такие адские смеси встречаются. Поэтому принято определять национальность по принципу самоидентификации: называет человек себя мексиканцем или эскимосом – пусть будет так.
   – Да мне все равно. Просто захотелось поболтать.
   – Судя по твоему довольному лицу, поездка в Биарриц удалась?
   – Более чем. Хоть я, по-твоему, и дура.
   – Да ладно, не злись. Я же не в том смысле.
   – А в каком? И есть ли разница? Если тебя называют дурой, то есть ли разница какой смысл при этом имеется в виду?
   – Я так и знала, что закусишься. Давай объясню. Понимаешь, время Наташ Ростовых, которым самое главное было удачно выйти замуж, давно уже прошло. Если ты этого не заметила. Им, женщинам того времени, главное было найти мужа. А потом, даже если брак оказывался неудачным, то законы, юридические и общественные, были на стороне женщины. Американкам тоже неплохо живется в этом смысле, особенно если повезло выйти за состоятельного мужика и найти правильного юриста для составления брачного контракта.
   Говорят, британское гражданское законодательство тоже очень правильно устроено в плане защиты прав женщины при разводе. Но ты-то куда, как бабочка на огонь? Тебе что, брак предложен, а? Или роль содержанки – это предел твоих мечтаний? Ты разрушаешь то, что у тебя есть, свою собственную жизнь не строишь от слова «совсем», а просто, как влюбленный щенок, бегаешь за поманившим тебя мужиком. Эффектным, богатыми харизматичным мужиком, тут, конечно, не поспоришь.
   Но завтра он тебя выкинет из своей жизни – ты с чем останешься? На руинах ты останешься. Хорошо, если по доброте душевной он кинет тебе на счет пару сотен тысяч баксов, в лучшем случае. Но и их тебе хватит не слишком надолго. Дальше что? Кому ты будешь нужна в бальзаковском возрасте и без корней здесь, в этом обществе?  Америка – она как комодский варан.
   – Чего? Что за «комодский варан»? Варан из комода?
   – Темная ты, Ирка. Есть такой остров в Индонезии, Комодо. Небольшой, километров 400 квадратных, и населения там в пределах пары тысяч человек. Так вот, там живет очень много экзотических животных, в частности, комодские вараны. Они ядовитые, но яда у них не слишком много, не так, как у гадюки, например, или другой какой змеи ядовитой. Маленькое животное, укушенное таким вараном, погибает сразу, большое – через некоторое время, когда яд окончательно подействует.
   Так вот, некоторое время назад всю интернет-сеть облетела история, как мужик завел себе такую зверушку домой – они страшновастенько выглядят, хотя и не очень большие, зато очень экзотические, самое то, что всякие сумасшедшие выпендрилы любят. Завёл, ничего толком про их привычки и особенности не зная.
   И как-то, очередной раз выкладывая фотки своей зверушки в блог, он написал, что, дескать, вараны – очень совестливые и добрые существа. Что сегодня утром, когда он убирал в террариуме у варана, тот его укусил. И вот уже полдня варанчик ходит за ним неотступно, преданно заглядывая ему в глаза, наверное, стыдится своего поступка. Слава богу, в подписчиках у этого наивняка оказался какой-то грамотный зоолог, который, прочитав эту душераздирающую историю про стыдливого варана, разъяснил мужику как дело обстоит на самом деле. С точки зрения животного мужик этот – слишком большая добыча, сразу от укуса помереть не может, только через какое-то время, когда яд, по системе кровообращения, как следует распространится по всему телу. Вот варан ходит за ним и ждет, когда, наконец, мужик сдохнет и можно будет покушать. И посоветовал мужику мухой метнуться к какому-нибудь грамотному доктору, пока он не стал ужином для варана.
   – История, леденящая кровь. А Америка тут при чем?
   С улицы донеслась какая-то музыкальная какофония. Мы с Алиной отвели бамбуковую штору в сторону – по улице шел оркестр каких-то клоунов. Страна-праздник, причем, ежедневный. Раньше я хоть интересовалась в честь чего те или иные шествия, карнавалы и другие салюты. Теперь уже не интересно – здесь просто народ так живет, всегда находя поводы для празднования.
   Алине тоже, видимо, было к этому не привыкать. Она отпустила штору и взяла со стола мятную зубочистку.
   – Да при том. Америка – как тот комодский варан. Она тоже очень внимательна к тебе, но ты никогда не разберешь, теплое это внимание близкого существа или тобой сегодня планируют поужинать. Или вообще – это внимание только имитируется, а на самом деле на тебя всем пофиг. Так что не расслабляйся, подруга! Не считай, что поймала удачу за хвост. Если ты собираешься делать ставку на своего Андрея – не вопрос, он отличный лидер гонки, не каждой бабе так везет. Но! Тогда потрудись добиться определенности в ваших отношениях.  Извини за такое вмешательство не в свои дела.
   Зубочистка ловко перелетела из ее левого угла рта в правый.
   – Впрочем, это твоя жизнь и дело это твое. Я так просто, говорю, считай, в воздух. Хочешь – спиши слова и воспользуйся. Хочешь – считай, что это как песня вон того рыжего клоуна, – Алина отвела снова шторку в сторону, и показала зубочисткой за окно.
   Во главе праздничной колонны действительно шел рыжий клоун, в руках у него были медного цвета металлические тарелки. Он ударял ими в такт своим шагам, они оглушительно гремели. Клоун что-то пел при этом, но общий шум оркестра, и его собственные удары в тарелку, совершенно заглушали пение.
   – Вспомни свой возраст, Ира. Извини, что я так резко. Но ты, похоже, от влюбленности впала в разжижение мозгов. Через год-другой, а то и меньше, он выкинет тебя на помойку. И хорошо, если выкинет с выплатой выходного пособия, а то ведь может и без оного. И ты будешь обычная пожилая тетка, без профессии, семьи и денег. Доходчиво перспективы обрисовала? Не боишься картинки?
   После прошлого раза десерт я заказать не рискнула, ограничилась кофе со взбитыми сливками и корицей. Вокруг рта пощипывало, видимо, корица осталась на губах. Я достала из сумки зеркальце, взяла салфетку и аккуратно вытерла остатки коричной пудры.
   – Слушай, я вот только не пойму: как ты с такими мозгами и не замужем до сих пор?
   – Очень как раз понятно почему. Мозги и возраст – это набор не для поиска будущего мужа. Слишком много анализа, слишком мало романтики и безрассудства, и, главное, чувств. С таким коктейлем светит быть только одинокой едкой старушенцией. Песню слушала на ютьюбе, классная такая, «Старая падла» называется. Во, это про меня.
   – И что, никакой личной жизни?
   – Ну, ты уж меня совсем в синий чулок-то не превращай. У меня есть Берт – англичанин, вдовец, старше меня на пять лет. Военный пенсионер, встречаемся уже пару лет, без особых страстей и обязательств. Зато присутствуют взаимное удовлетворение и привычная свобода. Гостевые отношения. Большего мне от него не надо. И ему, по-моему, тоже вполне хватает, не жалуется, не рвётся что-нибудь менять, по крайней мере.
   Мне почему-то стало очень жаль Алину. Не прозвучало в ее словах женского счастья. Интересно, это потому, что она мужа своего погибшего забыть не может или просто – строит-строит, а не выходит у нее нового женского счастья?
   – Алин, ты не переживай, – решила я ее поддержать немного. – Давай оптимистичнее смотреть на вещи!
   – Ага, - вскинула Алина брови, улыбнувшись. – У пессимистки давно не было мужика, а у оптимистки мужик был, но давно. Чему меня жизнь научила, так это радоваться данности. Имеющемуся, тому, чем обладаешь сегодня, сейчас. Возможно, это имеющееся может быть лучше – больше, глубже, чаще или шире. Но если думать в эту сторону, порадоваться не успеваешь, всё время либо сожалеешь о недостаточных параметрах, либо борешься за них. Я отпустила давно эту ситуацию и учусь радоваться малому. Вот бизнес у меня растет потихоньку, на здоровье пока не жалуюсь, Берт на прошлом свидании цветы подарил, для англосаксонских мужиков цветы вне дня рождения, а просто как презент на свидании – это странно и непривычно. Ты не жалей меня, не надо. Всё у меня хорошо.
   Она поманила Хосе к нашему столику, потерев палец о палец, пора было рассчитываться.
   – Пошли, Ир. Это у тебя жизнь русско-американской содержанки. У меня, если ты помнишь, много пахоты за немного денег. Работать пора, короче.
        * * *
   Дома было тихо и пусто. Я открыла дверь своим ключом. Ни записки, ничего. Первым моим желанием было позвонить Сереже или Кате. Потом я решила погодить с обзвоном, сначала отдохнуть, принять душ. Слишком я была переполнена впечатлениями. Биарриц навсегда теперь останется у меня в жизни чудом. Чудом природы и нашей любви. Андрей все-таки гений тайм-менеджмента: мы успели, впихнули в эти несколько дней столько, сколько я в обычной своей жизни не могла впихнуть и в неделю. С утра он уезжал в клинику, я завтракала либо на веранде ресторана при отеле, либо просила подать завтрак в номер, либо выходила и отыскивала кафе для своего завтрака на набережной, благо на La Grande Plage недостатка в таковых не наблюдалось. Кофе, теплые круассаны, сладковатое швейцарское масло и крики чаек над волнами. Чайки Биаррица мне напоминали наглых московских голубей: такая же пронырливость, развязность, жадность и всеядность. Кстати, голубей я там вообще почему-то не видела. Может, в ходе естественного отбора их вытеснили чайки?
   Где-то ближе к обеду Андрей возвращался, и все начинало крутиться, вертеться, сиять огнями и ускоряться. Будто не только я его ждала, но и время со мной скучало, нетерпеливо поглядывая, когда же появится его укротитель. Андрей появлялся, влетал вихрем, и начинались приключения, удовольствие от которого у меня были сродни детскому. Я вообще много размышляла там, на набережной, кормя чаек, а правильно ли я прожила свою предыдущую жизнь? Я так стремилась к лидерству, к командованию, к решению главных жизненных вопросов – цель, стратегия ее достижения, ключевые решения. Оказывается, быть девочкой и хотеть чего-то простого и естественного, типа, есть, спать, новое платье – это безумно приятно, остальное вполне можно доверить мужчине, которого любишь. И это совершенно отдельное, огромное удовольствие.
   С Андреем было интересно и увлекательно. Поездка в горы на машине с открытым  верхом (предварительно зайдя в бутик Germes на авеню Эдуарда VII, чтобы купить там шарф – ибо какие прогулки в машине с открытым верхом без развевающегося шарфа?), ужин в каком-то крохотном шале в горах, с фондю, паштетом из цесарки, сидром для меня и кальвадосом для Андрея, экскурсии в музей Моря и музей Шоколада. Да что там местные музеи – мы успели съездить даже в Бильбао, немалое путешествие по европейским меркам!
   Я проживала будто какую-то чужую, не свою жизнь, роскошную, в ленивой неге, с незаметным высококлассным сервисом, со всевозможными брендами и откутюрами, приятную, но всё же какую-то тревожно не мою. Не могу сказать, что эти мысли часто и сильно меня беспокоили, да если и беспокоили, то легко спихивались мною на обочину. Но всё-таки они были.
   Еще одно, что сильно беспокоило меня в этом путешествии – это сам Андрей, вернее, его восприятие меня. Мне временами казалось, что он общается не во взрослой женщиной Ириной Владимировной, то бишь, мной, а с 17 летней Ришей-Иришей в далеком Новосибирске. Сначала это невероятно подкупало, трогало и возбуждало меня.  Я будто помолодела от того, что была юной в его глазах. Потом это стало меня беспокоить, потому что, как ни крути, я Ирина, взрослая женщина глубоко за 40 и очень хочу, чтобы любили именно меня, такую, какая я есть, а не воспоминание обо мне.
   А иногда мне вообще казалось, что Андрею всё равно кто с ним рядом. Он избегал в такие дни называть меня по имени, перебирая весь животный мир с уменьшительно-ласкательными суффиксами, типа «рыбок», «заек», «птичек» и даже «котят». Видно было, что ему тяжело одному. Ему не нужен был собеседник, друг, ему важно было, чтобы рядом кто-то был, пока он напряженно и много работает за компьютером, когда он рассказывает о вдруг осенившей его идее, ничуть не заботясь о том, что половину употребляемой им специальной лексики я не понимаю. Нужна была женщина в постели, спутник в развлечениях, в жадном познании, впитывании впечатлений окружающего мира, и во всем этом он был совершенно неутомим.
   Все эти роли я исполняла вроде бы неплохо. Меня беспокоило лишь то, что ни разу за эту поездку мы не поговорили обо мне. Его не интересовала моя жизнь, будь то прошлое или настоящее, мои планы на будущее, моя семья, кроме того странного разговора в Париже, любые мои личные подробности. Когда я начинала рассказывать о себе, своих мыслях, делах, сомнениях, он вежливо слушал, но не более того, и видно было, что ему это совсем не интересно.
   Сначала я обижалась. Потом разозлилась. Потом я немного поплакала. Потом – поязвила, довольно вяло и без особого результата. Всё это, разумеется, происходило у меня внутри. А потом я смирилась. И тоже внутри себя. Андрей – гений. Ну, может, не гений, а очень и очень нерядовой человек. Не может такой человек быть без особенностей. Я должна их принимать, если хочу быть с ним. А быть с ним, остаться с ним навсегда мне хотелось все больше и больше.
   У меня был, к счастью, опыт подобных отношений, в семье родителей. Если мама моя просто печатала платежки в горгазе, как я уже рассказывала, то папа был очень талантливым инженером, автором нескольких крупных изобретений, на него было зарегистрирован ряд серьезных патентов. Всю жизнь он проработал на Новосибирском приборостроительном заводе, придя туда свежевыпущенным из ВУЗа выпускником и выйдя последний раз с завода ногами вперед, после гражданской панихиды на территории, в скромном гробу, обитом традиционной красной материей.
   Таких, как папа, нет смысла хоронить из дома – соседи не очень хорошо понимают кого хоронят, кто этот смутно знакомый человек, так как люди, подобные папе, домой приходят ночевать, маются по выходным и никогда не торчат во дворе, ни в домино «козла» не забьют, ни с мужиками пива не выпьют, ни с пацанами в футбол не погоняют. Зато на заводе их знает каждая собака, не только в переносном, но и в самом прямом смысле этого слова.
   Папа, как я сейчас понимаю, был очень чудаковатым человеком, как многие талантливые люди. Местами жёстким, эгоистичным, прямолинейным. Будто ему было лень тратить время на всякие, как бабушка говорила, «экивОки и обинЯки».  Мама вспоминала, как единственный раз, в моем первом классе, она загнала своего Володеньку на родительское собрание (о чём потом очень сожалела). Сделано это было то ли из женской обиды («мне надоело, что я будто вдова – везде и всюду одна!»), то ли из желания сразу показать мой статус «приличного ребенка из хорошей полной семьи», а, может, сразу по обеим причинам.
    Папа выдержал минут 15 этого «преступно бессмысленного времяпрепровождения» (цитата), дотерпел до момента жаркого обсуждения сдавать по рублю или по рублю пятьдесят в фонд родительского комитета, встал, положил на стол учительницы десятирублевку, и со словами «попрошу больше по пустякам меня не беспокоить!», вышел из класса, чтобы никогда в школе больше не появиться. Даже мой выпускной не стал исключением: папа в этот день был занят на пусковых испытаниях нового станка, сделанного по его чертежам.
   Не было толку от него и дома: приходя с работы отец наскоро ел, не вникая в мамины кулинарные изыски. Ему было все равно что на столе перед ним - обычный набор картошка+котлета или какие-то гастрономические изыски, не говоря уже о таких мелочах, как пересолено или нет, достаточно ли подогрето. Затем скрывался за дверью своего кабинета: несмотря на то, по нормам советского времени нам была положена двухкомнатная квартира, дали трехкомнатную, именно за отцовские научные и рационализаторские труды. Там же он и спал, приоткрыв для проветривания форточку – пока работал, много курил, и если мне разрешали зайти в его комнату, то там было всё будто в волшебном тумане.
   Мать не роптала и не жаловалась никому на свою своеобразную жизнь, уважала отцовское трудолюбие, гордилась, что живет рядом с необычным, известным, в определенных кругах, человеком. Даже в отпуск по путёвке на юг мы ездили с ней одни – папе, как всегда, было некогда, отпуск он проводил дома, то и дело заглядывая на завод. На все уговоры матери про «отдохнуть и отвлечься», он отвечал, что без него там «всё запорют». На самом деле, мне кажется, что дело было вовсе не в недоверии к коллегам, а в том, что ему именно эта часть его жизни доставляла удовольствие. А отдыхать в обычном понимании этого глагола ему было просто скучно. Есть такие люди, у которых хобби совпадает с профессией. Мой отец был именно таким.
   Уже почти задремав, угревшись под пледом, я услышала, как поворачивается ключ в замке. Приподняла голову от подушки – Катя. Пришлось вставать, тем более что я и вправду соскучилась по дочери.
   – Ой, мамуль! Ты приехала! Как там, в Монтане? Что делали?
   – Да все нормально, проект как проект. Ты лучше расскажи что у вас и как.
   – Я, наверное, все-таки нашла работу, мам.
   – Вот ты молодец! Расскажи, что за работа.
   – Да в нашем Wallmart’е. Я не знаю, как это будет по-русски. Отдел называется Stocker&Backroom, если попытаться объяснить…. Это доставка товара со склада на полки магазина, сортировка и тому подобное. Пока берут ассистентом, я буду hourly paid employee, блин, как это перевести….
   – Я поняла, ты будешь на почасовой оплате.
   – О, да, точно! Я смотрю, ты в Монтане времени даром не теряла, твой английский растет прямо на глазах. Так вот, да, буду на почасовой оплате. Поучусь, попрактикуюсь. Компания большая, есть куда расти.
   – Ты молодец! Надо же с чего-то начинать. У тебя все получится, я уверена. Когда выходить на работу?
   – Да я сегодня уже второй день там. Мне нравится. Там несколько девушек со мной вместе на практику пришли, я особенно подружилась уже с Пилар, она пуэрториканка. И еще с Катрин, она из Швеции. Катрин, наверное, не останется, уйдет. Ей неинтересно, работа довольно тяжелая и, в общем, не интеллектуальная. Будет искать что-то еще себе. А нас с Пилар вполне устраивает.
   Пилар - она очень дружелюбная, у нее большая семья, 7 братьев и сестер, она предпоследняя. В Волмарт её старший брат устроил, Джейсон, он приезжает за ней на машине после смены. Не знаю, правда, он самый старший у них в семье или нет, но это, наверное, неважно. Мы договорились с Пилар, что она пригласит меня на их традиционное блюдо, мне ужасно любопытно.
   Дочь переполнена впечатлениями. Рассказывает, а сама наводит себе чай, закидывает в микроволновку бургер – сроду не была замечена в любви к субпродуктам. Но, похоже, теперь ей некогда кухней заниматься.
   – Блин, такое название сложное. Погоди, сейчас найду смс. Пилар смеялась надо мной, что я не могу запомнить название, сколько не повторяла, и отправила мне его на телефон. Щас, – откусывает кусок от бургера, прихлебывает чай, а сама скосила глаза в экран смартфона. – О, вот, нашла.
   И читает по слогам:
   – Карне-гисада-пуэрторикана.
   – Господи, Катя, что это? Это хотя бы не опасно?
   Катька по-детски счастливо смеется, какой же светлый человечек!
   – Нет, мама. Вполне съедобно. Пилар говорит, что это тушеная говядина по-пуэрторикански с перцем, луком, чесноком, картофелем и маслинами. А я ее позову на блины с начинками. Обязательно будь дома в этот момент, я тебя с ней познакомлю.
   Я обняла её и поцеловала, очень соскучилась по дочери, по моей светлой и жизнерадостной звездочке.
   – Они бедные люди, мам, но очень душевные, – продолжила свой рассказ Катя, не забывая про бургер. – Эмигранты, как и мы. Но у них как-то всё очень непросто складывается. Работает только мать семейства, убирает в отеле на Манхеттене, клининговая фирма. И вот теперь Пилар. Остальные сидят на пособиях.
   – Как же так? Там что в семье, одни женщины? – удивилась я.
   – Да нет, там полно мужиков. Но у них традиции, понимаешь. Мужчина не может работать на любой работе, там свои взгляды.
   – Интересные какие взгляды, – поддержала разговор я.
   Катя так аппетитно ела, что я пошла и тоже навертела себе бутерброд.
   – Работать они не позволяют, а вот жить за счет денег, которые бабы зарабатывают – вполне позволяют.
   – Мам, они гордые очень! И у них очень знаменитый род. Конечно, они потом будут работать, сначала просто поищут что-то достойное. Пока Джейсон отвозит на работу мать и Пилар, у него у единственного автомобильные права. Это же тоже помощь?
   Господи, взрослая уже девка, тетка, практически, а умишко и представления – как у подростка. Пора было переводить разговор на другое.
   – Кать, от Руслана новостей никаких?
   Внутренний Катин свет сразу потух, она вжала голову в плечи.
   – Мам, только не ругайся. Кристина нашлась.
   Я замерла от неожиданности.
   – Где нашлась? Вы виделись с ней?
   – Да нет, конечно. Она в ВК нашлась.
   – А с каких это пор вы с ней состоите в переписке?! И ты вроде фейсбучный человек, и инстаграммный иногда, откуда ВКонтакте?
   – В ВК я с девчонками из Москвы иногда переписываюсь, их больше нет нигде. Ну, и Кристина там есть. Мы с ней друг у друга давно уже в друзьях были. Когда вся эта история с деньгами началась, я не лезла, конечно, в это дело. А потом… Мне так Руслана стало жалко. Я ей письмо в личку написала, что, дескать, так нельзя и вообще, что Руслан ее так любит, что даже сбежал на ее поиски. Она молчала долго, хотя я видела, она письмо прочитала уже на следующий день. А вчера откликнулась, мы с ней попереписывались немного. Хочешь, дам почитать?
   – Чего ты спрашиваешь, хочу, конечно.
   – Сейчас, на телефоне найду и открою переписку, чтобы наверх, к компу, не подниматься.
   Пока Катя искала письмо, я навела себе кофе – поспать мне явно не удастся, смену часовых поясов, похоже, придется переносить на ногах.
   Наконец, найдя нужное в мессенджере, Катя протянула мне смартфон.
Кристи: Катя, привет! не хотела сначала писать. но потом подумала и решила написать. у меня все в порядке. если не считать того, что мы с мамой без денег, вернулись в россию))))
Katherine: Кристи, ты погоди. начни сначала. ты так резко пропала, что мы не знали что и думать.
Кристи: так получилось, Кать((
Katherine: что получилось? начни сначала. мои родители тут с ума сходили, когда пропали деньги и ты вместе с ними и семьей.
Кристи: ну, почему пропали. не пропали. просто мы уехали. я не хотела больше общаться с Русланом. между нами скажу – у нас с ним ВСЁ!
Katherine: а он про это «ВСЁ!» уже знает?
Кристи: нет))
Katherine: ты мне можешь объяснить что случилось?
Кристи: ты про руслана или…?
Katherine: или))
Кристи: так и знала, что тебя деньги интересуют, а не я))
Katherine: да ладно тебе. вроде как сама не понимаешь. выглядело это так, если хочешь знать, будто ты деньги украла и сбежала с ними((
Кристи: ничего я не крала. я взяла то, что мне положено.
Katherine: положено??? кем положено?
Кристи: Кать, я полгода мудохалась тут с вашими делами, и мама моя тоже. я была женой Руслана всё это время, хоть и гражданской. мне что, ничего не положено, по-твоему? если бы не мы – вы бы вообще ничего не получили.
Katherine: ого.
Katherine: ну, наверное, что-то положено. но, во-первых, все же, не 250 тыщ баксов. во-вторых, это как-то обговаривать надо было заранее, а не просто взять деньги и сбежать.
Кристи: еще раз: я никуда не сбегала.
Katherine: ну, ок. ушла не прощаясь))
Кристи: можно и так сказать))
Katherine: и что было дальше?
Кристи: у нас с мамой давняя мечта была – съездить в Рио-де-Жанейро. а тут такой случай подвернулся.  мы и решили съездить туда всей семьей.
Katherine: «семьёй» – это ты, мама и Котик?
Кристи: ага))
Katherine: и что было дальше?
Кристи: да ничего особенного. не успели мы приехать – Котик облапошил нас как лохушек, деньги взял, сам исчез, даже мама, прикинь, на этот развод купилась. слава богу, у нас билеты были туда-обратно и отель с завтраками-ужинами проплачен на весь срок. ну и в кошельках что-то было, мы ж не знали, как в Бразилии карты работать будут. а то ваще бы на улице оказались. дотянули до конца срока и вернулись.
Katherine: что теперь думаешь делать? почему Руслану не отвечаешь?
Кристи: замуж думаю выходить))
Katherine: за кого?
Кристи: да есть тут парочка перспективных. оба, конечно, не ахти, пузатые-волосатые, противные. но оба при бабле. вот выберу за кого из них и вперед))
 Katherine: ты, что ли, Руслана разлюбила?
Кристи: ой, Кать, не начинай только вот это вот всё, ладно? ну, классный мужик Руслан, и красивый, и умный. но это он тут был завидный жених. а там у вас он что? эмигрант, сын эмигрантов. не думай, что я дура и ничего не знаю-не понимаю. будь спок, что надо – понимаем, не хуже других. а я жить сегодня хочу, и жить красиво. а не строить ваше «светлое американское будущее». так что Руслану передай пусть больше мне не пишет. ладно, некогда мне. у меня планы на вечер, ушла. чмоки.
   Самым сильным моим желанием после прочтения этого диалога было швырнуть об стену Катькин смартфон. А-фи-геть. Половина заработанного нашим трудом перекочевала к Котику. Эта стерва искренне считает, что они вместе с мамашей имели право на эту самую половину. Мой сын привел в дом и полюбил мало того, что идиотку, так еще и воровку. Отличный, вообще, говоря, жизненный итог. Надеюсь, что он все-таки не окончательный, а промежуточный. Но тем не менее.
   – Руслан знает?
   – Мам, ну он же на связь-то не выходит…
   – Я тебя прошу, кинь ему в личку эту переписку.
   – Маааам… Ну ты что. Разве так можно? Он же ее любит.
   – Кать, я что тебе говорю?! Кидай. Лучше пусть любит с открытыми глазами.  Если еще будет продолжать после этой переписки любить. Но это уже будет его осознанный выбор. Где отец, кстати?
   Глаза еще ниже в пол, сжалась в кресле еще сильнее.
   – Мам, он ушел. Ну, помнишь, я тебе письмо написала? Вот на следующий день и ушел.
   – Как ушел? Куда ушел?
   – Ну, наверное, к этой своей, Анне. Я не знаю. Я утром встала поздно, пошла вниз – его нету. Я в подвал, а там его тоже нету, и инструмента нету. И вообще – порядок такой наведен. Мне сразу стало понятно, что он уехал. Я наверх поднялась – в шкафу только твоя одежда, его вещей нет. Я хотела тебе позвонить, а потом передумала. Вдруг, думаю, ты разнервничаешься. Все равно из Монтаны ты ситуацию не изменишь.
   – Кать, ни в какой Монтане я не была.
   Глаза как у плюшевого мишки – круглые и во все лицо.
   – А где же ты была?
   – В Биаррице.
   – А это где?
   – Двоешница. Во Франции.
   – Ого. Это у вас аж там проект будет? Круто!
   – Кать, мозги включи, а. Какой проект? Там что, своих агентств не хватает. У меня есть мужчина. Я его люблю и мы, наверное, скоро будем жить вместе.
   Катя резко вскочила с кресла. Вдруг глаза у нее подкатились, она обмякла и, как сломанная кукла, стекла на пол.
   Я кинулась к ней, мое сердце, казалось, остановилось от ужаса. Слава богу, она быстро пришла в себя, и тепе6рь поводила по сторонам ничего не понимающими глазами.
   – Катрусь, ну, ты что? Что случилось?
   – Да я сама не поняла. Ты вот что-то сказала, у меня кольнуло где-то внутри и дальше ничего не помню.
   – Может, не выспалась, понервничала? Может, давай в 911 позвоним?
   – Не надо. Уже все прошло. Голова только немного кружится, а так нормально.
   – Ладно, пойдем на кухню, я тебе какао твоего любимого сделаю.
* * *
   Надо ли бороться за любовь или надо уметь её отпускать? Как определить, когда стоит делать первое, а когда – второе? Нет ничего нелепее мужчины или женщины, вешающихся на партнеров, и не понимающих, что ваза разбита так, что не склеить, и цепляешься ты за человека, который уже ушел.
   Должна ли я была бороться за Серёжу, за нашу семью? Ведь мы практически одновременно нашли себе новых спутников. Не есть ли это признак того, что наше расставание зрело-зрело, и, наконец, созрело и упало от малейшего толчка, как спелое яблоко? А как же дети, многие годы прожитые вместе? Неужели все то, что строилось годами, можно так легко разрушить, рассыпать в прах и пепел?
   Должна ли я была бороться за Андрея? Тут ведь ещё нелепее ситуация. Он ничего мне не обещал, мне не в чем его упрекнуть, кроме обманутых надежд. Моих собственных, мною посеянных и выращенных, а не им данных. Не могла же я спросить его: «Ты на мне женишься? Мы вместе навсегда?». Наверное, в возрасте старше детсадовского таких разговоров уже не ведут.
   Хотя я помню разговор на эту тему со своим московским приятелем, человеком настолько счастливым, по крайней мере, со стороны, в семейной жизни, насколько это вообще возможно. Вот он как раз мне советовал спрашивать. Вот прямо как возник вопрос в голове, так сразу и спрашивать. Ты меня любишь? Мы будем вместе? Ты хочешь создать семью со мной? И примерять ответы к себе, чтобы понять твой человек или нет. Почему я ни разу не спросила об этом Андрея? Стеснялась или знала, интуитивно предполагала, ответ?
* * *
   Дозвонившись до Сергея, я назначила ему встречу в небольшом кафе в торговом центре, неподалеку от нашего дома. Я немного опоздала к оговоренному времени, а Сергей, похоже, пришел чуть раньше, судя по тому, что одна пустая чашка из-под кофе перед ним на столе уже была.
   – Привет! – Сергей встал из-за стола, приветствуя меня, подвинул стул, помог мне снять куртку. – Выпьешь чего-то или, может, поешь? Это не ресторан, конечно, но бургеры здесь отменные.
   – Да нет, я же из дома, – отказалась я, одновременно устраиваясь за столом поудобнее.
   Пока усаживалась, мельком осмотрела Сергея. Он немного похудел, что очень шло ему. Чуть изменил стрижку. Одет чистенько, аккуратно. Немного сбитые кисти рук, в царапинах и мозолях, что не удивительно при том, чем он сейчас занимается. На ногах – красивые полуботинки, судя по всему, натуральная кожа. Короче, муж мой устроился неплохо, и дама его новая за ним неплохо следит.
   – Давно ждешь? Я смотрю, одну чашку кофе уже выпил?
   – Это не я.
   Ух ты. Аж кровь в лицо бросилась. Это он прямо на встречу ко мне со своей «новой» пришел? А зачем? Знакомить нас будет? Так я как-то не готова пока, не договаривались. Чего-то противно стало на душе. Я на него смотрю, а он головы от стола не поднимает. Фу.
   Я огляделась по сторонам. Женщина ближе к 60 в ковбойской шляпе, пергидролевая блондинка неопределенных лет, молодая женщина, ненакрашена, с чуть одутловатым лицом, – кто из них?
   – Ее здесь нет, – Сергей поднял глаза от столешницы и с грустной улыбкой смотрел на меня.
   – Это хорошо. Это правильно.
   – А пустая чашка из-под кофе от клиента осталась. Мы сегодня с ним окончательный эскиз его заказа утверждали. Я здесь же ему встречу назначил, чтоб по городу не бегать.
   Казалось бы, в текущих обстоятельствах мне должно быть всё равно. А мне вот как-то совершенно не всё равно почему-то.
   – Я понимаю, что нам нужно поговорить, расставить, как говорится, все точки над всеми буквами, – постепенно начал приближаться к теме встречи Сергей.
  – Ну, хочешь, давай я начну, – предложила свои услуги я. – Собственно, как я понимаю констатацию фактов, что у каждого из нас теперь своя, отдельная личная жизнь, мы можем опустить за очевидностью оной.
  – Ну, не я это начал, – обиженно протянул Сергей, крутя в руках кофейную чашку.
   – Сереж, если мы сейчас уведем нашу беседу в сторону традиционных русских вопросов «кто виноват» и «что делать» – мы рискуем сильно выпасть из назначенного для встречи времени и так ни к чему и не прийти. Как говорится, у каждого своя правда. Да и, кроме того, как я понимаю, не за этим встретились.
   Почему-то в голове очень отчетливо всплыла картинка с нашей первой встречей.
   Был январь, канун Рождества. Родители послали меня к бабушке, практически как Красную Шапочку, с пирожками и горшочком масла. Правда, вместо масла было малиновое варенье – бабушка покашливала, немного температурила. В мои задачи прежде, чем уйти праздновать Рождество с друзьями по институту, входило отнести бабушке продукты и выгулять ее престарелую и очень вредную болонку Матильду, Мотю. Я оставила продукты на полке трюмо, в коридоре, прицепила поводок к шлейке Матильды.
   Матильде было какое-то неисчислимое количество лет (как шутил мой папа, она еще Ленина видела, поди!), она была стара, слаба, чуть что не так – начинала долго и горестно кашлять. Ошейник по этой причине был для нее исключен, выгуливалась она только на шлейке. Конструктивный гений папы был представлен большим спектром возможностей, и, при отсутствии данного девайса в те времена в магазинах, помог маме скроить и сшить Моте персональную шлейку из мягкой кожи старой папиной куртки.
   Надо сказать, что мама наша имела слабость к декорированию пространства вокруг себя. Просто шлейка, без украшений, ей показалась довольно унылой. «Ир, ну она в этой шлейке голой как комиссарша времен ЧК!», поэтому мама добавила к шлейке декор, 2 красных банта. Лента еще оставалась, и из нее мама пошила третий бант, на Мотину челку.
   Даже будучи совсем новой, декорированная шлейка лишь оттеняла общую Мотину дряхлость и нечесанность: состарившись, она зубами и недвусмысленно запретила прикасаться к себе расческой, так что колтуны, как дреды, свисали с разных сторон ее дряхлого тельца. Банты же сохраняли свой нарядный цвет революционного знамени недолго: Мотя была изрядной свиньей, лазила по кустам и помойкам, невзирая на солидный возраст, поэтому вскоре они мотались на собаке тремя грязненькими тряпочками, но бабушка не разрешала их снимать, говорила, что Матильда может обидеться.
   Поэтому в канун Рождества наша процессия выглядела довольно живописно и революционно: я, в короткой шубке, колготках в «сеточку» и кожаной мини-юбке, и едва ковыляющая Мотя, в кожаной шлейке и трех мутно-красных тряпочках, похожая на истерзанного мелитопольского комиссара после налета банды махновцев.
   Я хотела отделаться прогулкой во дворе, но не задалось: какая-то не очень трезвая компания затеяла пускать во дворе петарды. Мотя, собака строгая и склочная, снести такого беспорядка не могла, и вместо того чтобы гадить по-быстрому и отпустить меня на гулянку, рвалась с поводка, хрипела и ругалась, как сапожник, осыпая хулиганов собачьим матом. Пришлось вести ее в сквер через дорогу.
   Сквер, собственно, сквером только назывался. На самом деле, это был кусок диковатых зарослей, состоящих из деревьев и кустов, зажатый между двух автомагистралей. Не успев войти туда, я пожалела о принятом решении: света там отродясь не было, в своих нарядных сапогах я еле передвигалась по нечищенным дорожкам, рискуя либо упасть, либо, как минимум, сломать каблук. В конце концов, я решила отпустить Мотю с поводка: дальнейшая наша сцепка угрожала и ей, и мне, упади я, вряд ли смогу вывернуться так, чтобы не навредить старушке.
   Как только я отпустила Мотю в свободный полет, она прямо ожила: бабушка разрешала ей побродить вволю нечасто, и Мотя вспомнила молодость: начала бодро бегать из стороны в сторону, залезая в каждый сугроб и в каждый куст, совершенно не реагируя на мои вопли про «иди ко мне!» и «поди сюда!».
   Вдруг навстречу Моте из кустов выскочила огромная овчарка, с девушкой на другом конце длинного поводка. Мотя то и в детстве крепкими мозгами не отличалась, а на старости лет ум ее и совсем покинул: она развернулась и пошла в атаку на овчарку. Та сначала от неожиданности отпрянула, не сообразив сразу что там у нее под ногами путается и лает. А затем решила проблему резко и кардинально: наклонилась и взяла Мотю в зубы. За шлейку. И села, как по команде, с жертвой в зубах.
   Мы с девушкой достигли поля боя практически одновременно. Добежали и замерли, в недоумении что делать дальше. Мотя и в зубах противника не желала сдаваться: билась, извивалась, хрипела и выкрикивала явно что-то нецензурное. Овчарка с интересом скашивала глаза на этот ревущий пучок шерсти, но не отпускала Мотю на свободу.
   Я попыталась воззвать к хозяйке:
   – Девушка, ну, что вы стоите! Ну, сделайте что-нибудь!
   Девушка повернула ко мне испуганное, почти плачущее, лицо:
   – Понимаете, это собака дедушки. У дедушки вчера сердечный приступ случился. Доктор ему строгий постельный режим прописал, и мы с родственниками решили по очереди Раду выгуливать. Сегодня вот моя очередь. Но она меня плохо слушается, она вообще всех, кроме дедушки, плохо слушается. Я поэтому с поводка ее не спускаю, и сюда гулять пришла – в надежде, что праздничный вечер, не будет никого. А тут вы… Рада, пусти! Фу! Рада, пошли домой!
   Рада с готовностью встала и пошла к девушке, не выпуская Мотю изо рта. Мотя протестующе взвыла, почувствовав ухудшение ситуации.
   – Нет! Нет-нет-нет! Рада, ты куда! Ты собаку отдай сначала.
   Рада посмотрела на девушку как на малахольную, которая сама не знает, чего хочет, вздохнула и снова села. Ситуация выглядела патовой. Что делать дальше нам было совершенно непонятно.
   В этот момент на дорожке показался мужской силуэт. Не сговариваясь, хором, мы закричали незнакомцу:
   – Молодой человек! Помогите, ради бога!
   Мужчина подошел к нам, и мы увидели, что это молодой парень, наш примерно ровесник. Судя по нарядной одежде, тоже подготовившийся праздновать Рождество.
   – Что случилось?
   Мы с девушкой наперебой, торопясь и глотая слова, обрисовали как могли юноше ситуацию. Она, мягко говоря, выглядела совершенно идиотской и до появления третьего участника драмы, а с его появлением и в пересказе приобрела вообще какие-то шизофренические нотки.
   Наконец, рассказ был окончен. Юноша попытался воззвать к совести Рады, присел около нее и стал объяснять ей всю неуместность ее поведения. Овчарка терпела монолог минуты три, затем нехорошо посмотрела на парня, вздыбила шерсть на холке и угрожающе зарычала. Услышав эти звуки и не поняв кому они адресованы, Мотя горестно взвыла. Юноша осторожно поинтересовался у владелицы Рады, может ли овчарка съесть болонку, ну, хотя бы чисто теоретически. Стало ясно, что переговоры зашли в тупик. Нужно было срочно предпринимать какие-то иные меры.
   – Так, девушка. Давайте поводок. Мы с хозяйкой болонки… Как, кстати, вас зовут? Ага, с Ирой. Остаемся здесь. А вы, как вас? Ага, Алла. Идете домой и выясняете у дедушки аргументацию, которую ваша замечательная собака правильно воспримет и вернет эту несчастную старушку Ире. Других возможностей разлучить этих двух собачьих барышень я не вижу.
   Алла вернулась минут через 15, запыхавшаяся, со сбитой к затылку меховой шапкой, из-под которой валил пар. Подбежав к нам, она вынула из кармана бумажку и громко, с выражением, начала читать:
   – Рада, сидеть!
   Овчарка окончательно осознала, что имеет дело с умственно отсталыми: она сидела до ухода Аллы домой, сидела все время ее отсутствия, и продолжала сидеть сейчас.
   – Алла, – аккуратно начал юноша.  – Мне кажется, эту часть вашей речи можно пропустить. Давайте пойдем дальше.
   – Да, сейчас, – Алла отошла чуть в сторону, встала так, что, казалось, сейчас она начнет поднимать невидимую штангу: ноги на ширине плеч, небольшой наклон в сторону собаки, руки висят вдоль туловища. Все затихли в недоумении, даже Мотя прекратила хрипло материться.
   И тут Алла заорала каким-то странным, почти мужским баритоном:
   – Радааааа, дааааай!
   С еловых веток посыпался снег. Я непроизвольно выронила из рук варежки и Мотин поводок. Рада с внезапным уважением посмотрела на Аллу и выплюнула Мотю. Та, долетев до земли и удачно приземлившись на все четыре лапы, тут же развернулась и кинулась опять в атаку на овчарку. Мой новый знакомый не сплоховал: кинулся на Мотю, накрыл ее своим телом, и закричал Алле:
   – Алла, уходите! Я ее задержу!
   Алла быстро перехватила поводок овчарки, и они вместе с ней кинулись бежать прочь: бог его знает, на сколько у спасителя сил хватит.
   Вот с той рождественской ночи у нас всё и началось…

   Сергей молча сидел за столиком и рассматривал столешницу. Начинать, видимо, мне.
   – Как я понимаю, решение ты принял. Давай обсудим всякие материальные и юридические тонкости.
   – Что именно ты имеешь в виду?
   – Ну, собственно процедуру развода. Потом, раздел имущества. Ну, в нашем случае, денег.
   – Развод мне не к спеху. Деньги делить не будем, оставь их себе. Я в состоянии заработать.
   – Тут от Кристины новости пришли…
   – Я в курсе, – перебил меня Сергей. – Егор руку на пульсе держит, прислал мне, что вернулись они с матерью в Новосибирск, без Котика и без денег, Тамара работу ищет, кормиться то как-то надо. Я ещё тогда говорил, если помнишь, что с этими деньгами нам можно проститься.
   – Не хотелось, знаешь ли, верить. Хочется думать о людях лучше.
   Видно было, что Сергей несколько раздражен.
   – Ир, это все, ради чего ты мне встречу назначала?
   – Ты спешишь или тебе неприятно меня видеть?
   – Мне неприятно осознавать, что после стольких лет, вместе прожитых, общих детей и тому подобное, единственное, что ты желаешь обсудить – это процедуру развода и денежный вопрос.
   – А ты что хотел бы обсудить?
   Сергей замолк, покрутил чашку на блюдце. Крутилось плохо: чашка стояла на мягкой, толстой салфетке, салфетка мялась, чашка кренилась с боку на бок.
   – Ты знаешь, у меня, пожалуй, только один вопрос есть: как это все с нами случилось? Но обсуждать его, по крайней мере, пока, я не готов.
   – Сереж, а ты меня можешь со своей новой женщиной познакомить?
   Интересно, как это вообще могла прийти мне в голову. Зачем мне это знакомство? Вот это меня понесло!
   – Зачем?
   – Ну, интересно. Может, и домами дружить будем.
   – Не будем. Я, Ир, если ты забыла, очень консервативный человек. Расстались значит расстались. Никаких дружб домами и распивания чаю двумя вновь образованными парами. Давай просто каждый будет жить своей жизнью. У нас с тобой есть некоторое количество остающихся общих вопросов, вот их и будем решать в текущем порядке. Этим наше общение и ограничим.
   У Сергея зазвонил телефон. Он снял трубку, начал говорить на английском, трудно подбирая слова, с акцентом, но все же довольно уверенно. Положил на стол десятидолларовую купюру и, не глядя на меня, оделся и ушел.
   Боже мой, какая же это гадость – американский кофе! Это же что-то просто невообразимое. То ли они сорта специальные такие закупают, то ли готовить не умеют…
* * *
   Следующая наша поездка с Андреем была в Черногорию. Пока Андрей возился с пациентом в Будве, я взяла машину напрокат и поехала путешествовать. Занятость у Севера в этой поездке была большой, оставалось либо ждать его, сидя в отеле, либо путешествовать в одиночестве. Я была необыкновенно очарована Черногорией и черногорцами, и понимала, почему все больше русских переезжает сюда, продав или сдав свои российские квартиры в аренду.
   Маленькая, будто игрушечная, страна. Очень красиво, отличный климат, много старинных домов и улочек, особенно в городках типа Котора. Узенькие витиеватые улицы, прямо норы, а не улицы, проточенные между стен старых, замшелых домов и залезающих на территорию города скал. Маленькие живописные бухточки, увитые богатой растительностью, и прилепленные к отрогам огромных гор, как ласточкины гнезда, домики.
   Как-то, остановившись в небольшом парковочном кармане на горной дороге, я долго стояла над одним таким домом. Ощущение было такое, что какая-то большая птица выдолбила на обломке огромной крутой горы небольшое углубление, натаскала туда кирпичей и свила гнездо, с красной черепичной крышей, крошечным кукольным балкончиком, на котором стояли столик, пара плетеных кресел и небольшая пальма в кадке. Двора у дома не было вообще, только маленькое плато вокруг крыльца, позволяющее спуститься со ступенек и обойти дом вокруг. На перилах крыльца висели кашпо, с которых разноцветной пеной свисали какие-то нереально яркие цветы. Около крыльца, в круглой вазе пушилось что-то вечнозеленое. Расстояние между мною и домиком было довольно значительное и, казалось, что дом действительно игрушечный и живут там не настоящие люди, а какие-нибудь Кен и Барби. Вернее, наверное, Зоран и Милица, англоязычные имена здесь, по-моему, так и не прижились.
   Как я ни старалась, я так и не смогла разглядеть сверху дорогу, по которой можно попасть в этот дом. Стояла и мечтала, что, наверное, Зорана и Милицу в этот дом приносит какая-нибудь волшебная птица, типа аватаровских летающих драконов, этакий черногорский Турук Макто. Вид из этого дома открывался потрясающий: море, чуть в белесой дымке, отели на побережье, как рассыпанные детали лего, то тут, то там зеленые лоскуты растительности, цепляющейся за каменистую почву.
   Кстати, поездка эта в горы выдалась для меня очень трудной. Я решила посетить Цетине, старую, еще до Подгорицы, столицу Черногории. Дорога, судя по навигатору, казалась недолгой и несложной. Но на самой высшей точке горного перевала меня накрыла горная болезнь. Уши закладывало, сильно мутило, то и дело бросало в пот.
   Я не сразу поняла, что со мной. Подумала сначала, что отравилась завтраком в отеле. Потом поняла, что глупость это – как можно отравиться лепешкой с сыром, яблоком и кофе? Поворачивать назад побоялась: дорога была такой узкой, а развороты – такими сложными, и чувствовала я себя так плохо и неуверенно, что почла за лучшее ехать вперед, пусть медленно и неуверенно.
   Наконец, я заехала в город. Передо мной открылась маленькая площадь, на которой стоял пяток столиков. За ними сидели почти одинаковые пожилые мужчины: черный костюм, пузцо, шляпа, очки и газета. Сидели, курили и медитировали над новостями. Я чётко осознала, что дальше я не могу проехать ни метра. Собрала волю в кулак, нацепила вымученную улыбку и вышла из автомобиля. Такой же игрушечный, как и вся эта страна, ярко-желтый «ситроен» я припарковала, как блондинка-второй-день-за-рулем, но сил более не было. Меня хватило лишь на то, чтобы пройти мимо пятерки чтецов, выдавив из себя вежливое «Добар дан!», войти в кафе, заказать кофе на улицу и запереться на полчаса в туалете, мучительно извергая из себя утренний кофе, потом лепешку, яблоко, а потом, когда запасы закончились, просто мучиться пустыми спазмами над унитазом.
   Постепенно мой мозжечок вышел из обморока, уравновесил тело в пространстве, и я нашла в себе силы покинуть туалетную комнату. Шестой пожилой мужчина, видимо, владелец кафе (тот же набор: черный костюм, шляпа, пузцо, газета на барной стойке) смотрел на меня с огромным сочувствием, но молчал, не отрываясь от протирания посуды большим льняным полотенцем. Вместе с кофе за уличным столиком меня ждал стакан с ледяной водой (стекло запотело, при этом отпечатков пальцев на нем не было – и как ему это удалось? может, он владеет сложной техникой сбрасывания полного стакана с подноса на стол? дорого бы я отдала, чтобы на это посмотреть!) и с плавающим в воде щедрым ломтем лимона. Боже мой, какое же это было наслаждение – выпить стакан кислой воды и успокоить бунтующий желудок!
   Пространство вокруг меня напоминало сцену из кинофильма: яркое освещение, старинные, очень ухоженные, дома вокруг, вместо крыши над столиками кафе переплелись кроны огромных старых деревьев, за столиками (каждый за своим!) сидят пять мужчин, ужасно похожих между собой, и, оторвавшись от своих газет, вопросительно смотрят на меня. Чужаки здесь, видимо, большая редкость, не особенно много туристов сюда заносит, в основном, отдыхающие предпочитают стандартный набор море-пляж.
   Я смущенно сдвинула ноги поближе и натянула на колени юбку. Так ничего и не сказав, пятерка снова погрузилась в чтение своих газет. Видимо, всё здесь было таким неизменным, устоявшимся, что небольшая рябь, внесенная моим появлением в привычную обстановку, быстро погасла и снова наступил покой.
   Я подняла голову вверх. Над моей головой, на низко расположенной над столиком ветке, сидела крупная, хорошо откормленная черногорская ворона и выразительно смотрела на маленький «копач» с посыпкой из сахарной пудры, положенный вместе с тростниковым сахаром на блюдце в виде комплимента гостеприимным хозяином кафе. Есть я ничего еще пока не могла, желудок свернулся внутри меня мягкой тряпочкой и требовал отдыха. Я переложила печенье на дальний край столешницы и с интересом смотрела, как ворона борется с соблазном, выбирая между голодом и осторожностью.
   Она соскакивала с ветки, садилась на спинку стула, возвращалась на ветку, опять соскакивала. Но решиться и перепрыгнуть со стула на столешницу и допрыгать до тарелки с лакомством она все никак не решалась. Я пробовала разные способы приманить ее: двигала блюдце с печеньем в разные стороны, отодвигала чуть ближе, ставила чуть дальше. Ворона, как мне кажется, с интересом и удовольствием включилась в эту игру.
   Голод победил: на бреющем полете сложной траектории она сорвалась с ветки, прихватила на лету печеник и забилась поглубже в крону, чтобы позавтракать добычей.
   Пока мы забавлялись с вороной, дедушки опять оторвались от газет и посмотрели на меня. Наконец, один из них не выдержал:
   – Што то значи?
   Я напрягла свою память и исторгла из ее глубин то немногое, что запомнила из русско-сербского разговорника, прочитанного мною, от нечего делать, в самолете:
   – Я сама из Русие.
   Дед понимающе вздернул брови – для него факт моего приезда из России, видимо, всё объяснял, русские и не такое могут. Затем вежливо приподнял над головою шляпу:
   – Разумийем. Добродошли! (Понимаю, добро пожаловать!)
   И вернулся к чтению.
   Я смотрела на маленькие домики вокруг, спокойных людей, дедушек, шуршащих страницами газет, и думала почему-то, что мне обязательно, очень-очень необходимо впитать в себя всё то, что я вижу вокруг себя, залить эту картинку на внутренний компьютер. Уверена, что она мне очень пригодится, что я буду часто вспоминать этот день, и мне приятно будет бережно доставать его из глубин памяти и любоваться, перед тем как спрятать это воспоминание назад.
   Дорога обратно уже не была для меня такой мучительной. То ли тошнить было уже нечем, кроме лимонной воды с кофе, то ли к морю мой организм был согласен ехать, в отличие от обратного направления, но я уже так не страдала.
   В эту нашу поездку Андрей заболел. То ли какой-то ротавирус его поразил, то ли съедено им было что-то не то – температура, рвота с диареей вкупе, слабость. Благо, рабочая часть поездки была уже окончена. Ехать домой в таком состоянии было, конечно, невозможно. Я поменяла билеты, отложив вылет на три дня, в надежде за этот срок поставить Андрея на ноги.
   Больным он оказался совершенно несносным, как часто это бывает у мужчин. Капризничал, раздражался, общаться либо не хотел вообще, либо делал это с таким отвращением, что я чувствовала себя не в своей тарелке. Ситуация была двусмысленной. Больной – врач по профессии, и не настолько плох, чтобы не быть в состоянии самостоятельно организовать свое лечение. Чувство долга диктовало мне необходимость остаться и быть при нем, но вёл он себя ужасно капризно, заставляя меня по нескольку раз в день задуматься над тем, чтобы сбежать и оставить его в одиночестве.
   Наконец, к вечеру второго дня его немного попустило. На радостях, я накрыла скромный стол из того, что было ему дозволено принимать в пищу (крепкий чай, маленькие пресные сухарики), на балконе нашего номера. Дневная жара уже спала, с моря накатывался понемногу летний приморский вечер, с йодистым духом, корабликами на горизонте, запахом уставшей от зноя вялой листвы.
   Север, все еще немного надутый, со слегка брюзгливым выражением осунувшегося за дни болезни лица, сидел на вытащенном мною шезлонге и угрюмо молчал. Я изображала из себя не то сиделку, не то няню, не то заботливую жену: суетилась вокруг, подливала чай, предлагала плед, пыталась развлечь разговорами.
   – Как там дочь? Ты что-то давно про нее не рассказывал ничего.
   Как пишут в женских журналах, задавайте мужчинам вопросы про них, их жизнь и родственников, они любят поговорить о себе и своей жизни. С больным мужчиной правило срабатывает вдвойне.
   – Нормально. Шлёт фото, зовет в гости. Всё-таки который раз убеждаюсь: родство не по крови это совершенно отдельная история.
   – О чем ты, не поняла?
   – Мне иногда трудно понять её, ей – меня. Например, мы как-то разговаривали с Зарой о моем деле, о пластической хирургии. Она такая забавная: спросила меня не жаль ли мне тратить на это время?
   Я от изумления перестала наливать себе кофе из высокого серебристого кофейника. Присела на второй шезлонг, чтобы послушать продолжение.
   – В смысле? Не поняла?
   - Ну, понимаешь, они с мужем, с Николасом, сумасшедшие совершенно… Не знаю даже, как сказать, экологи? ЗОЖники? Короче, экстремально «зеленые» люди. Например, их дом отапливается только солнечными батареями, чтобы не расходовать ресурсы планеты и не засорять атмосферу. Едят они только экологическую пищу, никаких удобрений, неорганических подкормок и т.п. Не используют в быту ничего из пластика: он слишком долго разлагается и засоряет землю. Не покупают продукции из Пакистана, Мьянмы, так как там используется детский труд. Короче, жизнь наполнена таким количеством правил, что, мне кажется, со временем, когда наступит старость, им придется все их записать, чтобы не дай бог не зарониться случайно, по беспамятству.
   – Так, интересно. А при чем здесь пластическая хирургия?
   – А она тоже не экологична. Не экологично вставлять себе новые красивые сиськи без нужды, или менять форму носа. Грех и нарушение гармонии вселенной, которая выписала тебе другие, обвислые молочные железы и нос уточкой. Ненатурально это. Пришить оторванный нос или исправить мешающее нормально жить уродство – на это они еще согласны. А вот индустрия красоты, на чем я, собственно, и зарабатываю основные деньги, это фу-фу-фу и неправильная трата моего человеческого ресурса, я карму себе, типа, порчу.
   Сначала я их очень поддерживал, помог деньгами при обустройстве дома, вся эта чистота и экологичность стоит дофига, надо заметить. Ребята только начинали, я счёл своим долгом помочь. Я видел, что им было важно моё одобрение, поддержка. Не только деньги, но и моя позитивная «обратная связь». На самом деле, заметь, большинство людей, задавая вопросы вроде «как тебе моя идея или продукт?», ждут не критического разбора, а одобрения или поддержки, это принесет им куда больше пользы, чем добросовестный и нейтральный аналитический разбор их задумки, на начальном этапе.
   Андрей замолчал. Вездесущие чайки пронюхали про нашу балконную трапезу и кружили поодаль, присаживались на ограждение балкона, сновали неподалеку в надежде поживиться. Крепкими, сильными пальцами хирурга Андрей крошил сухарь и подкидывал его вверх, птицы налетали и подхватывали кусочки, улепетывая во всю мочь от завистливых товарищей, пытающихся лишить их законно заработанного куска.
   – Сначала? А потом что было? – заинтересовалась продолжением я.
   – А потом, знаешь, поостыл. Когда люди берут у тебя деньги на свои увлечения, и при этом считают возможным разговаривать всё более назидательно, с высоты своего праведного образа жизни, с тобой, заблудшим и неразумным, то со временем это начинает раздражать. Особенно когда это проделывает дочь с отцом, ну, пусть падчерица с отчимом.
   – Послушай, а как она тебя называет?
   – Отцом. В смысле, папой. Да и я ее дочерью своей считаю.
   – Просто ты так выделил голосом «падчерицу», «отчима»…
   – Знаешь, в такие моменты особенно четко вспоминается, что вообще это не твой родной ребенок. И становится очень горько от того, что родной крови-то и нет у тебя. Жизнь проходит, а дело свое оставить некому будет. Заре с Ником, как ты уже поняла, это всё не нужно. Продадут махом и деньги потратят на закупку экологичного инсектицида для новозеландских овец или постройку очередной ветряной мельницы рядом с домом.
   – Скажи, а тебе никогда не хотелось своих детей?
   – Хотелось, конечно. Просто Неля не могла забеременеть. Она была родом из Оша, город такой в Киргизии. Там в 90-е, после распада Советского Союза, было жесткое противостояние узбеков и киргизов, резня, проще говоря. Ну и русские под замес попали. Не хочу вдаваться в подробности, но ее так изуродовали, что там не в возможностях деторождения был вопрос, а в принципе – жизнь бы ей спасти. Она стала для меня тогда уникальной пациенткой. Не только потому, что выжила, но и потому, что на ней я попробовал массу новых приемов и методик, и они дали отличный результат! Я страшно к ней привязался, она стала символом тогдашних моих умений, прямо такое олицетворение победы, успеха. Смотрел на нее и радовался, какое-то совершенно духоподъемное настроение она у меня вызывала.
   – Ты что, из-за этого на ней женился?
   Андрей открывался в этот день для меня все новыми и новыми своими гранями.
   – Ну, и из-за этого тоже. Ты же видишь, я трудоголик, если я не стою у операционного стола, то отсыпаюсь после операции. Не на секретарше, не на медсестре же мне было жениться? Я не завожу романов там, где работаю.
   Неля была полукровкой, мама ее была русской, а папа – узбеком. Выросла в Азии, азиатские жены, поверь мне, самые лучшие: их с детства учат правильно обращаться с мужчиной, не увлекаться всякими глупостями типа феминизма. Ее надо было выписывать из больницы, а некуда. От всей ее семьи осталась она да дочь, Зара, она еще маленькая совсем тогда была. Отца с матерью, мужа и сына вырезали в одну ночь, они с Заркой чудом спаслись. В Москве – я уже в Москве тогда жил и работал, – у них не было никого. То есть, если выписывать, то на улицу или на вокзал.
   Я жил тогда на Вернадского, в квартире коллеги, который работал в Афганистане, с «Врачами без границ», он оставил мне ключи. Ему хорошо, что квартира не пустовала, лихие времена тогда были. Ну и мне, понятное дело, тоже отлично: переехать-то я в Москву из Питера переехал, а жить было негде, мне только какую-то комнату предлагали в общаге у черта на куличках, в далеком Подмосковье. Пока я туда добирался, уже было пора назад, на смену выезжать. Привел туда, в квартиру эту чужую, Нелю с Зарой, перекантоваться на время, я-то там только ночевал, и то не всегда. И тут вдруг уют у меня появился, борщи-пловы, чистота, вещи постираны и поглажены. Так и сложилось у нас. Не пожалел ни разу, хорошая она женщина была.
   Мне было и ревниво, и любопытно одновременно. Это кино я точно должна была досмотреть до надписи «The end».
   – А умерла она почему?
   – А вот от этого и умерла, от последствий тех травм. Мы, врачи, не волшебники, только учимся.
   Андрей встал, подошел к перилам балкона, облокотился на них, и стал смотреть на солнце, медленно тонувшее в море.
   Была не была, если спрашивать его об этом, то или сейчас, или никогда. Лучше момента у меня, боюсь, не представится. Ну, или сам вопрос у меня внутри перегорит, перезреет.
   – Андрюш, а со мной ты почему?
   Он повернулся ко мне и молча, с полуулыбкой, стал рассматривать меня, детально, взвешивающе, раздумчиво. По мне побежали даже не мурашки, а целые мурахи. Сначала толпою сверху вниз, потом – в обратном направлении. Пауза затягивалась.
   – Ир, я не могу сказать, что в точности это понимаю, что знаю исчерпывающий ответ на вопрос, – видимо, колебания между «отшутиться» и «честно ответить на вопрос» склонились у него внутри все же в пользу «ответить». – Ты мне очень приятна, вот я бы так сказал. Это помимо того, что я тебя люблю. У меня, например, бабушка кисель варила. Не помню из чего именно, вкус только помню, запах. И как-то однажды, лет десять назад, зимой, я застрял в Тюмени, в аэропорту, Москва не принимала. За ночь надоели кофе с бургерами, взял такси, решил в город поесть съездить. Утро было раннее, рестораны-кафе закрыты, меня в столовку отвезли при каком-то комбинате местном. Я там поел как детстве – макароны с котлетой, размером с подошву от папиного ботинка, и кисель взял. Отхлебнул – он! Бабушкин! У меня аж в коленках что-то ослабло и в носу защипало! Вот и с тобой так. Увидел, обнял, запах вдохнул – детство, коленки точно подсказывают!
   Я засмеялась:
   – Ну, с киселем бабушкиным меня еще никто не сравнивал!
   – Я плохой ухажер, я слов не выбираю, с цветистыми комплиментами у меня всю жизнь напряги.
   – То есть, я правильно понимаю, ты меня из-за ностальгии полюбил? Из-за детских воспоминаний?
   – Ну, наверное, так. У нас же с тобой тогда история незавершённая случилась. Я тебя любил, а ты меня бросила. Я еще бы, может, понял, если бы ты меня ради кого-то бросила, ради другого мальчика. Но ведь это было не так. Просто я тебе надоел со своей любовью, серьезными планами и отношениями, ты же к этому тогда не готова была еще. Я так убивался тогда, так горевал. Я и в институт тогда поступил, чтобы тебе доказать, какой я молодец. Чтобы ты опомнилась и пожалела. Маленький был, не понимал, что я для тебя после расставания уже был так, пыль под ногами, было и прошло.
   Сказать или не сказать? Если не скажу, не спрошу сейчас – потом ведь жалеть буду. Лучше, как говорится, жалеть о сделанном, чем не сделать и жалеть. Представится ли еще такой случай?
   – Андрюш, я ещё спросить тебя хочу… Не знаю, как сформулировать поточнее, – осторожно начала прокладывать нить беседы я. – У меня ощущение иногда такое, что ты не меня любишь, сегодняшнюю взрослую женщину Ирину Владимировну, в анамнезе, как ты говоришь, с двумя взрослыми детьми и бывшим мужем. А ту девочку, из давнего прошлого, Ришу-Иришу. Это приятно, конечно, что ты пронёс эту любовь через столько лет. Но мне как-то зябко от этого всего: ведь наступит момент, и ты меня настоящую увидишь, со всеми моими нынешними морщинками, складочками, закрашенной сединой и ночным подхрапыванием. И понравлюсь ли я тебе такой, а? Нужна ли буду по-прежнему? Я ведь всё, что имею, на нас с тобой поставила. Семью бросила, мужа. Мне страшно, понимаешь?
   Андрей снова замолчал, вернулся за стол. Взял подноса с пирожными веточку свежей мяты, покрутил ее в руках, потом положил в рот и тщательно, подробно разжевал.
   – Не знаю, Ира, что тебе на это сказать. Честно, не знаю. Во-первых, вы, женщины, любите глубоко анализировать чувства. Я так не могу, не умею, да и не хочу, по правде сказать. Во-вторых, даже если задуматься на эту тему, я всё равно не знаю, что тебе сказать. Пожалуйста, не спеши, как ты говоришь, «ставить всё на нас с тобой». Это такой груз, который будет на меня давить, да уже давит теперь, так нельзя. Такие вещи в одностороннем порядке не делаются, пойми. Я не лошадь на ипподроме, чтобы на меня ставки делать. Всё, прости, что-то обессилел я от разговоров, пойду, прилягу.
   Ну вот, и случился этот разговор. И заданы все вопросы. Ты довольна, Ира? Достаточно все прозрачно и понятно? Ты на это рассчитывала? Да, он любит тебя. Как бабушкин кисель. Ты для него – напоминание о юных годах. Возможность взять реванш за ту, неслучившуюся любовь. Довести ее до логического конца, пусть и через многие годы. Вспомни, что говорила тебе Алина: ты останешься на бобах, одна, расшвырявшая, распулявшая по сторонам все, что у тебя было – мужа, детей, семью, и ничего не создавшая, ни приобретшая взамен. А он отряхнется, да и пойдет дальше. Это ты в свои «под пятьдесят» почти бабушка. Для мужика, тем более, состоятельного мужика, это вообще не возраст. Вы в разных весовых категориях. Думай, Ира, думай! И соскакивай с этого поезда. Все ещё не очень далеко зашло. Беги, кролик, назад, собирай разбросанное, пытайся починить поломанное и вернуть назад всё то, чем ты так глупо распорядилась!
* * *
   Который раз возвращаюсь в пустой и темный дом. Вроде, устала и не хочу общения, одна цель – сначала отоспаться, потом все остальное. И все равно как-то очень грустно от этой холодной тишины.
   Нет, кто-то вроде есть в гостиной.
   – Катюш?
   Я испугалась: от двери в гостиную, куда я только что вошла из прихожей был виден какой-то полноватый латиноамериканец, совершенно незнакомый, так же, как и я, испуганно уставившийся на меня.
   – Вввы кто? – от испуга я даже начала заикаться и заговорила с незнакомцем на русском. – Я сейчас в полицию позвоню!
   – No police, ma’am, no police, please! I’m Jason, I’m not a criminal, not a robber! (не надо полиции, мадам, не надо полиции, пожалуйста! Я – Джейсон, я не преступник, не грабитель!)
   Из-за спинки дивана показалось бледное, заспанное лицо Кати.
   – Мама? Мамуля приехала! Мамуль, не волнуйся, это Джейсон, брат Пилар. Помнишь, я рассказывала тебе про свою коллегу-пуэрториканку? Это ее брат, я тебе про него рассказывала, помнишь?
   Тут она снова исчезла из видимости за спинкой дивана и оттуда донеслись звуки мучительной рвоты.
   Отбрасывая на ходу в разные стороны вещи, свою одежду и обувь, я кинулась к дочери.
   – Катюш, Катёнок, что с тобой?
   – Я не знаю. Мне очень, очень плохо!
   – Давно?
   – С утра.
   – Боже мой, времени уже 4 часа дня. Куда смотрит этот твой Джейсон? Неужели трудно вызвать 911?
   Я вызвала «скорую» и вернулась к лежащей в изнеможении на диване Кате. Ее лицо сильно осунулось, под глазами залегли черные круги. Несмотря на теплый день, она куталась в плед, было видно, что ее бьет озноб. Меня затрясло от ужаса. Что могло случиться?
   Приехавшие парамедики, осмотрев Катю, сказали, что ей нужно ехать в больницу. Я поехала с ней, за нами, сев в свой длинный, странный, как у наркодилеров в кино, автомобиль, поехал и Джейсон.
   Ждать приёма пришлось довольно долго. Всё это время мы торчали в зале ожидания, наблюдая жизнь американского госпиталя. Вернее, наблюдала одна я – Кате было недосуг, она по-прежнему чувствовала себя очень плохо. Джейсон сидел рядом, молчал, было видно, что он тоже переживает. Я не была расположена к светской беседе, очень переживала за дочь, которая мятой тряпочкой полулежала у меня на руках, постанывала, потом, правда, задремала. Я боялась шевельнуться, чтобы не разбудить её, дать ей отдохнуть. Занять себя было абсолютно нечем и я, скосив глаза, стала исподволь рассматривать Джейсона.
   Ему, похоже за 30. Нет, я бы даже сказала, скорее, под 40 лет. Виски седоватые, хотя латиносы рано седеют, особенность пигмента, что ли. На левом пальце кольцо – значит, женат. Интересно, что он делал у нас дома?
   Джейсон встал, сходил к стоящему рядом с нами в больничном холле автомату с напитками, принес стакан кофе мне и стакан себе. Когда он открывал бумажник, чтобы достать деньги, я увидела вставленное в бумажник фото – женщина и две девочки. Значит, не только женат, но и дети.
   Катя спала, лицо ее разгладилось, дыхание успокоилось. Слава богу, пусть поспит. Что-то не то с ней, всю дорогу в машине ее выворачивало, просто желудочным соком, уже не осталось ничего внутри.
   Может, зря я такие поспешные выводы делаю про Андрея? Я же не слепая, вижу, что человек эгоист, что влюблен в свое дело и женат на нем же. Как и мой отец когда-то. Чего я от него хочу, каких таких особенных разговоров, признаний, планирования будущего и другой вовлеченности в наши отношения? Такие люди только раздражаются от разговоров про любовь и планы на жизнь, мне ли не знать. Надо быть просто с ним рядом, заботиться, помогать, оберегать от лишних проблем. Остальное сложится само собой. По ночным клубам он не бегает, в соцсетях не сидит, к романам на рабочем месте сам сказал как относится. Постепенно всё у нас сложится, срастется, само собой, без принуждения и долгих разговоров.
   Мужики терпеть не могут выяснения отношений, это я еще по Сергею знаю. Надо мне уже быть поумнее, в моем-то возрасте. Любить, терпеть, принимать человека таким, какой он есть. Тем более, что человек этот неординарный, талантливый, выдающийся. И этот человек выбрал в свои спутницы жизни меня! А мне всё мало и мало, получается. За всё в жизни нужно платить, не стоит забывать папино правило. Здесь придётся платить смирением и принятием его таким, какой он есть.
   Вокруг меня сновали люди, проносились каталки с больными, только что, на пандусе, сгруженные из машин с надписью «Ambulance». Полное ощущение, что я оказалась на съемках сериала «ER», «Скорая помощь», как его в России называют. Интересно, про нас не забыли? От происходящего полное ощущение, что здесь никому ни до кого нет дела.
   Наконец, медсестра подошла к нам, мы разбудили Катю, пересадили ее на кресло-каталку, и медсестра увезла ее в одну из освободившихся смотровых. Наедине со мной, судя по всему, Джейсону было неудобно. Как только каталка с Катей скрылась за шторкой, он вскочил, отбежал от меня в сторону и начал разговаривать по мобильному, время от времени бросая на меня опасливые взгляды. Странный мужик. И зачем он Кате?
   – Кем вы приходитесь миссис Карлински?
   Странная, вообще говоря, особенность тут, сокращать фамилии на «-ский» и «-ская» почему-то именно на последнюю букву. Будто им именно ее написать или произнести очень сложно.
   Сначала врач попытался поговорить со мной напрямую. Но я так нервничала, а английский его был с таким акцентом, судя по внешности – каким-то ближневосточным, что скоро стало понятно: надо искать переводчика. Катю опять рвало, медсестра пыталась найти у нее вену, чтобы поставить ей капельницу, так что выступить в роли переводчика дочь сейчас точно не смогла бы.
   На наше счастье, переводчик нашелся довольно быстро – одна из сестер с ресепшена, Христина, оказалось дочкой украинских эмигрантов, ее пригласили помочь нам с переводом.
   – Я ее мать.
   – А тот мужчина, который был вместе с вами?
   – Это ее знакомый. Когда дочери стало плохо, он помог ей. Меня в тот момент не было дома.
   – Понятно. Мадам, ваша дочь беременна, пока очень маленький срок. У нее очень сильный токсикоз, от этого рвота. Вам придется ее здесь оставить, пока мы не стабилизируем ее состояние.
   – Беременна? Но этого не может быть! Она в разводе! А какой срок у неё?
   – 4-6 недель, не более. Мадам, если бы дети рождались только после предъявления свидетельства о браке, насколько это упростило бы жизнь всем нам. Но нет, они рождаются когда хотят. Думаю, вам нужно поискать отца ребенка, вашей дочери сейчас нужна поддержка. И не только от матери, но и от любимого мужчины. Пройдите с Христиной на ресепшен, нужно оформить кое-какие документы. А теперь простите, меня ждут больные. Мне пока нечего вам больше сказать.
   Вот это да, Катя беременна… Только здесь, в Америке, когда мы уже жили вместе, дочь созналась мне, что они с Виктором очень хотели детей. Но не получалось. Обследования показали, что они оба совершенно здоровы. Они задумывались над ЭКО, но пока решили все-таки дать себе шанс на зачатие естественным путём.
   Ну, вот, теперь, надеюсь, помирятся. Витя – порядочный парень. Не бросит беременную жену. Ну, поссорились, нашел он себе какую-то бабу – теперь опомнится. Они хорошо жили. Ну, подпортили мы им немного существование, но между ними-то самими ничего кардинального, непоправимого не произошло. Надо будет позвонить ему, обрадовать. Смотри-ка, с другой бабой живет, а потрахаться все равно к Катьке бегает. Все-таки дочь у меня – тютя и вахлак. Что с ней ни делай, всё простит, всё равно Витюню своего назад примет. Эх, ну да ладно. Её жизнь, она взрослая уже девочка. Чего в жизни не бывает.
   Я вышла назад, в холл и наткнулась взглядом на Джейсона. Он стоял посредине холла, мял в руках снятую с головы бейсболку и тревожным взглядом больших карих глаз смотрел на меня.
   Потом, будто опомнившись, Джейсон кинулся нам на встречу. Меня он все-таки побаивался, сторонился немного. От этого, или потому, что мой английский оставлял желать лучшего, вопросы он стал задавать Христине.
   С ней у него завязался быстрый разговор, из которого мое ухо вылавливало лишь отдельные знакомые слова и фразы: «pregnant» (беременная), «oh, gosh» (о, боже!), «left her in the hospital» (оставили ее в больнице), «nothing really dangerous» (ничего особенно опасного). Я решила всё-таки уйти – усталость моя после поездки, от смены часовых поясов навалилась на меня с удвоенной силой, как только тревога за Катьку меня отпустила, держалась я на ногах с большим трудом. Но как только я развернулась в сторону двери, Джейсон схватил меня за руку и, обращаясь к Христине, умоляюще залопотал что-то, из чего я разобрала только одну фразу – «tell her please I love her!».
   Брови мои удивленно взметнулись вверх, я повернулась к Христине. Она кивнула Джейсону, повернулась ко мне и стала говорить:
   – Мадам, этот человек, Джейсон, просит вам сказать, что любит вашу дочь и никогда ее не бросит.
   – Христина, скажите ему, что это лишнее. У Кати есть муж, теперь, когда она беременна, ей, думаю, немного не до любовей чужих мужчин к ней. Пусть оставит ее в покое.
   Христина повернулась к Джейсону, перевела, послушала ответ и снова обратилась ко мне:
   – Мадам, Джейсон говорит, что это его ребёнок. Он просит у вас прощения, что они не рассказали вам о своих отношениях раньше. Но теперь он не считает себя вправе молчать.
   В моей голове вдруг громко зазвонили колокола.  У Кати, у моей Кати, ребёнок от этого женатого гамадрила? Я осмотрела еще раз Джейсона с ног до головы: майка с поперечными разноцветными полосками и подозрительными пятнами на груди, пузо, спущенные под пузо шорты, носки с веселым рисунком в виде хотдогов с крылышками и грязноватые кроксы. Полное смуглое лицо с глубоко утопленными под надбровные дуги крупными, навыкате, глазами, большой, с горбинкой, нос, угольно черные волосы с сединой. У Кати – умопомешательство? Ничем иным секс с этой обезьяной я объяснить не могу. Может, он ее на наркоту подсадил, отсюда и отношения, она за наркотики ему отдается?
   – Мадам, – снова включилась в перевод Христина. – Джейсон говорит, что понимает ваши чувства. Не думайте плохо ни о нем, ни о вашей дочери. Сейчас неподходящий момент для разговоров и знакомства, подождите немного. Всё как-то устроится, вы сядете всей семьёй, поговорите, выясните все вопросы и напряжение спадет. Надо только немного потерпеть.
   – Это вы сейчас говорите или он?
   – Часть он, часть – я, – поправляя бейджик на груди, продолжила меня успокаивать Христина. –   У меня тоже второй брак и мой второй муж страшно не понравился моим родителям с первого взгляда. Теперь уже всё позади, а тогда прямо война была.
   Джейсон внимательно, слегка склонив голову набок как крупный ворон, следил за нашей беседой с медсестрой, внимательно заглядывая в рот то ей, то мне. Явно не понимал ничего, но слышал более или менее спокойные интонации и потихоньку переставал волноваться.
   – Христина, спасибо вам большое на добром слове. Но ваш второй муж, о котором вы рассказываете, он был разведен, когда вы стали с ним встречаться?
   – Да, разведен. Уже давно. Его прошлая жена даже успела тогда еще раз выйти замуж и родить еще одного ребеночка.
   – А вот этот прекрасный пуэрториканец – женат. И в его бумажнике – фото жены и детей. И мне, пожилой консервативной женщине, очень тяжело все это принять, - решила сказать всю правду я.
   Христина замолчала, повернулась к Джейсону и осмотрела его оценивающе с ног до головы.
   – Ах ты, похотливая  обезъяна. Да что тебе пусто было! Шоб ти вдавився! Щоб тебе чорти вхопили! – перешла на ридну мову Христина. – А ну, геть звідси!
   Джейсон, украинский не понимающий еще больше русского, чутко уловил изменение интонации, настроения собеседников. После первых же ругательств Христины он изменился в лице, пробормотал что-то, уже не на английском, а на родном испанском, который не понимали мы обе, махнул рукой и ушел, скрылся за стеклянными тонированными дверями Trenton State Hospital, который, кажется, разделил мою жизнь на две части.
   Христина повернулась ко мне, на лице ее было написано глубокое сочувствие.
   – Не расстраивайтесь, титонька! – утешала меня как могла эта чудесная девочка. – Всё как-то наладится, в берега войдет, устроится. Как у нас говорят, всё буде добре! А этого пройдысвита гоните от дочери в шею! Вы звиняйте, титонька, мне на рабочее место пора, заругают меня, что долго где-то бегаю! Всё буде добре!
   И она убежала к стойке ресепшена, откуда ей уже нетерпеливо махала рукой толстая негритянка.
   Вот так история… Что же делать-то теперь? Надо найти Сергея. Очень бы хотелось, конечно, подключить к этому делу Виктора, он все-таки еще муж, и американец. А это значит, что он лучше нас всякие местные законы и правила знает, быстрее разберется с тем, что еще можно предпринять. Но что-то я сомневаюсь, что он захочет ковыряться в истории беременности своей ещё жены от какого-то замызганного пуэрториканца.
   Следующие два дня были посвящены моим попыткам дозвониться до Сергея (безуспешным) и визитам в госпиталь к Кате. После долгих размышлений я решила разборок в больнице не устраивать. Во-первых, Катя была совсем слаба и не вылезала из-под капельниц. Во-вторых, по здравому размышлению, теперь уж что их устраивать, поздновато. Аборт на повестке дня, по крайней мере, моей, не стоял: дочь так долго не могла забеременеть, что теперь не захочет избавляться от ребенка, от какого бы неподходящего мужчины это не произошло. И я не буду её уговаривать, здоровье дочери мне дороже, авось, любого вырастим. Поговорим, конечно, мы с ней поподробнее обо всем, но попозже.
   Пока я металась между больницей и домом, звонил Андрей, звал с собой на конференцию в Майями, я отказалась, хотя и очень скучала, мне не хватало его. Не доставало его рассудительности, трезвого ума и решительности, мне очень хотелось посоветоваться, поделиться происходящим. Но, памятуя о наших с ним разговорах, я понимала, что не тот это человек и не те у нас отношения, чтобы он включился в тему без негативных последствий для нашего с ним общения. Не его это дочь, не его это жизнь. Не стоило этого делать, я точно это чувствовала.
   Оставался Сергей. Я колебалась, пытаясь понять нужно ли это делать, стоит ли. Ведь сделанного не воротишь, да и вряд ли наша беседа сложится, памятуя о том. как прошла наша последняя с ним встреча. Но чем больше я размышляла над ситуацией, тем больше понимала, что стоит-таки попробовать: все только начинается, Катина беременность в самом начале. Мало ли что еще произойдет, как себя будет вести этот мерзкий Джейсон. Я уезжаю то и дело, Катька остается одна. Сергей, в конце концов, отец, пусть тоже подключается. Может, хоть морду этому латиноамериканскому ловеласу набьет! Я была очень зла, с трудом сдерживалась во время визитов в больницу, чтобы не показать своего настроения дочери, не начать терзать ее вопросами.
   Все мои попытки дозвониться до Сергея так и окончились ничем, его телефон по-прежнему был вне зоны доступа. Я решила спросить у Кати, не знает ли она, часом, где теперь поселился ее отец, ну, или его новый номер. Она сказала мне, что при их последней встрече он оставил ей промо-визитку его мастерской, с адресом и телефоном. На обороте значится его домашний адрес.
   Визитку эту, как Катя и говорила, я нашла дома, под клавиатурой ее компьютера. Камден, Беллвью Драйв. 46 км от нас. Совсем недалеко. Телефон там тоже был указан. Я поколебалась недолго: звонить или ехать. Выбрала все же съездить: я боялась, что телефонный разговор на такую щекотливую тему у нас может не получиться. Да и, честно говоря, разбирало женское любопытство – как он теперь живет, хоть одним глазком взглянуть.
* * *
   Надо придумать какую-то онлайн сеть обмена женским опытом. Типа социальной сети, но более узкой в плане специализации. Там я расскажу молоденьким девочкам, неопытным в построении отношений с мужчинами, о том, что если, находясь в отношениях с мужчиной, вы понимаете, что часть своей жизни вам надо утаивать от него, что есть события в вашей жизни, где он вам не то что не поможет, но и отшатнется, узнав о них, то это не ваш мужчина. Вы можете с ним спать, принимать от него подарки, ездить с ним отдыхать, но упаси вас господи строить с ним свою жизнь. Даже просто совместных планов на короткий период времени строить не стоит. Потому что его истинное лицо вы увидите тогда, когда внезапно заболеете и ему придется выносить ваш таз со рвотой или переполненную больничную утку. Если болезнь изуродует вашу внешность раз и навсегда. Если ему придется выбирать - новый гаджет себе или дорогостоящее лекарство вам. Ошибетесь в расчётах – дорого заплатите за ошибку. И чем позднее сообразите, что это именно ошибка, тем выше будет цена.
   Если вы – баба с яйцами, то будьте готовы к тому, что мужик вам достанется без яиц. Или учитесь прятать их так, чтобы они не мешали вам строить личную жизнь. Умная баба умеет быть сильной, не показывая это любимому мужчине, не оттаптываясь на его самолюбии, не мешая ему считать себя слабой, нежной, требующей ежеминутных защиты и поддержки. Он считает, что вы всего лишь девочка «хочу новое платьюшко, всех убить и на ручки!», а вы на самом деле – скала и кремень. Потому, что когда-нибудь ему тоже потребуется ваша сила. И вот только в такие моменты у вас есть шанс, что этот ваш «внутренний кремень» он примет правильно, оценит и это не испортит ваших отношений.
   Не стоит, думаю, упоминать, что после демонстрации «кремня» и «меча короля Артура» таковые должны быть снова спрятаны подальше. А вы должны снова превратиться в «киску-рыбку-зайку», цветок душистых прерий, который нужно всячески защищать от коварного континентального климата и плохих людей.
   Я-то всё это поняла. Только, мне кажется, очень поздно. Вдруг кому-то это пригодится в более раннем возрасте? А то ведь сейчас как: в статусе в ВК какая-нибудь заносчивая чушь, типа «Меня трудно найти, легко потерять и невозможно забыть», а на самом деле – розовый пони, обидеть и растоптать которого ничего не стоит.
* * *
    В Камден я поехала на автобусе. Лето перевалило на свою вторую половину. Удушающей жары уже не было, мне было интересно проехаться по окрестностям так, чтобы пейзаж за окном не мелькал так быстро и неразборчиво, как это происходит на скоростных поездах. Я купила билет на автобус известной Greyhound Lines, с распластавшимся в беге грейхаундом на боку, и приготовилась получить удовольствие от поездки, стараясь не думать о предстоящем разговоре с Сергеем.
   С собою у меня был планшет, с помощью гугл-карт я уже поняла, что дом Сергея, вернее, я думаю, всё же не его, а его новой женщины, находится в самом тупике улице Беллвью Драйв, упираясь торцом не то в лес, не то в парк - что-то такое зеленое там. короче.
   По мере приближения к цели своего путешествия я чувствовала себя всё более и более нервозно. Вот я зайду, постучусь, и что скажу? «Здравствуйте! Извините, что без звонка». А почему, собственно, без звонка? Нормальные люди так не поступают. «Мне нужно поговорить с моим бывшим мужем!». Почему бывшим-то? До развода ведь у нас так пока и не дошло. Тогда, может, «поговорить с мужем»? Еще того смешнее. И что я ему скажу? «Наша Катя беременна от пуэрториканца, сделай что-нибудь»? Всё как-то глупо и не пойдет. Как же лучше сделать?
   Достигнув начала Беллвью Драйв на такси, которое мне удобно подвернулось, как только я сошла с автобуса, я решила сначала разведать обстановку и пройтись по нужной улице туда-сюда, осмотреться. Дом Сергея действительно находился в самом конце улицы – я, как натура уходящая, до сих пор не могу привыкнуть к тому, что компьютеры все знают лучше нас и не ошибаются! Торцевой своей частью участок упирался в густые заросли, за которыми начинался вполне себе культурный Liberty Park, с ухоженными дорожками, лавочками с обязательными старушками с книжкой, любителями джоггинга и юношами, за деньги выгуливающими пучки чужих разноразмерных собак.
   Я сначала зашла с фронтальной части домовладения: передо мной была низкая, почти отсутствующая ограда с полуоткрытой калиткой, вымощенная разноцветная дорожка к крыльцу, у ворот припаркован вишневый, довольно свежий Dodge Durango. Вот, мои старания сориентироваться в местных автомарках не прошли даром!  Судя по всему, основная часть участка находилась за домом, откуда доносилась негромкая музыка и голоса.
   Зайти, представиться? Нет, пожалуй, сначала обойду участок вокруг и зайду со стороны парка. Посмотрю через кусты что там и как. А то вдруг, например, молодая пара принимает гостей и тут такая я – здравствуйте, я бывшая жена, пришла проведать своего мужа, который мне уже как бы не совсем и муж, но дедом он вскоре станет.
   Забраться в Америке в кусты, не привлекая всеобщего внимания, это задача не из простых. Я потратила примерно часа два на её решение. Во-первых, сначала я никак не могла сообразить, как попасть в парк, к которому примыкал участок. Я бродила по улицам, парк виднелся совсем рядом, но попасть в него мне мешала то красивая кованная ограда, то чужие участки, которыми парк был обнесен по периметру. Наконец, я нашла центральный вход, вошла в парк и пошла гулять по дорожкам, пытаясь понять как мне подобраться к торцу нужного мне участка.
   Мне кажется, во мне пропал отличный разведчик или партизан. Я долго кружила по дорожкам, выбирая момент, когда я смогу пересечь довольно обширный газон и залезть в кусты, не привлекая к этому странному действу внимание гуляющих. Постепенно эта часть парка стала довольно безлюдной, и я, пользуясь моментом, скользнула в густые заросли чего-то вроде нашей ирги, но на северо-американский манер. Кусты были пострижены и ухожены, но только с внешней стороны. Внутри же было хитросплетение веток, ягод и паутины, настолько плотное, что я чуть тут же не выскочила обратно, отплевываясь и чертыхаясь. Удержала меня внутри только мысль, что второго шанса исполнить задуманное мне может и не представиться.
   Слава богу, торцевой забор участка не был глухим, а представлял собою нечто вроде плотной строительной сетки, с крупными квадратами, через которые ветки кустарника плотными подушками свешивались во двор дома. Я немного повозилась, покрутилась, стараясь одновременно устроиться поудобнее и не привлечь к себе внимания собравшихся во дворе людей. Наконец, идеальное место для наблюдения было найдено, и я стала присматриваться к происходящему за забором.
   Сначала на участке я увидела только женщину. Миниатюрная немолодая блондинка, очень кудрявая, суховатая, с отличной осанкой, играла с двумя детьми, лет четырех-шести, в мяч. Судя по тому, что они то и дело называли ее granny, это была Анна с внуками. Что-то вроде такое Катя говорила, что она вдова, есть взрослый сын, женатый на американке. Наверное, внуки приехали к бабушке в гости. Они бегали друг за другом, хохотали, ловили друг друга, от всей сцены веяло такой любовью и уютом…
   Может, это вовсе и неплохо, что Катька родит? Хрен с ним, с Джейсоном, нам от него ничего не надо, сами вырастим мальца и прокормим. Интересно, почему я подумала «мальца»? Может быть, будет девочка. Дети от таких браков обычно невозможно красивые. Надо будет уговорить Катю узнать пол будущего младенца на УЗИ и начать собирать приданное, розовое или голубое.
   В этот момент из-за дома показалась процессия: трое мужчин катили барбекюшницу на колесиках. Большая сфера, похожая на корпус инопланетного космического корабля, три ноги-подставки, один из мужчин нес с собою пакет углей, видимо, предусмотрительно купленный на ближайшей заправке. Как только начинается сезон, американцы прямо с ума сходят по теме испеченной на огне пищи, и предприимчивые владельцы заправок наваливают гору пакетов с подготовленным для гриля углем прямо у входа – они разлетаются очень быстро, барбекю любят все местные жители.
   Сначала я опознала Сергея, одетого в светлые джинсы и кремовую рубашку-поло. Второй мужчина был, я думаю, сын Анны – такой же блондин с вьющимися волосами, суховатый, высокий и стройный. Как только они вышли из-за дома, дети бросили игру в мяч и повисли на мужчине с криками daddy (папочка). А третьим был Руслан…
   Мне понадобилось некоторое количество времени, чтобы отойти от шока, чтобы сдержаться и не вскрикнуть, не кинуться к сыну, ломая кусты и забор. Дыхание мое сильно участилось, кровь прилила к лицу. Вот это встреча! Ничего себе! И ведь даже не позвонили мне, ни он, ни Сергей!
   Так, видимо, этот киносеанс надолго, надо устраиваться поудобнее. В общем, тут довольно комфортно, если не считать каких-то мошек, лезущих то и дело в глаза, в рот, за шиворот. Но, вроде не кусаются, или, может, кусаются, но не больно, так что вполне можно перетерпеть.
   Тем временем на лужайке продолжалась жизнь. Дети вернулись к Анне и продолжили с бабушкой игру в мяч. Предполагаемый сын Анны стал жарить мясо на решетке, Сергей и Руслан сели в плетеные стулья вокруг стола.
   – Где ты был-то так долго?
   – Работал. Гольф-клуб элитный, в горах в Айдахо.
   – Вот как! Ты стал golf-man?
   – Да нет, как я эту игру раньше не понимал, так и сейчас не понимаю.
   – Так а что же ты там делал?
   – Играл. На пианино. Спасибо вам с мамой и России за всестороннее образование российских подростков.
   – С каких это ты пор пианистом стал? Вроде никакого музыкального образования, кроме новосибирской музыкалки.
   – Пап, здесь совсем другая страна. То, что у нас в порядке вещей, таскать ребенка в музыкальную школу, в художественную, да еще и пару спортивных кружков прихватить, здесь так не принято. И я, при всей мизерности своего музыкального образования, вполне им в музыканты сгодился.
   – Где-то еще востребована игра на пианино «вживую»? Странно, я думал, компьютеры и музыкальные центры с "минусовками" живых пианистов уже давно заместили.
   Так, судя по разговору, Руслан только приехал, уже не так обидно, что меня не оповестили. Отец его, судя по всему, только-только начал расспрашивать о тех месяцах, пока он от нас скрывался.
   – Здесь, в Америке, есть система кантри-клубов – загородных клубов, где состоятельные люди могут провести уикенд. Что-то вроде наших турбаз. Но у нас это, как правило, недорогой демократичный отдых для всех желающих, а там это что-то вроде английских клубов для джентльменов, но за городом. Часто эти в клубы пускают только мужчин, и представляют они собой микс санатория и места для деловых переговоров, дают возможность пообщаться в формате «без галстуков», укрепить деловые отношения, пролоббировать свои интересы. Живая музыка – это дорого, стильно, это показывает индивидуальный подход владельца клуба к обустройству отдыха гостей. Я не в самом дорогом клубе работал, но во вполне себе статусном. Полный пансион, так что мог деньги откладывать заработанные.
   Сергей встал, пошевелил угли в барбекюшнице.
   – Ну, и что, много заработал?
   – Да нет, пап. С финансовой точки зрения если судить, то я зря все это затеял, прожить на это можно, конечно. Но денег особенных не скопишь. Это вообще такое место работы для студентов или пенсионеров, чисто подработка. Чтобы здесь хорошо зарабатывать – надо много чего уметь, и в плане языка, и в плане профессии. Так что я пока тут на большее, чем развлечь гостей во время ужина или посуду в Макдональдсе помыть, ни на что не годен.
   Сергей горько ухмыльнулся, сунул руки в карманы легкой куртки:
   – Так чего ж бегал тогда?
   – Пап, я хоть и молод, но вроде не глуп. Не из-за денег бежал. Что мне в ближайшее время серьезные деньги зарабатывать не светит – это я и до своего ухода понимал. Мне надо было побыть одному, подумать, в себе разобраться.
   – Разобрался?
   – Не могу сказать, что до конца. Но на пользу это время мне точно пошло.
    Анна отвлеклась от игры с внуками, скрылась в доме и появилась через некоторое время с вазой, полной фруктов. Поставила на стол, проходя мимо, мягко провела рукой по плечам Сергея – он поймал ее руку, поцеловал в запястье. Мимолетные жесты, ничего вычурного, специального. И, по тому, как это все было сделано, какими взглядами они обменялись – я с болью поняла, что это не интрижка на стороне, это любовь. Глубокая, искренняя любовь двух не совсем молодых людей. Чёрт, а как же я?!
   Было видно, что разговор с сыном дается Сергею непросто.
   – Ну, и к каким выводам ты пришел, если не секрет?
   – Да не секрет, какой секрет у меня может быть от отца. Хочу вернуться в Россию.
   – Вот как! А ты понимаешь, что с большой вероятностью у тебя будут неприятности по визовым делам? Ты бы поговорил сначала, посоветовался со специалистами, какие риски у тебя есть по грин-карте в связи с этим, тем более, сейчас, когда отношения между США и Россией такие натянутые. Вообще поговаривают, что лотерея и получение таким путем права на въезд в страну будет прикрыто.
   – Да плевать. Не впустят назад и не надо. Я хочу домой, не моя это страна. Хорошая, перспективная, но не моя.
   Деликатный сын Анны, понимая, что его присутствие за столом, во время разговора сына с отцом, будет лишним, сложил в глубокую чашку готовое мясо, поставил его на стол и ушел вместе с матерью играть с детьми. Мячик им, видимо, надоел, или бабушка устала – теперь они развлекались какими-то английскими считалками или скороговорками, смысл которых от меня ускользал, но детям явно нравилось, они то и дело взрывались хохотом, начинали бегать друг за другом или карабкались на отца. Как все это похоже на нашу российскую жизнь, когда Руслан и Катя были еще маленькими, и мы выезжали с ними на прогулки за город, на берег Оби!
   – Что-то мне сдается, что не любовь к Родине тобой руководит.
   – Ну, это не главное, да.
   – Кристина?
   – Да.
   – То есть, тебе мало украденных у нас денег? Мало того, что она написала Кате, что ты ей не нужен, да?!
   – Пап, ты не знаешь её. Она, я думаю, специально это написала, чтобы меня задеть. Она же знала, что Катя мне все это передаст.
   Ух ты, судя по этим словам, Сергей общается с Катей, он в курсе всего происходящего. Может, и про беременность он знает? Интересно получается.
   – Я понял. Сейчас опять будет история про бедную крошечку Хаврошечку, запутавшуюся в сложных жизненных обстоятельствах. Я тебя прошу, не надо. Давай на этом остановимся. Хочешь ехать – езжай.
   – Ну да, в отличие от тебя, я не могу вот так, просто – разонравилась одна жена, мы ее оставим, найдем другую.
   Эта фраза, подтекст которой был понятен всем присутствующим, прозвучала как хлесткая пощечина. Услышавшая этот намек Анна прекратила играть с детьми, ее руки взметнулись к щекам. Сергей сощурился, зло посмотрел на сына:
   – Замолчи! Это не твоё дело!
   – Почему это не мое? Я твой сын, ты – мой отец. У тебя такие кардинальные изменения в личной жизни. Как это может быть не моим делом?
   – У тебя есть ко мне вопросы? Я могу на них ответить. Но будь любезен задать мне их один на один, и не обижать людей, которые выказали тебе своё гостеприимство.
   – Ну, тебе ж ничего не мешает возить меня как щенка носом по столу при этих прекрасных людях. Я подумал, что, наверное, и мне не стоит стесняться!
   Сарказм у Руслана – это, конечно, от меня наследство. Сергей куда проще и добрей, троллить людей не любит. Но, я вижу, сынок-то стал куда злее и жестче за последнее время.
   – Я не пойму – ты правда так глуп или прикидываешься? Вопрос не в том, что я не люблю Кристину, а в том, что она и ее мать нас обокрали. И ты в этой ситуации придумываешь какие-то невероятные объяснения и оправдания ее поступкам. Вместо того, чтобы встать на защиту своей семьи, - решил всё-таки выяснить всё до конца Сергей.
   – Пап, я по-прежнему считаю, что в этой ситуации много неясного. Для меня и вообще-то в отношении людей действует презумпция невиновности, а уж в отношении членов семьи, так тем более.
   – Я вот в толк не возьму, какая презумпция и какой невиновности. Тебе мало фактов? Мало ее собственного признания в том, что да, она взяла эти деньги, и смехотворного совершенно объяснения своего поступка? Что за дурь-то такая упертая?
   – Мне нужно время с этим разобраться. Посмотреть ей в глаза, поговорить. А не спешить с выводами. Я не расстаюсь так легко с любимыми людьми. Впрочем, тебе этого, видимо, не понять.
   – Да уж куда мне, – обреченно махнул рукой Сергей.
   Руслан встал, одернул куртку, повернулся к Анне с детьми:
   – Простите, что испортил вам отдых. Мне пора! До свидания!
  С этими словами Руслан быстро ушел за дом. Видимо, к выходу из участка отправился, калитка же там, сообразила я. Как бы мне его перехватить? Я так соскучилась. Но, во-первых, пока я проберусь к парадному входу на участок, его наверняка уже не будет. Во-вторых, как я объясню ему откуда я тут взялась и что здесь делаю?
   Пока я размышляла как лучше поступить, Анна с сыном собрали разбросанные по участку детские игрушки, сложили их в большую плетеную корзину под навесом и сели за стол рядом с Сергеем. Обстановка за столом быстро выправилась, успокоилась.
   – Сережа, не слишком ли ты резок с мальчиком? Возможно, я лезу не в своё дело. Если это так, то ты скажи, не стесняйся, я не обижусь.
   – Нюта, пойми. Он уже не мальчик, он взрослый мужчина. Уже по возрасту вполне мог иметь своих детей. И в его возрасте пора уметь снимать с себя розовые очки, даже если они сильно приросли к лицу.
   У неё неплохое, умное лицо, у этой Ани-Нюты. И какими влюбленными глазами она смотрит на моего мужа!
   – Сереженька, нынче розовые очки – это такая редкость. Я бы берегла и вносила в Красную книгу их обладателей. Что плохого он делает и говорит? Он просто не спешит подумать плохо о человеке, с которым жил, которого уверял в своей любви, вот и всё, не более того.
   – Тут, видишь ли, есть тонкая грань между благородством и глупостью.
   – А в чем ты ее видишь?
   – В том, что когда тебе гадят на голову, надо понимать, что по тебе течет дерьмо, а не случайно оброненная твоим партнером слезинка.
   Было видно, как Анна непроизвольно передернулась от грубости Сергея
   – Вот сейчас я не поняла.
   Сергей начал злиться. Я прожила с ним много лет и знала все эти признаки – окаменение черт лица, поджатые губы, нахмуренность. Интересно, она этого еще не видит или ей всё равно?
   – Чего тут непонятного. Она русским языком и предельно прямо написала, что взяла эти деньги потому, что единолично присвоила себе право на них. И что жить она с ним не хочет, и что мужика другого ищет, повыгоднее. Все написано предельно ясно. Где во всём этом ты видишь место для иллюзий, для предположений, что всё на самом деле совсем не так?
   – Ну, может, девочка от обиды всё это написала, специально стараясь сделать Руслану больно.
   – Понятно. Ты тоже из породы «розовый фламинго, дитя заката». Я рад, что окружен такими редкими существами. Но давай всё же договоримся: у меня взрослые дети, им пора жить своей жизнью. И менять им памперсы, страховать от последствий их глупых решений я больше не готов, дальше пусть сами.
   Вот тут бы я уже вспылила, честно говоря. Грань между иронией и сарказмом уже преодолена, по-моему. Но Анна, видимо, совершенно из другого теста: улыбнулась чуть принужденно, встала, обняла Сергея и начала собирать посуду со стола. Ну, или, может, ей легче воспринимать все им произнесённое из-за того, что это не о ее детях речь идет, кто его знает.
   Кто-то включил радио, стоявшее под навесом. Так что о чем они говорили дальше мне уже слышно не было. Да и не ради подслушивания их разговоров я сюда приехала. Надо что-то решать, заходить ли к ним для разговора или нет…
   А что тут решать? У Сергея тут всё серьезно, это очевидно. Настолько серьёзно, что мне тут места уже нет. Что-то так плохо на душе… Я совсем не готова сейчас с ним разговаривать, даже на ту серьёзную тему, что привела меня сюда. Другой раз как-нибудь пообщаемся. Я аккуратно выбралась из кустов и пошла к выходу из парка.
  Что я, собственно, так бешусь-то, так дергаюсь? Ну, не нравится мне Джейсон, так мне его никто и не предлагает. У Кати будет ребёнок, её сын или дочь, наш внук или внучка. Мы вполне в состоянии его сами содержать, прокормить. Я вполне созрела для того, чтобы быть бабушкой. Буду помогать Кате. Всё как-то наладится постепенно. Надо уже как-то поговорить по нормальному с дочерью, а то каждый мой визит мы делаем вид что она в больнице не с беременностью от не пойми-кого, а с чем-то внеполовым и невинным, типа ангины. Видно, как она боится этого неизбежного разговора, прячет глаза от меня, напрягается во время моих визитов. Надо это прекращать.
   Я повернула последний раз, за ближайшими зарослями кустарника уже показались ворота парка. И вдруг взгляд мой упал на пару, женщину и смуглого ребенка на инвалидной коляске. Женщина, очень красивая, несколько нордического типа, молодая, хорошо и явно дорого одетая, хотя и очень просто, не вычурно, везла перед собой в коляске мальчишку-мулата, держащего в руках воздушные шарики, которые трепал небольшой ветерок. Шарики были яркими, блестящими, в виде сердечек, зверушек и цветов. Судя по всему, у мальчишки что-то вроде ДЦП – характерные подергивающиеся движения, принужденный наклон головы. Интересно, это её ребенок? Я догнала пару, услышала, что мальчишка то и дело что-то пытается женщине рассказать. Еще и речевые какие-то нарушения, видимо, но неоднократное “mommy” я услышала.
   Сын, значит. И ничего, оба со счастливыми лицами, никакой трагедии не чувствуется. Я-то чего убиваться взялась? Все живы, здоровы, тьфу-тьфу-тьфу, есть и, надеюсь, будут. А Джейсон этот? Да пошел он! Спасибо, как говорится, за осеменение.
* * *
   Когда я приехала домой, на порожках нашего дома уже сидел Руслан. Вид у него был набыченный, явно готовый к ссоре. Я не стала повторять ошибку Сергея:
   – Сынок, очень рада тебя видеть! Соскучилась! Пошли, помоешься с дороги, я тебя покормлю.
   Вечер мы провели в разговорах. Темы Кристины, денег, а также планов Руслана на ближайшее будущее я старательно избегала, стараясь, во-первых, не поругаться с сыном, которого я давно не видела и по которому сильно соскучилась, во-вторых, давая ему возможность, если он захочет, самому мне все рассказать.
   Он рассказывал мне про Айдахо, про горы, по которым он находился вволю в свободное от работы время, о людях, которых он повстречал на своем пути. Про огромный и пугающий своей глубиной Hells-Canyon, который даже глубже знаменитого американского Гранд-Каньона. Про национальный заповедник «лунных кратеров» - место с совершенно внеземным пейзажем, образованное извержением вулкана и разлившейся, а потом застывшей лавой. Про двухдневное путешествие по знаменитому на весь мир Йеллоустоуну, с гейзерами, озерами и невероятными видами живой природы.
   – Я, мама, банальность сейчас скажу, но это мой личный опыт, не вычитанный, а пережитой: американцы ужасно похожи на русских. Даже странно иногда становилось, что вокруг не русская речь, а английская. И мне от этого почему-то очень хорошо, ты знаешь! Вроде совершенно бесполезное с точки зрения личной пользы, профита личного, наблюдение. А вот почему-то как-то греет душу.
– Ты прям как из советских книжек фразу взял. Ты вроде же дома не сидел, не затворник, мы много всей семьей по миру ездили. Откуда такие неожиданные и сильные впечатления?
– Я только сейчас понял, насколько это разные вещи: приезжать туристом и жить в стране. И мои ощущения другие, и страна вокруг другая, и люди, ситуации, вокруг меня происходящие, совершенно иначе воспринимаются. Туристом, это как бы сказать… Это будто ты смотришь кино. Все, что ты видишь, – люди, ситуации, – не кажутся тебе реальными, живыми, настоящими. Все равно у тебя присутствует взгляд со стороны. Когда ты живешь здесь, и эти ситуации разворачиваются не перед твоими глазами, а с тобой в качестве полноценного действующего лица, сразу другие впечатления. Другое восприятие. Мне помогло это путешествие очень почувствовать страну, людей. Мне кажется, я совсем другим вернулся.
    Я рассказала Руслану про Катю и ее беременность. Джейсона и остальные подробности в духе дешевых мелодрам я опустила: в конце концов, захочет Катя, так пусть сама рассказывает про отца ребенка. Я просто сказала Руслану, что отец ребенка не Виктор, а кто именно - я не знаю, и Катю, в связи с ее плохим самочувствием, расспросами не терзаю.
   Руслан, надо сказать, по поводу беременности сестры вовсе не напрягся:
   – Во Катерина, тихушница, дает! Племянник или племянница, значит, у меня скоро родится. Мам, а на каком сроке уже может быть понятно девочка или мальчик будет?
   – Нескоро еще. Да и какая разница, в общем-то.
   – Ну да, мне, например, все равно. Ты когда к ней теперь собираешься?
   – Завтра. Пойдем вместе? Ее вроде выписать уже должны. Поможешь забрать ее домой?
   – Пошли, конечно. Ужасно по Катьке соскучился!
   Катю действительно выписали на утро. Неприятным для меня было то, что, когда мы с Русланом утром приехали в больницу, то там, в холле больницы, нас уже ждал Джейсон.
   – Мам, а кто этот латинос? – наклонившись ко мне, тихо спросил Руслан.
   Как я не пыталась свалить этот разговор на Катю, видимо, на прямые вопросы мне все же придется отвечать.
   – Это Джейсон. Отец ребёнка, – постаралась ограничиться краткой справкой я.
   – Какого ребенка?
   Сыночек у меня таки все же туповат.
   – Катиного ребенка. Твоего племянника или племянницы, и моего первого внука или внучки, – вынуждена оказалась продолжить тему я.
   – Да? – глаза у Руслана просто вылезали из орбит. – А почему у него обручальное кольцо на пальце? Или это не обручальное?
   – Не знаю, Рус. Давай ты с Катериной сам поговоришь, когда домой приедем.
   Не успела Катя показаться в дверях холла, Джейсон кинулся к ней. В его руках оказался небольшой букет цветов, который я не сразу заметила у него. Катя счастливо повисла у него на шее, он гладил ее по голове, целовал. Мы с Русланом стояли рядом, очень смущенные, пытаясь сочинить на лице непроницаемое выражение под названием «ничего такого не происходит».
   Наконец, очередь дошла и до нас. Руслан с Катькой очень радовались друг другу, видеть радостную встречу сестры и брата мне было очень приятно. Жаль, что мы с сыном не догадались принести ей цветы.
   Наконец, мы погрузились в машину. Джейсон уехал с парковки первым, наше такси выехало с территории больницы вслед за ним. Слава богу, догадался, что мы не рады будем видеть его у себя в гостях сегодня. Если вообще когда-нибудь будем рады!
   Катька приехала из больницы очень жалкой. Она сильно похудела, кожа светилась фарфоровым оттенком. Правда, настроение у нее было отличным и присутствовало что-то такое особенное, какое-то внутреннее свечение – наверное, это то самое ощущение приближающегося материнства.
   Чувствовала она себя не слишком хорошо, поэтому мы сразу уложили ее в постель, побегали вокруг с кружками, тарелками, пледами и другими маленькими причудами будущей мамаши. Наконец, она была укрыта мягким и не слишком жарким пледом, чай с лимоном для неё сделан, сухарики, которые уменьшали у Кати чувство дурноты, пересыпаны на тарелку и поставлены на тумбочку рядом с кроватью. Мы сели рядом с ней, я на край кровати, Руслан – на стул, было очень заметно, что всем не терпится поговорить.
   По молчаливому согласию, первоочередность в начале разговора Руслан уступил мне.
   – Катюш, ну ты как? Что говорят врачи?
   – В принципе, все нормально, мама. Не волнуйся! Просто очень сильный токсикоз. Во-первых, индивидуальная реакция организма. Во-вторых, у меня же после перенесенной в школе болезни Боткина печень не очень. Вот всё вместе, как подозревают врачи, дает такой «блевательный эффект». Хуже то, что у меня еще и то и дело сильно падает давление, до весьма низких цифр. Ну, буду контролировать, вести дневник, консультироваться периодически с врачом. Я как-то не особенно переживаю, уверена, что справлюсь. Так здорово, что у меня будет ребёнок!
   – Тебе эти проблемы со здоровьем там, в больнице, полностью купировали?
   – Полностью купировать это трудно. Пока у меня стояли капельницы, чувствовала я себя весьма сносно. Как только капельницы убирали, через некоторое время тошнота опять на меня наваливалась. Мне предстоит научиться с этим как-то жить. Но я думаю, что справлюсь. Мне много рекомендаций надавали по подходящему мне теперь образу жизни, по правильному питанию. Зарядку для беременных буду делать. Жаль, конечно, что с работой придется расстаться, не работник я сейчас, со своим самочувствием. Но ребёнок сейчас важнее, ведь правда?
   – Кать, а тебе уже сказали, ты девочку ждешь или мальчика? – вступил в разговор Руслан.
   – Нет, не сказали, рано еще. Позже узнаем.
   – А ты сама кого хочешь, сына или дочь?
   – Веришь или нет, мне все равно, абсолютно, – улыбаясь безмятежно и счастливо, ответила дочь. – Лишь бы с ним все было хорошо.
   Видно было, что Руслана очень занимает тема Джейсона и его роли в Катиной жизни, и он готовится, выбирает момент и слова, чтобы спросить об этом.
   Катя всегда была чуткой девочкой:
   – Рус, я понимаю, какой вопрос ты хочешь мне сейчас задать. Думаю, он интересует и маму. Да, мамуль?
   Надо же, кажется, наш маленький Катёнок стал взрослеть: такой взрослый голос, спокойные и уверенные интонации. Влияние беременности на характер прямо налицо!
   – Да, Кать, если ты чувствуешь себя в силах, нам бы поговорить, – не стала отказываться я, раз уж возможность разговора забрезжила.
   – Я в силах. Всё нормально со мной, не волнуйтесь, как мне доктор сказал, что беременность – это не болезнь, – с улыбкой заверила нас Катя. – На самом деле, у меня не так много чего есть вам сообщить. Мы с Джейсоном любим друг друга. Жениться не собираемся. По крайней мере, я замуж не собираюсь. Мне просто хорошо с этим мужчиной. Ребенка мы не планировали, но раз он случился – никто его не бросит, трагедии никакой нет. Я жду его с нетерпением, Джейсон обещал всячески мне помогать. Вот, пожалуй, и всё.
  Краткий брифинг министра иностранных дел послам на приеме в Кремле, а не разговор. Это какая-то новая Катя, я такой не знаю.
   – Кать, ты мне объясни, пожалуйста, – начала потихоньку закипать я. – Как после Виктора ты могла связаться с этим… мужчиной? Ему по-прежнему гордость не позволяет работать или он изменил свои взгляды?
   – Вот как раз после Виктора я и смогла оценить Джейсона и его отношение ко мне по достоинству.
   – Да? Как интересно! Ты стала любить бездельников, сидящих на шее у женщин, после Виктора? А что вдруг так?
   Руслан занервничал, это было очень видно. Он переводил встревоженный взгляд с меня на Катю, пытался предупреждающе схватить меня за руку. Я, похоже, и правда, перебарщиваю. Катька беременна, ей надо себя беречь. А тут я со своими «скандалы, интриги, расследования». Но ситуация же совершенно несносная, как тут смолчать.
   – Мам, давай я попробую тебе все объяснить. Виктор меня любил, конечно, но какой-то такой тяжелой, такой надсадной любовью. Просто так он не мог меня любить: ему надо было меня улучшать, воспитывать и развивать.  Даже разводясь со мной, он условия поставил именно такие, из серии «я лучше знаю, что для тебя лучше, расти как личность, и тогда я буду давать тебе деньги».
   А Джейсон меня просто так любит, безусловно. Ему всё во мне нравится, всё устраивает и восхищает.  Мне не надо тянуться, стараться и соответствовать, я могу просто быть сама собой. Вот так. И можешь меня осуждать, мне все равно, – закончила она с некоторым даже вызовом свой монолог.
   – То есть, получается, ты его любишь из-за своей лени? Тебе неохота преодолевать какие-либо трудности, делать над собой любые усилия, и ты готова полюбить человека, который будет тебе всё это разрешать?
   – Мам, я всю жизнь старалась соответствовать чьим-либо ожиданиям и представлениям о прекрасном: вашим с папой, своих учителей, друзей, потом мужа. Наконец теперь я поняла чего я хочу: я хочу быть самой собой. Какой есть, такой и быть, со всеми своими ошибками, слабостями и плохими привычками. И Джейсон не то чтобы мне это разрешает, он мне в этом не мешает. И это, представь себе, очень ценное качество!
   – Кать, он женат? – задал сестре так беспокоящий его вопрос Руслан.
   – Да, женат. Но это тут ни при чём! Я его от жены уводить не собираюсь и замуж мне за него не надо.
   – Да я не об этом, – досадливо поморщился Руслан. – Жене-то его каково? Вы ее спросили? Ее утешает тот факт, что уводить ты его не собираешься, примиряет её с фактом измены?
   – Ой, Рус, не лезь не в свое дело, а?! С Кристиной своей, воровкой, лучше разберись! – потеряла терпение Катерина. – Такой крупный специалист в области семейно-брачных отношений, а со своими делами справиться не может!
   Рус побледнел, заскрипел зубами и вышел из комнаты.
   – Кать, ну зачем ты так?
   – А он зачем? Что он лезет в мою жизнь? Моралист хренов. Не его дело всё это, сами разберемся.
   – Кать, я тебя прошу, брось его, Джейсона этого. Ребёнка мы и сами вырастим и воспитаем. Но это ж какая-то дурацкая история. Женатый неудельный мужик, сам сидит на шее у баб своих. Пособие то, поди, основное жене его платят, там двое детей. И теперь тебя еще обрюхатил. И сам противный, пузатый, сальный весь какой-то.
   – Мам, не лезьте, прошу вас, пожалуйста, ни ты, ни Руслан, ни папа, никто. Сейчас иди, я поспать хочу, голова кружится, – и она отвернулась от меня к стене.
    Я вышла из комнаты, решила подышать свежим воздухом и вышла во двор.
   Руслан уже был там, сидел в плетеном кресле, сунув руки в карманы, рассматривал цветущие кусты, отделяющие наш участок от участка миссис Корнуэлл.
   – Мам, ты знаешь, что бог создавал этот мир шесть дней, а пингвин у него сразу хорошеньким получился? – не поворачиваясь ко мне, огорошил меня вопросом сын.
   – Это ты к чему? – опешила я.
   – Да к тому, что, наверное, мы слишком всё усложняем. А надо вон как Катька. Не ругает, не требует личностного роста и социализации, не критикует. Значит, отличный чел, можно в койку и делать детей.
   – Я другое тут, Рус, услышала. Я услышала, что, видимо, передавила, пережала, воспитывая свою дочь. Ей не хватало уважения, принятия себя, и она все это нашла, уж как и у кого смогла. Получается, что в этой истории большая часть моей вины. И теперь уже не отмотаешь всё назад и не исправишь ошибок.
   – Ты считаешь, что мы не сможем Катю убедить? А если подключить к этому отца? Он в курсе ее беременности и новой любви, или нет?
   – Не знаю. Мне кажется, отец нам сейчас мало поможет. Ему не до нас. Он строит свою новую жизнь, а мы – осколки старой. Да и в чем он должен Катю убеждать-то?
   Руслан горько усмехнулся:
   – Мам, ну, только не говори, что ты не строишь свою новую жизнь. Жаль, правда, что вы с отцом строите теперь две разные жизни, а не одну общую, прежнюю. Но я уже взрослый мальчик, как-нибудь это переживу. Просто надо быть справедливой. А то это как пословице, когда в своем глазу бревна не видишь, а в чужом и соринку замечаешь.
   – Ну, врать не буду, строю. Знаешь, в моем школьном детстве мы на уроках пения учили «Марсельезу». Была такая революционная песня, изначально французская, а потом стала революционным гимном всего мира. Так вот, там были слова «отречёмся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног». Это я к чему. Строить мир новый можно и нужно, если уж в нем появилась нужда. Со старым надо аккуратнее обращаться, а не отряхивать его прах с ног.
   Как хорошо, когда у тебя есть взрослый сын. С которым ты можешь поговорить на любые, даже самые болезненные темы, то, что называется «душу вывернуть», и он не подведёт, выслушает и постарается понять правильно.
  – Мам, а откуда такие утверждения? Что это там папа отряхивал-то и когда? Разве он отказался участвовать в делах семьи?
   Блин, как бы только не проговориться о своем стоянии в кустах, вот где стыдоба то будет!
   – Давай я скажу так. Мне кажется, нам не нужно впутывать папу в эту историю. По крайней мере, пока не нужно. Пользу это принесет вряд ли, а вот разочарование всем нам вполне может принести. Мне трудно всегда было руководствоваться этой мудростью из сказок, но, может, стоит попробовать: утро вечера мудренее, разберемся как-нибудь. Расскажи мне лучше, что ты решил, что делать будешь.
   – Я уезжаю в Россию.
   Не вгорячах, значит, он отцу об этом сказал. А жаль.
   – Зачем? К Кристине?
   – И к Кристине. И вообще.
   – «И вообще» это о чём?
   – О том, что я понял, что зря сюда приехал. Во-первых, меня тогда с толку очень сбила эта лотерея, выигрыш в ней. Жадность задавила возможность, нечаянно на меня свалившуюся, упускать. Ну, а потом и вы решили уезжать, вот и я с вами подорвался, окончательно решился. А не нужно было плыть по воле волн, подумать надо было: а мне, лично мне, это надо? Короче, я не хочу жить здесь, хочу вернуться домой. Я понятно объясняю?
   – Да, вполне понятно. Чем же тебе здесь не нравится? Что не так?
   – Да не в том дело, что что-то не так. Я просто хочу вернуться домой.
   – Куда домой-то, Руслан? Дома никакого нет, он продан.
   – Дом – это не строение по определенному адресу. Я хочу вернуться в Новосибирск, в Россию, если тебе так проще и понятнее. А жить где мне я, поверь, найду. Уж на съём квартиры я как-нибудь заработаю! Мам, я всё понимаю, тебе страшно за меня, ты боишься со мной расстаться, пуповину нашу перерезать. И мне всегда с вами было очень хорошо, я люблю и тебя, и отца, и Катьку. Но вот настал такой момент, когда это нужно сделать. Я здесь как обесточенный компьютер, мне воздуха не хватает, энергии. Я, может, не очень понятно и убедительно это доношу до тебя, но зато я очень хорошо, очень сильно это чувствую. Просто поверь мне, а?
   Меня душили слёзы. Он прав, он кругом прав. Но как же страшно, как же невозможно страшно отпускать своего выросшего ребёнка от себя! И, учитывая странную историю с Кристиной, её матерью и нашими деньгами, как страшно его отпускать. Он взрослый мужчина совсем, умный и сильный, но такой романтичный и наивный. Не случилось бы с ним там чего, в особенности, если Кристина уже успела найти того, кто «поперспективнее и готов взять ее на своё обеспечение»…
   А наутро объявился Андрей и позвал меня с собой в Швецию, в Стокгольм, куда он летел на очередной конгресс и на консультацию для одного из своих пациентов. И я не смогла ему отказать: так соскучилась, так мне его не хватало всё это время.
* * *
   В этот раз мы жили не в отеле: в нашем распоряжении был арендованный специально для нас дом, в одном из самых роскошных мест Стокгольма, на Музейном острове. Была приходящая прислуга, вышколенная и незаметная, убиравшая и готовившая для нас. Был осенний Гамластан, поездки по озеру Меларен, наши бесконечные ночи, полные неожиданных для меня открытий своего тела, вроде бы знакомого, как мне казалось, такого уже изученного за прожитые годы. Днем Андрей был занят, а я гуляла по Стокгольму, любовалась, насыщала глаза красотой и думала, думала…
   Однажды днем я зашла в Океанариум. Погода была так себе, все-таки шёл сентябрь, мы с Андреем мало спали ночью, и если он, невероятный энерджайзер, как-то умел справляться с этим, то я чувствовала себя совершенно разбитой и сегодня с острова решила не уезжать.
   В Океанариум я забрела случайно, мне неожиданно там понравилось, и я то зависала в зале, имитирующем кусочек джунглей Амазонки, наблюдала за кормлением пираний, то любовалась на бесчисленных экзотических рыб, похожих на диковинные, расписные игрушки, в соседних залах. Неожиданно я набрела на небольшую группку туристов с русскоговорящим гидом и решила прибиться к ним, послушать немного.
   Мы стояли у небольшого бассейна, с низкими, почти вровень с полом, бортами, в котором плавали очень странные рыбы. Размером с небольшую селедку, треугольное тело, плоская сторона на поверхности, сверху, двумя бугорками, глаза, острый угол тела смотрит вниз. Почему-то вся стайка плавала исключительно по поверхности небольшого водоема. Я прислушалась к гиду:
   – Обратите внимание, это особенные рыбы. Они плавают только по поверхности водоема, их система дыхания не приспособлена к обитанию на глубине. Им необходимо очень точно выбирать глубину, так, чтобы их жабры могли захватывать воздух окружающей среды, но при этом и так, чтобы тончайший слой воды омывал их глаза, иначе слизистая пересохнет, и они ослепнут.
   Я подошла поближе. Одна из рыб отделилась от стаи, подплыла к краю бассейна и остановилась, внимательно рассматривая меня выпуклыми, совершенно не по-рыбьи умными глазами.
   Вот я кто. Эта рыба. Я должна совмещать несовместимое: семью, любовь к Андрею, своих детей, которым так трудно сейчас, выживание моей души, которой так страшно и которая отрывает корешок за корешком от старой почвы, рискуя высохнуть и погибнуть, если вдруг новой среды обитания рядом с любимым мужчиной предоставлено не будет. Если меня не омывать любовью, то я погибну, засохнув. Если я брошу Севера и забуду о себе, о своем женском начале, я, кажется, тоже погибну, но уже задохнувшись в глубине повседневных проблем. Рыба, как есть, я – эта рыба…
   В самом дальнем конце Океанариума обнаружилось кафе. Спешить мне было некуда, домой идти не хотелось: чужой дом в отсутствии любимого не слишком привлекателен. Я решила посидеть за чашкой чая с имбирным печеньем, которое оказалось очень неплохим для заурядного музейного буфета. Сидела и вспоминала свою встречу с Алиной перед отлетом в Европу: у Андрея были дела в клинике, у меня, таким образом, оказались свободными пара часов и мне захотелось увидеть подругу.
   В этот раз Алина изменила себе: встречались мы с ней в Центральном парке, она прихватила бутерброды с тунцом в ярком пластиковом ланчбоксе, я взяла пару стаканов кофе в «Старбаксе» на углу. Мы сидели на лавочке, грелись под осенним не слишком щедрым солнцем, любовались на гуляющих людей, джоггеров в специальных наушниках, невероятно очаровательных нью-йоркских старичков с лохматыми любимцами на поводках, на наглых голубей, которые лениво клевали специальный корм, который можно было купить в маленьких пакетах у входа в парк, – любимое развлечение детей и туристов. Наблюдали за окружающей нас суетой и ели бутерброды, прихлебывая остывающий кофе.
   – Ну, что, ты все ещё робкая одалиска, ждущая милости повелителя? Или вы уже как-то с ним определились по поводу совместного будущего?
   – Нет, Алин, всё еще одалиска.
   – Не надоело?
   – А мне не из чего выбирать. Либо одалиской, либо никак. Я не могу его потерять!
   С одной стороны, мне было ужасно себя жалко, с другой – этот вечный чуть снисходительный, насмешливый тон Алины сейчас меня ужасно ранил.
   Я постаралась найти равновесие внутри себя и не разозлиться. На самом деле, ранил меня не этот тон, я думаю, а правота Алины и мое бессилие изменить сложившийся в моей личной жизни расклад.
   – У тебя-то как дела? – решила сменить тему я.
   – Да всё по-прежнему. Берт, спортзал по вечерам, конгрессы. То урологов, то гинекологов, то инфекционистов. Я прямо-таки оседлала тему медицины, и организаторы медицинских конференций, кажется, теперь передают меня из рук в руки. Вот, оформили с Барбарой партнерство в агентстве.
   Я встрепенулась изумленно:
   – С Барбарой? С той самой, которая тогда напилась на конгрессе пластических хирургов?
   – Ну да, с ней. Она, конечно, пороху не выдумает, но девка работящая как лошадь. Ты-то поумнее будешь, конечно, и потолковее. Но тебе наши вдовьи крохи не интересны, ты у нас птичка другого полёта, – она приобняла меня, смягчая чуть резковатые слова.
   Зря я злюсь на нее. Хорошая она баба. Резкая, прямолинейная, но умная и работящая.
    – А еще я кошку завела. Назвала Симпсоном, хотя не уверена, что это кот. Но вроде откликается, так что хрен с ним, пусть будет Симпсоном.
   – Ты любишь кошек? Не знала.
   – Я, Ир, тишину дома не люблю, тишину и одиночество. Я так устала от них, что взяла в пет-шопе самого активного кота, самого бешеного.  Пусть катается на занавесках и роняет под утро кружки со стола на кухне. Это лучше, чем ежевечернее ощущение погружения в склеп, темный, безжизненный и пустой.
   – А что Берт? Ты же говорила, что ваши гостевые отношения тебя устраивают?
   – А что ещё, по-твоему, я должна была сказать? Зарыдать у тебя на груди, заскрипеть зубами и жаловаться тебе на одинокую бабскую жизнь, пока ты от меня не сбежишь? Поверь мне, Ир, женщин, которые одиноки и получают от этого настоящее, а не деланное, удовольствие, их, таких, единицы. И, по-моему, все они не совсем нормальны. Ну, или мне нормальные не попадались.
   Вот интересно, а что будет со мной, если Андрей бросит меня? Руслан уехал в Россию. Катя занята своим пуэрториканцем и сложной беременностью, Сергей – Анной. А я? Что буду делать я?
   – А еще я хочу перевезти к себе младшую сестру, Веру, с племянником. Муж у неё умер, в очередной раз сел нетрезвым за руль и разбился. И она с Васькой осталась совсем одна. Наших родителей уже нет давно, с родителями мужа у нее нелады. Они как назначили ее виновной в пьянстве их сына, так и не сменили своего мнения за все годы их жизни. Ей помогу, и самой не так одиноко будет. Пусть будет такая немного странная семья – две тетки и парень-подросток. Но это всё же лучше, чем никакой семьи.
   Интересно, почему здесь так много вязов? В российских парках их куда меньше. Вроде и климатическая разница не так велика, а вот поди ж ты. Аллея из вязов, где мы сидели, была очень красивой, особенной, осенней красотой. К вечеру, конечно, похолодает, а сейчас здесь было очень тепло и уютно.
   – Алин, – заинтересовалась последним сообщением я. – Зачем ты хочешь вытащить сестру сюда? Они бедствуют? Так курс доллара нынче такой, что сотни три-четыре баксов, которые ты могла бы ей посылать без ущерба для своего бюджета, вполне достаточны, чтобы не умереть там с голода. Или причина в чем-то другом?
   – В другом, Ир, в другом. В какой-то момент у любой женщины наступает такой период в жизни, что без гнезда ей никак. У нормальной, обычной женщины, я имею в виду. А я – вполне нормальная и обычная, видишь ли. Мой гостевой возлюбленный это, конечно прекрасно, но это не семья и это не гнездо. У меня такой запас нерастраченной любви и заботы, что хватит на двух сестер и примерно пяток племянников. И Берт мой на этот запас не претендует, да и про общее гнездо у нас с ним речь не идет. И чем больше времени проходит, тем меньше я верю в то, что будет когда-либо претендовать, да и всё меньше этого хочу. Погоди, на звонок отвечу, это по работе.
   Вот ведь как, потребность в гнезде. А что у меня с этим вопросом? Моё гнездо у меня было, правда, я его как свила сама, так сама и разметала в разные стороны. Ради нового, более интересного и перспективного. Оно, это новое гнездо, пока маячит в мечтах, никак не становясь реальным. Будет ли оно у меня ещё когда-нибудь? И будет ли оно хотя бы не менее надежным, теплым и уютным, каким было прежнее? «Игра в угадайку», как мама говорила.
   Такси привезло меня в аэропорт к самому началу регистрации: на шоссе Белт-Парквей нашу машину сильно притерла девушка на маленьком «Форд Фьюжн», мне пришлось выскакивать из такси и искать другие варианты добраться до места. Когда я влетела в зал вылетов, Андрей уже стоял у стойки регистрации пассажиров бизнес-класса с нервным и раздраженным видом.
   Я подлетела к нему, запыхавшись:
   – Прости, милый! Представляешь, я в аварию попала, пока на такси к тебе добиралась. Думала, вообще не успею.
   – Можно было позвонить?
   – Да растерялась я как-то, не до звонков было.
   И я потянулась к нему, чтобы примирительно поцеловать в щеку. Он аккуратно отстранился – не прощена, значит.
   – Слушай, не делай больше так. Я терпеть не могу такие нервотрёпные ситуации. Избавь меня, пожалуйста, от них.
   Взял мою сумку и направился к назначенной для нашего рейса стойке регистрации. Я в растерянности поплелась за ним.
   Смотри-ка, какая прелесть. Хоть бы спросил цела ли я, не пострадала ли. Отчитал как школьницу. Сейчас еще и дуться будет.
   Всю дорогу до приземления так и было: отвечал односложно, как у Маяковского, «не повернув головы кочан и чувств никаких не изведав». В Арланде, аэропорту Стокгольма, посадил меня на такси, дал денег и бумажку с адресом и отправил одну в арендованное жильё. Сам уехал на какой-то навороченной машине, присланной за ним клиентом. Помирились мы только ночью, в постели. Но осадок от всего происшедшего у меня, конечно, остался крепкий.
* * *
    Вспоминая о поездке в Стокгольм, я каждый раз вспоминаю еще одну сценку, подсмотренную мною в одной из маленьких кафешек Гамластана.
   Я долго бродила по этой старейшей части Стокгольма, дивилась на совершенно непонятную для меня привычку к незашторенным окнам, даже на первом этаже: туристские толпы текут мимо, вольно или невольно разглядывая всё, что происходит внутри маленьких квартир с высокими потолками, каковыми так богаты улочки Solgrand, Svartmangatan и Lilla Nygatan. В таких местах, даже если ты не любитель подсматривать в чужие замочные скважины, ты просто поневоле становишься другим, любопытным и внимательным наблюдателем, невозможно от этого себя удержать. Мне было стыдно откровенно заглядывать в чужую жизнь, поэтому, гуляя, я то и дело бросала в низко расположенные окошки косые взгляды, которые выхватывали то кактус в смешном кривеньком керамическом горшке, то копилку в виде традиционного скандинавского оленя (или лося?) с шарфом на шее, то детский носок, украшенный пчёлками, забытый его хозяином на подоконнике. Маленькие кухни, двухконфорочные плиты в крохотном помещении, сверху – микро-кастрюлька, кофейная турка или почти игрушечный чайник. Наверное, здесь живут эльфы, а не люди.
   Находившись и, кажется, стерев ноги о брусчатку улиц до колен, я зашла в маленькую кондитерскую, всего на четыре столика, взяла себе чашку горячего какао и маленькое воздушное пирожное, присела за столик перекусить и отдохнуть.
   Кроме меня, в кафе была еще одна пара, очень пожилые мужчина и женщина, судя по их тихому разговору, местные. В них было что-то странное, цепляющее взгляд. Смотреть в упор было бы невежливым, поэтому я старалась рассмотреть их исподтишка, скашивая на них глаза и стараясь, чтобы они этого не заметили. Но замечать моё любопытство было некому. Девушка за стойкой кафе была занята какими-то своими хозяйственными хлопотами: что-то там у себя за стойкой двигала, протирала, перебирала. А мужчина и женщина, наверное, муж и жена, были так поглощены друг другом, что на меня внимания вовсе не обращали.
   Рядом со столом, прислоненная к свободному стулу, стояла белая трость. Кто-то из них слепой, догадалась я. Бросив еще один взгляд на пару, я поняла, что слепая в этой паре – женщина: этот невидящий взгляд прямо перед собой, скупые осторожные движения, не угадать было сложно. Перед нею, в маленькой стеклянной кондитерской вазочке стояло какое-то муссовое пирожное, тирамису, наверное, или что-то вроде этого. И муж осторожно, ложечка за ложечкой, кормил им жену. Периодически он прерывался и вытирал ей рот салфеткой, бережно промакивая уголки губ. И потом аккуратно подносил ей новую порцию на кончике ложки. Их тихая и незнакомая мне речь звучала уютным, ласковым журчанием, и столько в их поведении было заботы, любви и нежности!
   У меня перехватило дыхание. Интересно, а если бы такое случилось со мной? Андрей стал бы так меня нянчить? Думаю, нет. Скорее, нанял бы кучу сиделок. Одна бы кормила, вторая – водила в туалет, а третья читала бы мне на ночь. А Сергей? Вот он да, наверное, стал бы. Хотя, может, и без вот такой щемящей нежности.
   Я вспомнила, как много лет назад, когда у нас уже была Катя, но ещё не родился Руслан, я сломала ногу, катаясь на лыжах с горки недалеко от дома. Место перелома было очень неудачным и мне на месяц надели на ногу огромный гипсовый сапог. Я была совершенно беспомощна, особенно первые дни, пока не приспособилась к новой конфигурации своего тела. Как только возникала необходимость встать, я вела себя как майский жук, опрокинутый на спину: возила туда-сюда руками-ногами, пытаясь понять, какие действия и в какой последовательности мне нужно совершить, чтобы принять вертикальное положение и не поломать себе вдобавок еще что-нибудь во время этой возни.
   Серёжа повел себя очень благородно: все время своего нахождения дома не отходил от меня, кормил с ложечки, таскал в туалет на руках (как я не отбивалась и не кричала «сама!»), развлекал как мог и взял на себя целиком заботу о маленькой Катьке, пока на помощь не приехала моя мама. Да и тогда были вещи, которые он оставил за собой: умыть меня с утра, поднося тазик с теплой водой и полотенцем, помочь переодеться или помыться в душе – все эти простые действия стали для меня весьма проблематичными.
   Тем временем парочка доела десерт, и собралась выходить. Мужчина первым вскочил на ноги, быстро обошел стол вокруг и аккуратно поднял супругу на ноги, подал ей тросточку. И затем, бережно ведя её под локоть, вывел из кафе.
   Пора было уходить и мне. Я взяла сумку и направилась в туалетную комнату, привести себя в порядок после еды. Взглянула на себя в зеркало и увидела, что плачу: слезные дорожки оставили вертикальные полосы на моих щеках, покрытых тональным кремом. Стара я стала, сентиментальна…
   Когда я вернулась домой, Андрей уже был там и метался по комнатам раненым тигром.
   Я перехватила его, обняла, когда очередной раз он проходил мимо меня.
   – Что случилось, милый?
   – От Зарки письмо получил. Девка на почве своей экологичности и ЗОЖа совсем умом подвинулась. Представляешь, они решили дом продать! Им нужны деньги, и весьма немалые, для того чтобы построить экологический пункт по очистке побережья Новой Зеландии от пластикового мусора.
   Я решила, что ослышалась.
   – Дом продать? А жить они где будут?
   – Там есть небольшая коммуна-поселение таких же отмороженных экологов со всего мира, на одном из островов. Вот, читаю тебе, – и он достал из кармана джинсов листок бумаги, распечатанное на принтере письмо. – «Мы - минималистичные люди и нам многого не надо. Мы не можем смотреть спокойно, как гибнет поголовье редких новозеландских морских котиков».
   – Каких котиков?
   – Морских, Ира. А не тех, что в интернете на аватарках и демотиваторах. Такие ничего себе зверюганы, я тут в Вики посмотрел: «Их величина достигает 250 см, а вес 180 кг. Самки с размером 150 см и весом 70 кг намного меньше. Принадлежат к семейству ушастых тюленей». Вот, посмотри на картинке, – и он протянул мне планшет, где с фотографии на меня смотрел внушительный и усатый зверь.
   Мне трудно было прийти в себя. Я тупо смотрела на картинку, открытую передо мной услужливым браузером:
   – И правда, ушастый. Смотри, вот они, ушки, – я попыталась вернуть планшет хозяину.
   Ничего умного в голову не приходило, надо было просто протянуть время.
   В ответ Андрей взвыл раненым бизоном:
   – Ир, ты сейчас издеваешься или что, я не пойму?
   – Да нет, Андрюш, я в себя пытаюсь прийти. Продать дом, значит, чтобы спасать ушастых тюленей. Ага.
   – Новозеландских морских котиков! Это они просто к семейству ушастых тюленей принадлежат, – поправил меня Андрей. – Хотя, по-моему, я тоже умом подвинулся с этими детьми.
   – Но дом – это достаточно серьезный актив, и, как я понимаю, он у них один. Ничего другого нету. Неужели такая любовь к природе?
   – Это, Ир, характерный пример того, как мало ценится то, что ты не заработал, а даром получил. Я тебе рассказывал, откуда у них дом?
   – Нет.
   – Когда умерла Неля, Зара уже была в Новой Зеландии. И она, и Николас учились в тамошнем вузе, жили в кампусе при нем. Половина нашей квартиры принадлежала ее матери, хотя, строго говоря, Неля никогда не работала и все было заработано и куплено мной. Ну, да ладно. Я понимал, что Заре нужны деньги – им оставалось совсем немного до окончания университета, предстоял период становления на ноги, она уже первенцем своим беременна была. Я решил отдать ей долю матери в квартире деньгами, чтобы помочь со стартом взрослой жизни. Половина большой московской квартиры в центре – это вполне себе неплохое жильё в Новой Зеландии. Вот на эти деньги и был куплен этот дом.
   Я продолжала недоумевать:
   – Неужели ей не страшно и не жалко так распоряжаться единственной недвижимостью? Кем они работают? Они смогут позволить себе еще одну покупку дома? А как же дети?
   – Они оба – экологические волонтёры. Работают не постоянно, время от времени, на проектах Гринписа и других экологических организаций. Так что насчёт нового дома, вместо того, что пытаются продать, это вряд ли. Слава богу, хоть этот есть, а то вообще непонятно где они бы с детьми жили.
   Не понять мне, конечно, увлечённых людей. Я могла бы посочувствовать, помочь, но отдать последнее, в ущерб семье… Мне такие порывы недоступны. Что же делать-то?
   – Андрюш, что ты думаешь предпринять?
   – Поеду, наверное, разнесу их там по кочкам. Настолько это мне сейчас некстати, весь календарь расписан на полгода вперед. А тут непонятно насколько придется из графика выпасть.
   – Подожди, дай мне подумать. Утро вечера мудренее.
   Я вспомнила, что в моем, российском ещё, списке контактов есть один человек, который, возможно, может помочь.
   Оставшиеся два дня в Стокгольме я уже не гуляла, тем более что голод мой туристический был уже вполне насыщен, а сидела в интернете и пыталась выстроить необходимую цепочку связей, пока Андрей целыми днями пропадал на работе. Вернулись мы к этой теме в последний наш стокгольмский вечер, за вечерним чаем.
   – Смотри, Андрюш, что я предлагаю. Сразу после нашего с тобой разговора я полезла в интернет, на сайты Гринписа и краудфандинга. Ты у меня человек не в теме, я тебе поясню, что это такое. Это сейчас такое развивающееся направление подготовки и реализации проектов, такое, знаешь, коллективное сотрудничество людей, которые добровольно объединяют свои деньги или другие ресурсы, чтобы поддержать те или иные проекты. Если твоим медицинским языком говорить, то это когда реципиенты ищут доноров. Это сейчас, в основном, интернетная история, что и понятно, иначе трудно сделать эти поиски максимально эффективными.
   Андрей хоть и поверил в мои добрые намерения при первом нашем разговоре, но всё же отнесся к ним с недоверием. Он в принципе из породы тех мужиков, которые считают, что максимально, что женщина может сделать хорошо и правильно – это борщ. И сейчас он слушал, в основном, думается мне, из вежливости, заранее считая мои усилия по выходу из ситуации бессмысленной тратой времени.
   – Так вот. Я вижу две возможности решения проблемы со спасением этих ушастых котиков без продажи дома и оставления детей, внуков твоих, без нормальной жизни, к которой они привыкли. Это участие в грантовых программах Гринписа. Их много, они неплохо финансируются, это здравый и эффективный способ заниматься тем, что нравится, не расставаясь с последними штанами. И второе – выложить этот проект на краудфандинговые сайты, для поиска ресурсов через этот дополнительный канал.
   Во взгляде Андрея читался все возрастающий интерес к тому, о чем я говорила. Он отставил кружку в сторону и заинтересованно спросил:
   – Слушай, но это всё же знать и уметь нужно. Краудфандинг этот, написание проектов. Я далек от этой области, но что-то мне подсказывает, что «просто так пришел, рассказал трогательную историю про страдающих котиков – бабла получил – пошел заниматься любимым делом» это не рабочая схема.
   – Да, разумеется, нерабочая, и, думаю, правильно, что не рабочая. Потому как деньги надо давать тем, кто сумеет их правильно потратить на заявленную цель. Это, конечно, вполне себе специальная область знаний. Но она вполне постижима. Девушке с высшим образованием вполне можно научиться писать проекты и защищать их, если, конечно, цель всей этой эпопеи не просадить тупо бабло от продажи дома. Ещё один плюс этого способа решения проблемы с котиками – это и то, что по ходу решения вопроса с проектированием и поиском средств, она еще и соратников себе найдет. Не будут же они вдвоем с Николасом этим заниматься, их двоих на всех котиков Новой Зеландии не хватит.
   – Ир, спасибо, очень здраво! Ты большая молодец, – Андрей на глазах ожил и вдохновился моим предложением. –  Мне кажется, я смогу Зарку в этом убедить. Только вот как начать, как подступиться-то к этой истории лучше, а?
   Я была очень горда собой. Как девочка маленькая, честно слово: похвалили, по голове погладили – прыгает на одной ножке от счастья.
   – Я подумала об этом. Вот контакты моей московской знакомой, она давно и успешно занимается социальным проектированием, я с ней связывалась. Она обещала помочь Заре со вхождением в эту тему, проконсультировать. Пусть Зара с ней свяжется, сошлется на меня. Женя – отличная барышня, очень позитивная и открытая. Всё у них получится.
   Андрей встал со своего кресла, подошел ко мне и опустился у моего кресла на корточки. Посмотрел на меня с улыбкой, потом взял мою руку и поцеловал запястье.
   – Спасибо тебе. Ты не представляешь, какой у меня камень с души. Хоть и не родная мне девчонка Зара, но я к ней всю жизнь как к дочери относился. А после смерти её матери и тем более, чувствую себя в ответственности за неё. Настолько душа не на месте была после разговора с ней. И отдельное спасибо, что так деятельно ты вмешалась. Могла бы просто посочувствовать и заниматься своими делами, она же тебе никто и звать её никак. Мне очень приятно, честно!
   – Ты что, Север, с ума сошел? Я люблю тебя, у тебя проблемы, а я в стороне останусь? Хорошо же ты обо мне думаешь.
   – Ну, ладно, ладно, не заводись. Я о тебе думаю хорошо. И прям сейчас думаю, и как-то прям даже волнуюсь, думаючи, – парировал мою реплику Андрей, обнимая и прижимая меня к себе. – Пошли спать лучше. Завтра рано вставать, я такси уже до Арланды на утро заказал.
        * * *
   Когда-нибудь в будущем кто-нибудь придумает организовать кладбище обманутых надежд. Пусть даже и виртуальное, в интернете. Каждому желающему там будет выделен склепик, возможность принести цветы и посидеть над могилкой похороненной надежды. Это так же важно, как и кладбище для умерших людей. Придется, конечно, огородиться от всяких глупцов, которые будут стараться пронести на этот погост обманутую надежду на выигрыш в «Русское лото» или на то, что ненавистный сосед сломает ногу на обледеневших ступеньках. Ну, или, на крайний случай, выделить для таких мелкотравчатых надежд отдельный квартал. Кстати, потребность людей освободиться ритуалом от горя и тяжести на душе так велика, что вполне можно и монетизировать этот проект. При разумности суммы люди будут расставаться с нею охотно, получая взамен возможность облегчить себе душу и сложить где-то драгоценный пепел нереализованной мечты, имея возможность иногда сходить на могилку и поплакать.
   А готова ли я уже расстаться со своею мечтою о долгой и счастливой жизни с Севером? Тут же очень важно хоронить созревшую и упавшую, на сто процентов сгоревшую, надежду, а не ту, что ещё сидит глубоко в тебе, прорастая корешками в самые дальние уголки твоей души. Или все-таки для спасения жизни и души глупую надежду надо вырезать побыстрее, как опухоль, чтобы она не дала летальных метастаз?
* * *
   В этот раз дорога домой далась мне как-то особенно тяжело, так, что к Трентону я подъехала совершенно без сил. Путь от такси до двери в дом вообще проделала, еле-еле передвигая ноги, уже не то что мечтая, а практически ощущая, как я вхожу в прихожую, снимаю пыльную обувь, переодеваюсь в халат, иду в душ, потом мятный чай – и спать, спать, спать!
   Солнечный свет из-за моей спины как прожектор осветил полумрак в коридоре, лестницу, ведущую на второй этаж. На лестнице стоял Джейсон, в одних белых трусах-брифах с многозначительным желтым пятном по центру гульфика. Сверху, на резинку трусов, свешивалось аккуратное, яичком, брюшко, покрытое черными волосами, лесополосой уходящими вниз, вниз, и так до самых пяток. Вот это да, у него даже колени волосатые! Судя по небритости, пришел он к нам в гости как минимум вчера. Я повернула голову в сторону открытой двери в кухню: на столе стояла початая бутылка дешевого калифорнийского вина и унылый, распавшийся в разные стороны, дешевый букет.
   Мы застыли, глядя друг на друга. Чёрт, как в анекдоте, про «приезжает муж внезапно из командировки». Наверное, нужно было позвонить и предупредить. Но, с другой стороны, мы с Катькой болтали по телефону позавчера, я интересовалась ее самочувствием, и она могла бы спросить когда я приезжаю. Видать, её вообще не волнует мое отношение к этому гамадрилу непромытому. Ну, или это такая попытка дать понять, что мне пора привыкать к новой конфигурации нашей семьи. Черта с два я это приму!
   Скандал, который я потом им устроила, мог бы попасть в какие-нибудь учебники по конфликтологии. Это был образцовый гром, молнии и ураган. Я орала, швыряла предметы, как в разные стороны, так и в Джейсона, оскорбляла, угрожала и низвергала. Катька сначала пыталась что-то сказать в своё оправдание, потом замолчала, залезла с ногами на кровать, подтянула ноги к подбородку и тихо плакала. Мне безумно было жаль дочь. Но я понимала, что спусти я эту ситуацию сейчас – эта козлина окончательно и бесповоротно поселится в нашем доме, и так и будет прыгать из постели своей жены в постель к моей дочери.
   Удивительно, но мой бушующий темперамент не произвел на Джейсона особого впечатления. Видимо, латиноамериканский темперамент покруче моего будет, он и не такое видал. Было видно, что ему неприятно, конечно, он несколько ошарашен, но совершенно не посрамлён и не раздавлен. И бежать с поля боя он точно не собирается. Пока я орала, он присел на край кровати, и гладил мою плачущую дочь по спине, бормоча что-то неразборчивое. Самое удивительное, что Катька отвечала ему, и отвечала на испанском! Вот это номер! Английский она учить не захотела, и Виктор, и мы, со всеми своими уговорами, аргументами и мотивациями, особенно изменить ситуацию не смогли. А тут, ты посмотри, любовь творит чудеса! Она уже что-то бормочет на его языке, хоть и запинаясь, но вполне бойко!
   Поняв, что криками я тут ничего не добьюсь, что сердце колотится так, что ещё минут пять таких напрягов – и можно вызывать 911, я выскочила из дома, прихватив с собой так и не разобранную дорожную сумку, с вещами и подарками. Пробежав пару улиц «на взводе», я решила остановиться и позвонить Андрею, деваться то мне было, в общем, некуда. Он долго не мог взять в толк что со мной случилось, потом плюнул на все попытки разобраться, и сказал приезжать к нему в клинику. Когда я добралась до Манхэттена, Севера в офисе уже на было, но на ресепшене меня ждал конверт с адресом и ключом, а на заднем дворе клиники – водитель со служебной машиной клиники. Помимо адреса и ключа, в конверте была короткая записка: «Поезжай, отдохни. Потом поговорим. С.».
   Ехали мы довольно долго, до Bay Shore, там подождали паром, а потом, по живописной дороге вдоль косы Лонг-Айленда приехали в небольшой поселок, не поражающий роскошью домиков, зато с захватывающими дух видами на океан. Водитель помог мне открыть дверь и занести вещи. Я наконец-то смогла принять душ, попить горячего чая с купленной по дороге и разогретой в микроволновке полуфабрикатной пиццей, и провалиться в крепкий сон.
   Утром я вышла на открытую веранду домика. Для купания было уже слишком поздно, погода стояла по-осеннему прохладная, и народ развлекался как мог: соседи слева жарили мясо на решетке, справа отец учил двух маленьких сыновей-погодков играть в бейсбол, получалось у них плохо, но судя по их заливистому хохоту, то и дело перекрывавшему шум волн, удовольствие всей компании игра доставляла огромное. На пляже, рядом с кромкой прибоя, стояла девушка с мольбертом, в ярком мексиканском пончо и залихватски сдвинутом на одно ухо берете и рисовала что-то с натуры. Маленький посёлок жил своей жизнью, люди отдыхали и наслаждались уикендом, и только мне это красивое место радости не доставляло никакой, душу сжимали тревога и плохие предчувствия.
   Андрей так ко мне и не приехал. Я пыталась до него дозвониться, но телефон его молчал, все время вне доступа, а в клинике мне сказали, что мистера Северина нет и раньше через неделю, когда у него назначены плановые консультации, он в медцентре не появится. Я неплохо отдохнула пару дней, сдерживая обиду и раздражение на него: хорошо, он не смог приехать. Но позвонить-то и узнать, как я добралась, что у меня случилось, можно было? Очень хотелось надеяться, что случилось что-то чрезвычайное и именно оно и отвлекло Севера от звонка. Через пару дней я соскучилась в этом тихом уголке, очумела от полуфабрикатной еды и кока-колы. Хотела позвонить Кате и поговорить, но так и не смогла до нее дозвониться. Это обстоятельство сильно отвлекло меня от потрясающих закатов над океаном, ленивого отдыха и другого релакса. Я решила, что мне пора возвращаться домой.
   В этот раз дом встретил меня тишиной и пустотой. Я прошлась по дому – судя по всему, Катя и Джейсон покинули дом следом за мной, собравшись довольно поспешно. В посудомоечную машину была загружена посуда, машина справилась со своей задачей, отключилась для экономии электроэнергии, но посуду из неё никто так и не вынул. На сушке в бейсменте валялось неразобранным чистое и сухое белье. И, наконец, на Катькином столе, перед компьютером, лежала записка.
   «Мама, так больше продолжаться не может. Я уехала, прошу меня не искать. Возможно, потом сама выйду на связь. Не волнуйся, у меня всё хорошо, и вообще, и со здоровьем. Не обижайся. Просто, если останусь, то можем серьёзно поссориться, а я этого не хочу. Целую, Катрусь».
   Ничего себе! Как он смог её уговорить сбежать? И куда он её дел? Не приведёт же он ее домой, к жене и двум детям? Что же делать, куда бежать, где искать дочь?
   Так ничего и не придумав, я решила все-таки позвонить и посоветоваться с Андреем, мне очень нужен был трезвый взгляд на вещи и надежное мужское плечо. Мы договорились встретиться рядом с клиникой, в небольшом космополитичном кафе, где французская кондитерка соседствовала с итальянской пастой и японскими роллами.
   – Ты меня прости, но у меня только полчаса сегодня свободны, так что давай сразу к делу, – поцеловав меня приветственно в щёку, перешел сразу к делу Андрей. – Что случилось?
  Я замялась, не понимая с чего начать. Еще этот его деловой, суховатый тон… Решила зайти издалека.
   – Я тебе тут ключ от домика вернуть хочу. Спасибо, я там отлично отдохнула. Прекрасное место, если ищешь покоя и уединения.
   – Не нужно, оставь себе. Мало ли, еще вот так накроет, захочется ото всех сбежать, так хоть будешь знать куда. Я как-то неразумно его снял, проплатил надолго сразу, скидка была хорошая при таком варианте съёма. А особенно и не пользуюсь. Так что еще пару месяцев он мой.
   Посмотрел на меня, усмехнулся своей резкой, острой как его скальпель улыбкой:
  – Ты из-за ключа меня, что ли, сюда вытащила?
   Ну, надо как-то начинать, благословясь. Я рассказала ему историю с латиноамериканской любовью Кати, захлебываясь от волнения, даже пустив слезу примерно на пятой минуте рассказа, так меня эта история извела.
   Андрей дослушал меня, постучал ложкой о блюдце, на котором стояла кофейная чашка, стряхивая капли, потом положил ее на салфетку и заговорил:
   – Милая моя, по-моему, ты либо слегка сбрендила, либо у тебя проблемы с уважением чужих границ. У тебя весьма взрослая дочь, дееспособная, умственно полноценная. Давай ты признаешь за ней право жить и спать с теми мужчинами, которые нравятся ей, а не тебе. Тебе не нравится, что Джейсон этот женат? Ну, так на себя посмотри: ты, замужняя женщина, состоишь в романтических, и вовсе не платонических отношениях, при живом, кстати, муже. Твоей мамы уже, к сожалению, нет на свете, но как бы ты отнеслась к тому, если бы она вдруг полезла в твою жизнь с нравоучениями? Я вижу, что ты расстроена, мне тебя жаль, но, по-моему, это придуманные, высосанные тобою из пальца, проблемы.
   О, эти невероятные ощущения, когда ты приходишь за помощью и сочувствием, а тебе выворачивают на голову ведро холодной воды! Тоже ведь, некоторым образом, помощь – освежает, отрезвляет.
   – Андрей, вспомни, пожалуйста, что разговор у нас не о соседке, не о случайной знакомой, а о моей дочери. Отсюда и мое волнение, и нарушение границ. Я боюсь, что она попадет в беду. Что, учитывая ее очень слабую социализацию, чревато большими неприятностями, если не бедой.
   – У тебя есть сведения, что он преступник? Наркотики, оружие, связи с якудзой? Или что там актуальнее для него, колумбийским наркокартелем?
   Мне с ним очень тяжело спорить. Когда он включает свой едкий сарказм, меня это как-то совсем деморализует. С чужими людьми отбиться могу, проблемы не составляет. А с ним – просто цепенею.
   – Да нет, вроде, ничего такого я не замечала, да и Катя не рассказывала. Да и будь он на связи с колумбийским наркокартелем, наверное, жил бы слегка побогаче, не на пособие жены и зарплату матери.
  – Тогда что? Ради чего ты меня сюда вытащила, поломав мне расписание? Ну, закрутила твоя дочь с латиносом, оно и понятно, они жгучие ребята, сильные в постели. Видать, зять твой бывший по этой части был не силен. Натрахается и вернется. Было бы из-за чего панику поднимать. Всё, птичка моя, мне пора! И успокаивайся давай. Хочешь, я покажу тебя прекрасному психотерапевту? Немного медикаментозной терапии, немного профессионального участия – и тебя попустят эти глупости.
   У меня кровь прилила к щекам:
   – Я вообще рассчитывала на твое участие. Участие и помощь. Я с ума так сойду. Мне нужно найти дочь!
   – Слушай, ну как ты себе это мое участие представляешь, а? Будем ходить с тобой, как Шерлок с Ватсоном, среди латиносов, искать эту парочку любовников? Прости, мне пора. Я кину тебе денег на карту, координаты частных детективов, думаю, ты нагуглишь сама.  И давай уже, выкидывай эти глупости из головы. На следующей неделе у меня намечается поездка на Гавайи, я тебя наберу, можем чудесно провести время. Надеюсь, к этому времени эта дурацкая история уже рассосется. Бай!
   Поцеловав меня куда-то в макушку, он кинул наличные на стол, не только на сумму съеденного и выпитого, но и с приличными чаевыми, и исчез за дверьми. Мне кажется, я скоро буду чувствовать легкий запах серы после таких его исчезновений…
   Какой неприятный осадок от разговора. Я рассчитывала на помощь, поддержку, а получила… Как часто я видела и вижу это у состоятельных людей, попытку участие, сочувствие, сострадание заменить деньгами. Типа, совсем же не откажешь близкому человеку в трудной ситуации. Ну, на вот тебе, получи и отстань!
   Неужели я вправду такая дура, и ситуация не стоит выеденного яйца? Но Катя беременна, не очень здорова. Видно, что уход Виктора сильно подкосил ее и Джейсон – это, наверное, такая попытка заткнуть хоть кем-то образовавшуюся пустоту в личной жизни. Да и я с устроенным мною диким скандалом была, конечно, не права. Я хочу найти ее, найти и извиниться, попросить вернуться домой, пообещав, что больше так нападать и шуметь не буду. Будем искать компромиссы, стараться договориться как-то. Что же, и вправду ради этого надо частного детектива нанимать?
*  * *
   – Сереж, привет! Тебе удобно говорить, не отвлекаю?
   – Привет. Нет, все нормально, говори.
   – Тут, понимаешь, такая ситуация… Катя пропала.
   – Она не пропала. Она уехала, так как не хочет больше жить с тобой.
   – А, то есть, ты в курсе этой истории? Ты общался с ней, правильно я понимаю?
   – Да, мы разговариваем время от времени по телефону.
   – Где она? Что с ней?
   – С ней все нормально. Она работает, живет в мотеле, где Джейсон ей снял комнату.
   – Работает? Кем работает?
   – Официанткой в придорожном кафе неподалеку от мотеля.
   – Чтооо? И ты так спокойно об этом говоришь?
   – Ир, я не могу сказать, что я счастлив был это услышать. Но Катя – взрослая девочка. Имеет право выбирать где ей жить и кем работать.
   – Дай мне, пожалуйста, адрес, где я могу ее найти.
   – Не могу.
   – Почему?
   – Катя попросила этого не делать. Сказала, что когда сможет, когда созреет, так сказать, то сама тебя наберет.
   – Сереж, ты издеваешься, что ли?! Ты правда считаешь, что нашей с тобой дочери место в придорожном мотеле? Она беременна. У нас с тобою будет внук или внучка. Ей нужны уход, забота, питание, медицинское обслуживание, в конце концов.
   – Вопроса про издевку не понял. Ты все верно перечислила, весь перечень того, в чем Катя нуждается. Одно только «но» ты не учла: она взрослая. И осчастливить ее насильно мы не сможем.
   – Ты разговаривал с ней на эту тему? Ты пробовал ее переубедить?
   – Переубедить в чем именно? Не рожать ребенка? Не спать с Джейсоном? Не жить отдельно от тебя?
   – По-моему, тебе всё равно и просто не хочется лишний раз напрягаться. Я могу это понять: у тебя новая личная жизнь, и остатки старой, если напоминают о себе сейчас, очень раздражают и мешают. Иначе я твоё равнодушие, твой насмешливый тон в такой ситуации ничем другим объяснить не могу.
   – Ир, тебе обязательно каждый раз, общаясь со мной, пытаться спровоцировать ссору, если я не соглашаюсь с тобой во всём и немедленно? Давай еще раз. Катя жива, относительно здорова, находится в безопасности, у нее есть крыша над головой и работа. Да, мне не нравится ни ее работа, ни место жительства, ни мужчина, который сейчас рядом с ней, как, впрочем, и вообще вся эта ситуация.  Но она взрослая женщина. И пока она не придет сама к выводу, что что-то не так, что жизнь свою ей надо менять, мы с тобой бессильны это изменить.
   Я тебе более того скажу, Анна, она работала психологом в России, говорит, что если мы сейчас будем давить на Катю и скандалить, то мы лишим ее возможности обратиться к нам за помощью впоследствии. Ну, как бы дверь этими конфликтами закроем заранее.
   – О, да! Именно она, твоя Анна, видимо, тебе и подсказывает, что надо не участвовать в делах твоей предыдущей семьи! Я могу ее понять, тонко придумано, сразу видно профессионала!
   – Ир, не превращайся из женщины в скандальную тётку! Тебе потом самой будет стыдно и противно этот вспоминать. Я понимаю, у тебя сейчас тяжёлый, трудный этап в жизни. Но если ты сейчас сама себя не остановишь, и будешь дальше переть паровозом, ты с Катькой окончательно рассоришься. К тому же, насколько я знаю, у тебя тоже есть своя новая личная жизнь. Что, твой новый мужчина тоже не спешит кинуться решать твои проблемы?
   Логично, что мне вернули мои доводы. Не рассказывать же ему, что Андрей, после нашего с ним разговора, перевел мне на карту пять тысяч долларов и ни разу не позвонил, видимо, посчитав на этом свою поддержку исчерпанной.
   – Ну, поучи меня еще как жить правильно! Я уже поняла, тебя не трогают, дают жить своей жизнью, и тебя все устраивает. Ты и мне предлагаешь то же самое, плюнуть на дочь и ее жизнь? Всё, давай, пока. Извини, что потревожила!
   И я бросила трубку.
        * * *
    И снова Манхеттен, и снова кафе. Правда, теперь какое-то странное, но, кажется, очень подходящее Виктору и тому, как я его себе вижу. Много сортов горячих напитков, различных чаев, включая экзотические, типа всяких ройбушей с ханибашами, с добавками от ферментированного иван-чая и имбиря до   загадочных османтуса и сушеных розовых бутонов. Выбор кофе куда меньше, и судя по вкусу того, что мне принесли, снова традиционное непонимание американцами сути и смысла этого напитка.
   Еды в меню практически нет, короткий перечень скучных хлебцев и галет, помещенных сюда не из желания «сделать гостю вкусно», как это принято в европейской кондитерской традиции, а просто чтобы было. Интерьер под стать меню: лофт, бедный декором настолько, насколько это вообще возможно. Заведение, в целом, производит впечатление складского ангара, из которого вывезли все полки для хранения товара, занесли несколько столов, барную стойку и этим ограничились.  Наверное, все это остромодно, но насколько же неуютно. Впрочем, было бы странно, если бы Виктор выбрал что-то другое.
   – Какое странное заведение! – начала светскую беседу я. – Сплошные чаи для оздоровления и борьбы с лишним весом. Не то кафе, не то клиника похудания.
   – По словам Джона Стейнбека, американского писателя, треть американцев хочет похудеть, треть – прибавить в весе, а треть ещё не взвешивалась. Здесь, в Штатах, если вы ещё не заметили, вопрос веса – практически национальная идея, – ответил на мою реплику Виктор.
   Помолчал, затем продолжил:
   – Ирина Владимировна, что-то мне подсказывает, что эта встреча неприятна мне так же, как и вам. Поэтому предлагаю опустить светскую преамбулу с вопросами про «как дела» и «как здоровье» и перейти сразу к тому вопросу, который заставил вас ко мне обратиться. Я так понимаю, случилось что-то чрезвычайное, иначе бы вы мне не позвонили.
   Умный он все-таки мужик. Сразу все расставляет по своим местам. И заодно на будущее страхуется, словами о «чрезвычайном», чтобы потом десять раз подумала, прежде чем его номер набрать.
   – Да, Вить, чрезвычайное. Пропала Катя. Мне очень нужна твоя помощь в ее поиске.
   – Пропала? Как это – пропала? Можно подробнее? – изумленно вздёрнул на меня брови мой бывший зять.
   Следующие пятнадцать минут, рассказывая обстоятельства дела, я старалась протиснуться между Сциллой и Харибдой: рассказать о случившемся достаточно подробно (иначе как он мне сможет помочь), но так, чтобы Виктор не отказал мне в помощи,  не вызвать подробностями у него слишком сильных ревности или отвращения (иначе ведь шарахнется и откажется помогать).
   Виктор хорошо умел владеть собой: на протяжении всего рассказа смотрел, не поднимая на меня глаз, в столешницу, ничем своих эмоций не выдавал, не перебивал, в самые кульминационные моменты лишь постукивал негромко чайной ложечкой по столешнице.
   Наконец, я закончила рассказ. Виктор помолчал, посмотрел на меня вопросительно, усмехнулся и спросил:
   – Мда, история леденящая кровь. И всё-таки я не понимаю, от меня-то вы чего хотите?
   – Помочь мне в поисках Кати.
   Правая бровь снова пошла вверх:
   – Я должен вам помочь в поисках своей бывшей жены, сбежавшей от вас с латиноамериканским любовником?
   – Вить, не закусывайся. Не та история, чтобы остроумничать. Катя может быть в опасности. Она наивна и ребячлива, ты же знаешь, а это взрослый женатый мужик. Она не слишком здорова сейчас. Нельзя просто так взять и плюнуть, бросить её на произвол судьбы.
   – А почему вы обращаетесь ко мне? Что говорит ваш муж, Сергей Александрович? Он не хочет вам помочь?
   Видимо, придётся и про это ему рассказать, другого выхода я не вижу. Видит бог, так неприятно трясти своим грязным бельём перед чужими людьми!
   – Вить, мы расстались. У Сергея теперь другая семья. Как ты понимаешь, ему сейчас не до Кати с ее запутанной личной жизнью. В таких обстоятельствах я не могу рассчитывать на его помощь.
   Снова пауза. У меня сердце колотится в ушах. Виктор – мой последний ресурс, больше мне просить о помощи некого. Не обращаться же, в самом деле, за помощью к частному детективу.
   Мой бывший зять отложил ложку в сторону, видимо, все-таки пришел к какому-то решению.
   – Давайте так. Я считаю всю ситуацию неправильной, какой-то даже комичной, и мне неприятно, что я оказался в самом центре этого сюжета из плохой мелодрамы. Но Катя – хороший человек, и действительно с проблемами во взаимоотношениях с социумом. Я не прощу себе, если откажусь от помощи вам в её поисках, а с ней действительно случится что-то нехорошее. Я помогу вам. Но давайте договоримся сразу, на берегу: после этого вы всё-таки примете тот факт, что с некоторых пор я – чужой для вас, вашей семьи человек, и, если у вас опять случится какая-то внутрисемейная коллизия, вы будете обращаться за помощью к кому-то другому. Окей?
   Господи, да я сейчас душу дьяволу продам, а не то что соглашусь с его требованиями, неужели он этого не понимает?  Надо только поспокойнее себя вести, не показывать своей паники и своей готовности на любые условия. Я издергана всем происходящим до такой степени, что из последних сил сдерживаю себя от подступающей истерики.
   – Да, Вить, я поняла. И спасибо, что не отказал. Что от меня еще требуется? Деньги, какая-то помощь?
   – Нет, спасибо, не надо. Кроме того, я не могу вам пока ничего обещать. Ну, если только то, что я попробую помочь вам с поисками, на оговоренных сейчас условиях. Вы что-то будете еще? Тогда до свидания. Я оплачу наш ланч, не волнуйтесь. До свидания!
   * * *
   «Мамуль, привет! Я не любитель писем, но знаю, что ты волнуешься. Поэтому сделал над собой усилие и решил-таки тебе написать)) Извини, что не звоню и не даю тебе пока свой номер телефона. Мне нужно немного времени, чтобы собраться с мыслями, всё обдумать и принять важные для меня решения. Вы с отцом для меня слишком большой авторитет, пока я не решил для себя всё окончательно, не хочу обсуждать свои мысли и решения с вами. Прости и попытайся меня понять! Хочу, наконец, всё сам и по-взрослому.
   Я в Новосибирске. С Кристиной мы уже встречались. К сожалению, разговор прошел не так, как мне бы того хотелось. Мы проговорили с ней, в общей сложности, часа четыре, я постараюсь тебе пересказать самые важные вещи, которые и стали, как я понимаю, причиной нашего взаимного непонимания.
   Про деньги. Кристина подтвердила мне в разговоре, что они с матерью решили их взять, не обсуждая этого вопроса с нами. Крис настаивает, что это её и только её идея, мать тут не при чем и только выполнила её указания. Тут не могу ничего точно сказать, возможно, она просто выгораживает Тамару, свою мать и нашего бывшего главбуха. Ее версия прежняя, та, что она писала тогда Кате: семья фактически распалась, она имеет право на часть денег, вырученных за имущество, плюс – за свои работы здесь по присмотру за его ликвидацией. Доводы эти, конечно, критике не подлежат, глупость, да и только. Да и, думаю, на самом деле, это не её настоящая точка зрения, а оправдание ситуации. Знаешь, как у детей: увидел лежащие на полке деньги, не смог удержаться, чтобы не взять и не потратить на петарды или куклы. И кто знает, кто больше виноват в этой ситуации: ребенок, стащивший эти деньги, или взрослый, оставивший их без присмотра и соблазнивший, спровоцировавший ребенка на некрасивый поступок. Ведь Кристина, по сути, тот же ребенок, хоть по паспорту и взрослый уже. Да, разумеется, она совершила грех, проступок, но часть вины за него лежит на нас, такую ситуацию допустивших.
   Про нашу с ней жизнь. Она обижена на меня, я бросил её и уехал, оставил одну, зная, что она не из тех женщин, что способны выжить в одиночку. Не презирай меня, мама, пожалуйста. Я по-прежнему люблю её и не мыслю без неё своей жизни. Так жалею, что не женился на ней официально (чем, как она говорит, очень сильно её обидел!), не дал ей понять, что она для меня – не просто девушка на время, а самая настоящая моя половинка. Пока у нас с ней всё не очень хорошо, и не знаю, будет ли когда-нибудь у нас это «хорошо», но я не теряю надежды и стараюсь завоевать её вновь.
   Ну, наверное, вот и все новости. Квартиру снял очень удачно, Сланцевы уехали в Москву, Костику предложили место в головном офисе его компании, квартиру свою здешнюю они решили пока не продавать. Сдавать чужим тоже были не готовы, очень много вещей в квартире остается, не хотят пускать чужих. Так что мы нашли взаимовыгодный способ сотрудничества: я присматриваю за квартирой и её состоянием, живу в ней и оплачиваю коммуналку, они спокойны за то, что всё в порядке с их жильем, и всем хорошо))
   С работой вопрос тоже решился, благодаря тому же Костику. Он перед отъездом порекомендовал меня своему боссу, им как раз нужен был маркетолог. Плюс у меня же теперь еще и английский! Это мои акции как работника на рынке труда сильно подняло.
   Так что все как-то решается и устраивается. Видите, вы зря волновались за меня. Я вполне способен существовать самостоятельно))
   Пиши мне, как у вас дела. Отцу напишу отдельно. Катьке мой привет. Расскажи мне, что у неё и как, как она себя чувствует, она сама что-то не слишком часто в сети. Может, уже известно кто у меня родится, племянник или племянница? Жду этого события с нетерпением.
Твой сын Руслан»
* * *
   Прошла пара недель. Я провела их будто в тяжелой болезни: мало ела, много спала, во время бодрствования смотрела телевизор или, вынеся на крыльцо кресло-качалку, сидела в ней, благо очень тёплый октябрь этого года позволял такие посиделки, смотрела на улицу, на проезжавшие машины. Вот прошла миссис Корнуэлл, махнув мне рукой и прокричав приветственное «Morning!» (доброе утро). Еще через час проехал жёлтый школьный автобус, с черной надписью Trenton Public School на боку и шариком логотипа. Велосипедисты в яркий шлемах, пара джоггеров и парень дог-ситтер, два раза в день выгуливающий хозяйских собак, вот и все развлечения. Внутренний голос подсказывал мне, что мое залипание в неподвижности, апатии – это неправильно и ни к чему хорошему не приведет. Но я успокаивала себя тем, что оцепенение мое временное, я просто жду звонка от Виктора, сильно волнуюсь за Катю и ни на что созидательное сейчас не способна.
   Иногда я просматривала мессенджеры на планшете, проверяла голосовые сообщения на телефоне. Мне было грустно и обидно, что Андрей не звонит, не интересуется тем, как у меня дела, хотя и знает, что у меня в семье проблемы. Я оправдывала это молчание тем, что он жёсткий и сильно занятый человек, вероятнее всего, его сейчас вообще нет в Нью Йорке, мечется где-нибудь по миру, поправляя кривые носы и делая круговые подтяжки своим состоятельным клиентам.
   Но иногда меня захлестывала такая обида на него, что нечем было дышать, внутреннее напряжение выдавливало из глаз непрошенные слезы: ну, как же так? Ведь когда проблемы были у него, я не отодвигалась от них демагогическими рассуждениями и деньгами, а кидалась на помощь и делала все, что было в моих силах. Неужели он не волнуется за меня? Не находит времени даже черкнуть мне пару слов, с простым вопросом «как дела?». Я, разумеется, не буду окунать его в детали своих обстоятельств, хватит, попробовала уже, больше не хочу. Но тогда я хотя бы пойму, что ему не все равно и он помнит обо мне, в его душе есть для меня немного места.
   Время от времени мне писала только Элка, моя российская подруга. Всё время нашей жизни здесь, в Америке, наша связь не прерывалась, хотя и была очень пунктирной. Я была занята устройством своей личной жизни, была занята и она: через пару месяцев после нашего отъезда у неё родилась внучка, и Элка полностью погрузилась в жизнь дочери, осваиваясь в новой для себя роли бабушки.
   К истории о моём внезапном романе с Севером она отнеслась с юмором и без особых охов и ахов, считая это временным помрачением и «бенефисом оригиналки перед климаксом». Сергея считала дураком и торопыгой – «ему следовало немного подождать и потерпеть, ты бы вернулась к нему с верой в семью и с прививкой от легкомыслия». Про Катю и события в её жизни я ей не писала пока, очень тяжело моему самолюбию давались сравнения её обычной, уравновешенной дочери, с образованием, работой и хорошим заботливым мужем, и фортелей моей старшенькой. Я не представляла себе, смогу ли я заставить себя сесть и написать ей про Джейсона, початую бутылку вина на утренней кухне и белые плавки с желтым пятном от мочи посередине.
   Про Руслана я написала ей уже после его отъезда. Новосибирск хотя и большой город, но в таких историях он становится мал как заброшенная деревня на пару десятков дворов: либо столкнутся где-то, либо общие знакомые передадут, что он вернулся. Мне хотелось упредить эту ситуацию, дать свои объяснения происходящему. Элка отреагировала на удивление одобрительно, сказав, что даже не ожидала от моего сына такого уровня мужественности и благородства, написала: «такие мужики нынче, способные быть однолюбами,  товар штучный, гордись». Поди угадай, что у неё на уме на самом деле.
   Вот и сейчас я сидела и рассматривала фотографии её внучки, присланные мне в мессенджер на FB. Чудесный щекастый пупс, большие глаза в обрамлении Элкиных фирменных ресниц, которые всю жизнь были покруче накладных, кружевной чепчик и соска с изображением Минни Маус. Прелесть какая! Пора уже и мне, наверное, подумать о приданом для Катиного ребенка. Вряд ли Джейсон этим вопросом озаботится. На душе было гадко, я принялась растравливать себя воображаемыми картинками того, как Джейсон передает Кате ношеные вещи от своих дочерей и таскает у жены деньги на молочные смеси для моего внука или внучки: вот почему-то верю, что такое вполне может быть, что там за заработки у официантки.
   Блин, сколько же можно, что же Виктор не звонит! Неужели пообещал и ничего не стал делать? Или Катя с Джейсоном шифруются так хорошо, что он не смог их найти?
   Мессенджер еще раз призывно пропиликал. Я открыла сообщение – снова Элка. Наверное, очередные фотки внучки. Ох уж эти начинающие бабушки! Дай им волю – будут снимать каждое движение ребенка, каждый его испачканный памперс и лезущий первый зуб.
   – Ир, скажи мне, ты ни разу не пожалела, что уехала?
   – С чего вдруг такой вопрос?
   – Не знаю. Не обижайся. Мне почему-то кажется, что тебе там плохо. И только гордость мешает признаться в этом. Я ж тебя знаю.
   – Да нет, все норм. Трудно, но это было предсказуемо.
   – Что Сергей?
   – Мы не общаемся.
   – Ну и зря. У вас же дети.
   – Мы пообщались недавно, как раз по поводу детей. Как мёду напилася. С меня хватит.
   – Что такое?
   Меня как прорвало. Захлебываясь слезами, не попадая пальцами в клавиши, забывая про знаки препинания, я рассказала Элке всю эпопею про Катю, её беременность и нечаянную любовь к женатому латиноамериканскому мужчине.
   Элка молчала минут пять. Видимо, переваривала. Потом отписалась:
   – Ир, дай мне подумать. Я понимаю, что тебе нужна моя реакция и поддержка. Поддержка у тебя моя по-любому есть, ты моя подруга, была, есть и будешь, вне зависимости от страны проживания. А вот по уму, по делу, что-то сказать не могу пока. Мне надо всё как-то осмыслить и в себе уместить. Одно пока могу сказать точно: правильно делаешь, что Катьку ищешь. И дай бог тебе её найти поскорее!
   А утром позвонил Виктор и назначил мне встречу все в том же заведении с бетонными стенами.
* * *
   В этот раз я в кафе попала первая, раньше Виктора. Боялась опоздать, немного не рассчитала и приехала примерно на полчаса раньше оговоренного срока. С момента нашей последней встречи кафе там немногое изменилось, появилась лишь одна новая деталь – попугай. Его присутствие в антураже заброшенного цеха по переработке вторсырья в Малых Верхних Херах было неожиданным и прямо от входа цепляло взгляд. Есть такой в маркетинге термин – eyes stopper, то, на чем останавливается, за что цепляется взгляд. Так вот, попугай оказался прекрасным eyes stopper’ом в данном интерьере: серые бетонные стены, черная металлическая арматура и бесполое, диетическое прозрачное стекло светильников – и яркая, живая птица. Внутри птичьей клетки был размещен нехитрый набор развлечений: зеркальце с подставкой, какой-то канатик с узелками, деревянная палочка, обклееная семечками, розовая поилка. Птица, судя по всему, чувствовала себя в этом образчике радикального урбанизма несколько встревоженно, все время скакала туда-сюда, то и дело вспискивая, всплескивая крыльями, иногда замирала, рассматривая особенно экзотичных посетителей, наклоняя голову то вправо, то влево. А рассматривать там было что.
   Типичные представители офисного планктона – строгий костюм, галстук, консервативная прическа, папка или портфель, ботинки такой чистоты, будто их владелец перемещается по Манхеттену не пешком, а на ковре-самолете, – соседствовали тут с различными образчиками всякой «альтернативы». Рядом со мной сидел человек с «тоннелями» везде, где только можно: продырявлены были губы, нос, уши (одно из них – в двух местах). На ногах его были надеты драные джинсы, а сверху зататуированного до полной черноты тела накинуто что-то вроде пончо из рыбацкой сети. Его спутница, девушка с синими дредами и тату на лбу с надписью в две строчки «Trouble Shooter’s detected» (герой-устранитель проблем/решала найден), пила что-то грязновато-синее из высокого стакана с трубочкой. Хорошо бы Виктор побыстрее пришёл, у меня здесь аж какая-то пульсация неприятная в висках начинается.
   – Я её нашел, Ирина Владимировна. С ней все хорошо. Она взяла с меня слово, что я не скажу вам где она. Не готова пока Катя с вами общаться. Просила передать, что всё в порядке и вам не о чем волноваться. Живет она одна, Джейсон этот приезжает время от времени, возит её к врачам, если необходимо, привозит ей то, что она ему заказывает. Место довольно глухое, просто заправка, небольшой мотель и кафе около interstate highway, мм, как это по-русски? Наверное, межштатная автомагистраль, вот. Держит весь этот комплекс какой-то дальний родственник Джейсона. Катю там не обижают, комната неплохая, все необходимое есть. Если плохо себя чувствует – работать не заставляют, дают отлежаться. Выглядит она вполне нормально, у неё хорошее настроение. Возвращаться к вам она отказалась пока категорически.
   От одиночества и заброшенности она там точно не страдает, могу сказать. У латиносов очень тесные внутриклановые связи, они там живут как одна большая семья, коммуна, тем более что все друг другу какой-то родней приходятся, ближе или дальше, – он криво усмехнулся.  – Уж не знаю почему, но Кате это очень нравится. Она вполне гармонично к ним вписалась, её там любят, ценят и не обижают.
   Одна семья. Мама дорогая. Чем же ей старая-то, родная, семья не сгодилась?
   – И что, она прямо так категорически отказалась общаться со мной?
   Виктор вынул из кармана листок с несколькими небрежно написанными цифрами. Я сразу, даже глядя на листок вверх ногами, узнала Катькин почерк.
   – Максимум, чего мне удалось добиться, это её телефон. Вернее, не совсем её, свой она так и не разрешила вам давать пока. Это телефон Роситы, её подруги, она живет в соседней комнате. Катя договорилась с ней, что, если вы позвоните, та позовёт её к телефону, – Виктор подвинул листок с телефоном поближе ко мне.  – Слушайте, чем вы её так достали то, если не секрет?  Она же просто ничего и слышать о возвращении не хочет. Что вы ей сделали, чем обидели, что она так шарахается, стоит мне завести разговор на эту тему?
   Я невольно покраснела.
   – Вить, ну, ты меня вроде хорошо знаешь. Что я ей могла сделать то? Била я её, что ли, по-твоему? Просто повздорили из-за её любовника. Я его категорически не приемлю. Если бы ты его увидел – понял бы, что я имею в виду.
   – Вот только этого мне и не хватало. Уж от этого, пожалуйста, увольте. Вполне достаточно, что я принял в этой идиотской ситуации участие, глубже влезать – ну уж нет! Это ваш будущий зять, отец вашей внучки или внука, мне, слава богу, он никто, ну, помимо того, что спит с моей бывшей женой. Так что видеться с ним мне вовсе не обязательно.
   – Неужели тебе настолько всё равно, что происходит с Катей?
   – А вот сейчас это была манипуляция, Ирина Владимировна, в чистом виде, – голос Виктора зазвучал металлом. – Мне не всё равно. Именно поэтому я не отказал вам прошлый раз, взялся за поиски Кати. Но моё вмешательство в ситуацию должно закончиться там, где начинается ее новая личная жизнь. Да, эта новая жизнь не нравится ни вам, ни мне. Это, на мой взгляд, бесперспективные отношения, союз двух маргиналов. Но это её выбор. И его нужно уважать, как это ни трудно для вас. Мне – легче. Я эту пуповину уже перерезал, а вы, как я вижу, ещё нет. А придется. Неминуемо придется. Если вы не сделаете этого, то повредите этим Кате и вашим с нею отношениям. Вернее, их просто не будет. Она не вернется.
   – Это она тебе так сказала? – заволновалась от последних слов я.
   – Нет, это я вам так говорю. Она слабый человек, она не может противостоять вашему давлению. Этим побегом она отстаивает право на свой выбор, на возможность принимать решения, в том числе, и ошибочные. А вы своим давлением её пугаете. Сможете её успокоить, заставить вам поверить и довериться – ваши отношения восстановятся. Нет – так и будете переписываться и перезваниваться через таких вот Росит.
   Сказав последние слова, он встал, попрощался и ушел из кафе.
   Вот и всё. Пуповина ей, значит, мешает. Сын сбежал, муж сбежал, дочь была последняя, но тоже сбежала. Что же я за чудовище-то такое, от которого все бегут?
   Позвонить Катьке прямо сейчас? Нет, я слишком взволнованна. Вон как сердце колотится! Подожду. Надо позвонить Андрею. Я соскучилась, мне так плохо, так хочется его поддержки. Да пусть хоть просто присутствия рядом. А потом и дочь наберу, поговорим. Глядишь, ещё все наладится у нас, устроится как-то.
   Дозвониться до Андрея я смогла только через несколько дней, до этого со мной общался только автооответчик, предлагавший мне оставить для владельца телефона голосовое сообщение. Наконец Север снял трубку, но разговор получился коротким: он готовился к операции, поэтому мы договорились о встрече на следующий день в небольшом отеле Rodeway Inn в Бронксе.
   Когда я пришла, Андрей был уже на месте, ждал меня в номере. Стол был накрыт, я увидела и пару бутылок вина, красного дня него, и Martini Extra Dry, с обязательным свежевыжатым грейпфрутовым соком, для меня, и, как всегда, богатый выбор закусок. Пока я располагалась в номере, прихватывая со стола куски еды, Андрей разговаривал по телефону. Затем, не убирая трубки от уха, свободной от телефона рукой, он начал меня раздевать.
    Удивительно, ведь мы спим с ним достаточно давно. Откуда же моя свежесть реакций на него? Этот электрический разряд по всему телу, мгновенно вспотевшие ладони, театральными кулисами падающий на глаза горячечный туман.
   Телефон он отбросил в самый последний момент, когда без второй руки ему уже было никак не обойтись.  Прижал меня своим телом к декоративным подушкам на кровати, впечатывая свое тело в моё резкими движениями. Как всегда, долгий секс после быстрой прелюдии. Наконец, уперевшись влажным лбом мне куда-то под ключицу, хрипло простонал на финале. Затем поцеловал меня благодарно и утомлённо, накинул гостиничный халат и пошел в душ. Оттуда раздался телефонный звонок – ну, всё, это теперь надолго.
   Спасибо тебе, Боже, что послал мне его. Мою настоящую любовь. Моего настоящего мужчину – настоящего моего и настоящего мужчину, два в одном. Да, мне с ним не просто иногда, но ведь с талантливыми людьми часто непросто. Зато он любит меня, я люблю его, и это значит, что мы всё преодолеем. Мне надо бороться со своей подозрительностью, обидчивостью, когда за каждым неловким словом и жестом мне видится что-то плохое, унизительное для меня. Мне надо договориться со своим внутренним голосом, который то и дело принимается вопить «уйди от него! он тебя не любит, он тебя погубит!». Получается так, что я принесла в жертву этому роману свои отношения с детьми: когда нужно было разруливать вдруг свалившиеся на меня проблемы, я занималась Севером и нашими с ним отношениями. Но я уверена, что это правильный выбор, ведь я имею право на свое женское счастье. А с Катькой и Русланом я еще помирюсь, они у меня умные, добрые, хорошие. Просто не получилось у меня хорошо по всем направлениям одновременно. Лишь бы был шанс наверстать!
   В ожидании возможности пойти в душ, я приподнялась, посидела на кровати. Веселая, жизнерадостная какая-то энергия, как и каждый раз после секса с Севером, пёрла из меня волнами, заставляя меня двигаться по номеру. Из ноута Андрея, раскрытого на столе, неслась какая-то тихая музыка. Я прислушалась – Армстронг, Let my people go. Очень люблю эту композицию, хоть стотыщпятьсот раз могу слушать! Я решила сделать музыку погромче и подошла к компьютеру.
   На экране был открыт сайт Tatler’а. Я присела около компа, в удивлении: с какой такой поры Андрей стал интересоваться светской жизнью? Глаза мои выхватили сначала его фото (рука обнимает за талию высокую, красивую, с длинным гибким телом, шатенку в серебристом платье), а потом и подпись под ним «Mr Severin, a famous plastic surgeon, with his fiancee» (мистер Северин, известный пластический хирург, со своей невестой). Fiancee? Ух ты. Я что-то пропустила. Электрический разряд, вспотевшие ладони и туман повторились – теперь уже по несколько другому поводу. Что это? Как это??
   Андрей, продолжая говорить по телефону, вышел из ванной комнаты. Я посмотрела на него из-за монитора. Не прекращая разговора, он взглянул на компьютер, на меня – и, кажется, все сразу понял. Скулы его пожестчали, рука крепче сжала телефонный аппарат. Он сел в кресло, довольно быстро закончил телефонную беседу (наверное, быстро, не знаю, мои секунды падали мне на голову так долго, что я успела, кажется, немного оглохнуть) и повернулся ко мне.
   Что-то же нужно что-то говорить в такие моменты. Видимо. Я точно не знаю. В прошлом бог уберегал меня от такого опыта. Мне срочно нужно в душ. Каждое место, к которому он прикасался, горит огнем. Fiancee? His fiancee? Может, это какая-то ошибка? Что же он молчит так долго? Не улыбается, не говорит мне, что все это чушь, ошибка и путаница светского хроникера? Пожалуйста, милый, заговори! Неужели ты не видишь, как я испугана, и как мне плохо?!
   – Извини. Неправильно получилось. Я должен был с тобой поговорить. Сначала. До того, как ты увидишь эту картинку. Но ты сама виновата, зачем залезла в мой компьютер?
   – Кто она, Андрей?
   – Моя ассистентка из ньюйоркского офиса.
   – Ты же не спишь там, где работаешь? Если я правильно запомнила задекларированное тобою правило.
   – Так получилось. Как ни глупо это звучит. Но главное даже не это.
   – О, есть и главное?
   – Да, главное есть. Главное – это то, что она беременна от меня. И я хочу этого ребенка.
   – Ух ты. Поздравляю.
   – Да ладно, что-то мне подсказывает, что ты не слишком рада этой новости.
   – Ну да. В данном случае, мои поздравления – это жест вежливости, ты прав.
   Я не выдержала, расплакалась. Ревела и страшно ругала себя за эту слабость. Андрей подошел ко мне, присел рядом со стулом на корточки.
   – Риш, не реви. Ну, не реви, а? Я хочу этого ребенка, я ужасно его хочу. А она условие поставила, что родит только если я на ней женюсь. Я не хотел жениться. Я ей деньги предлагал. Она отказалась наотрез. Или официальное замужество и тогда она родит. Или мы расстаемся, и она избавляется от ребенка.
   Она из известной американской семьи. Ее отец – потомок первых переселенцев, говорят, его дальний предок прибыл в Америку на «Мэйфлауэре». Мать – боковая ветвь Асторов. Девочка-наследница династии захотела заняться пластической хирургией, её мне мой американский коллега в свое время порекомендовал. Так что, как понимаешь, ей мои деньги – тьфу. А вот сокрушить, раздавить меня тут её родня вполне сможет, – он приподнялся с кресла, налил себе вина.  – Шевельнут пальцами и не будет у меня ни одного стоящего клиента, так ославят – мама не горюй! Понимаешь?
   – Понимаю.
   Я, правда, что ли, понимаю? Да ничего я не понимаю. Я вообще сейчас не способна ничего понимать.
   – Я не хочу с тобой расставаться. Мы можем и дальше с тобою встречаться. С соблюдением определенной конспирации, конечно. Потому что я буду уже не одинокий вдовец из России, а вполне себе лакомый кусок для местной светской хроники, муж представительницы здешней элиты.
   – То есть, я буду твоей тайной любовницей? А женишься ты на ней?
   Я никак не могу прийти в себя и понять, ухватить суть нашего разговора. Понимаю, что, наверное, уже пора обидеться, встать и уйти (только сначала всё-таки в душ!), но ноги не идут. И детская любовь поковыряться пальцем в ранке требует довести этот разговор до конца.
   Главное, видно, что Андрей ситуацию обдумал и предлагает то, что подготовил заранее, не с кондачка, не экспромтом.
   – Ты смешная. Я уже больше полугода твой любовник, при живом муже. И не устраиваю тебе сцен.
   – Ты, правда, не понимаешь, что наши ситуации не сравнимы?
   – Не сравнимы? Это ещё почему?
   – Да потому, что я, встретив тебя и закрутив с тобой роман, рассталась с мужем. А ты, встретив меня и закрутив роман, собираешься жениться. Чувствуешь разницу?
   – Браво демагогам. Этак можно отразить любой довод, заболтав объективную реальность. Но прошу помнить, что главное – это не объяснения, не толкования, а сами факты. А факты эти такие, как я тебе только что рассказал.
   Видно было, что он злится. Встал, ходит по номеру, меряя его сухими ногами бегуна на длинные дистанции. Хмурится, заложил руки за спину. Господи, как же я его люблю. И как мне сейчас больно…
   Меня хватило еще на полчаса этих разговоров. Дальше стало совсем не хватать воздуха и сил. Только выбежав, вылетев, выскочив из отеля, как пробка из бутылки, я вспомнила, что хотела обсудить с Андреем мой предстоящий разговор с Катей. Слава богу, что не обсудила! Пофиг ему на это, у него скоро ребенок родится и построение успешного бизнеса занимает все его мысли, а вовсе не я со своими жалкими проблемами. Как бы это было унизительно, если бы я заговорила, а он снова отмахнулся и в качестве акта помощи опять предложил бы мне денег на карту. Надо же, нашёл человек на закате жизни волшебную палочку, сподобил Господь.
   Мне было очень плохо. Нет, не так. ОЧЕНЬ плохо. Я понимала, что домой мне сейчас нельзя. Что со мной может случиться, как в старых книжках, какой-нибудь удар. Или мозговая горячка, как у приличных людей девятнадцатого примерно века. И лучше пусть меня прихватит на людях, может, хоть на помощь кто-то придет.
   Куда деваться-то, а? Заведения общественного питания отпадают: я сейчас крошку в рот не могу взять, стошнит. Знакомых в этом городе у меня нет. Алина не в счёт, она и так уже перегружена, по-моему, моими историями и проблемами. Да и стыдно мне с этим к ней, она ведь меня предупреждала, что этим всё и закончится.
   Я металась по округе как наскипидаренная, пытаясь движениями снять стресс. Наматывала круги по соседним улицам, и вдруг увидела золотистую надпись на фоне силуэтов экзотических животных – Bronx Zoo. Вот, зоопарк – это самое то, что мне сейчас надо! Много народу, до меня никому нет дела, общая расслабленная атмосфера с кучей зевак.
   Зоопарк в Бронксе, это, я вам доложу, круто. Находится в пригороде Нью-Йорка, вернее, если соблюдать топографические формальности, в местечке Бронкс рядом с Нью-Йорком.  Более ста гектар площади, пропускает через себя более двух миллионов человек в год. Короче, крутое место. Зачем именно зоопарк мне сейчас – не знаю. Но точно знаю, что мне туда надо.
   Сначала я взяла билет на моно-рельс. Потом повторила это трижды. Не то чтобы было так красиво и интересно, просто ноги меня не держали. Затем хотела зайти в 3D кинотеатр, но там была слишком большая очередь, а стоять мне было куда тяжелее, чем ходить. Где-то рядом с Jungleworld (*часть зоопарка, название переводится как «мир джунглей») я купила себе ведро поп-корна по цене крыла от Боинга и забилась на чудом пустующую лавочку, чтобы прийти в себя.
   В себя не приходилось. В сумке вздрагивал стоящий на вибро-режиме планшет – в мой FB-профиль сыпались и сыпались уведомления. Я достала его, чтобы просмотреть и выключить, и увидел аж семь писем от Элки.
   Первые шесть предсказуемо содержали фото внучки – во всех ракурсах, нарядных одеждах и всяческих состояниях: спит, плачет, хватается рукой за погремушку, купается, смотрит в объектив одним глазом, а второй прикрыт. А в седьмом было написано: «приезжай уже, а? домой. nach Hause. come back home. au logis. убедила?))»
   Ответить ей прямо сейчас не было никакой возможности. Мне кажется, я совершенно забыла алфавит. И даже если бы я его помнила, все равно, способность связно излагать мысли меня оставила, не знаю сколь надолго. Я разбита, раздавлена и размазана тонким слоем по полу в том отеле. Распалась на атомы и молекулы. Нарушились все внутренние кристаллические решетки. Я ничто, nihil, а оно писать не умеет.
   Надо успокоиться и принять решение. Тем более, что искать его, мучиться с выбором вариантов нет необходимости. Оно очевидно, лежит на поверхности, ждёт, когда его с полу поднимут: мы должны расстаться с Севером. Если я соглашусь на роль тайной любовницы – я не выживу. Я съем сама себя раньше, чем меня сожрут сопутствующие обстоятельства и унижения. Мне сейчас вообще кажется, что Андрей предложил мне встречаться из жалости, увидев мои слёзы, а не потому, что реально нуждается во мне. Этого мне еще не хватало.
   Что остается то у меня? Сын, дочь, муж – теперь сами по себе. Я им либо не нужна вообще, либо и того больше – мешаю. Как там Алина говорила, с ярмарки я еду уже, да? Видимо, меня там обокрали. Или я, мотовка, всё там пропила-прогуляла. Отличный, вообще говоря, результат, что уж.
   Напротив меня остановился мальчишка, в веселом разноцветном картузе, куртке с символикой NY Yankees и джинсовом комбинезоне. В руках у него была вертушка – кто её знает, как она правильно называется, эта штука: такая воздушная разноцветная мельничка, чем сильнее ветер, тем быстрее крутятся лопасти. Ветер и вправду был, то усиливался, то ослабевал, и вслед за ним менялась скорость вращения лопастей игрушки. Молодая мамаша, идущая вслед за мальчишкой, притормозила, давая ему возможность вдосталь насладится игрой. Парень же, закинув голову, смотрел на пестрое мельтешение совершенно заворожено.
   Может, я зря закусилась? Как без детей жить то. Он, конечно, не женщина, им бездетность тяжелее дается, но всё же. Хочется своего, родного на руках подержать. От меня он этого вряд ли дождется, давайте будем честными.
   Да что ж за глупости мне в голову лезут! Не из-за его желания иметь детей я на него обиделась, не это меня сейчас мучит. Почему он не сказал мне прямо и честно, что не рассчитывает на брак со мною? Ведь видел же, не мог не видеть, что я влюблена как кошка, что я всю свою жизнь на кон поставила? Всё он видел, его всё устраивало, просто возможность моих последующих страданий для него не значила ничего.
   Как жить-то теперь дальше? Бороться за него? Пойти, как в плохом кино, в волосы вцепиться это кошке американской? Где она, там, что ли, в его офисе? Вот туда пойти и там устроить им показательные выступления обиженной русской бабы. Поди, не видели ничего такого в жизни.
   Ветер стих и лопасти у мальчишки крутиться перестали. Он изумленно заозирался по сторонам, скривил лицо, заплакал. Мамаша его разговаривала по телефону. Я очнулась от своего забытья, кинулась утешать малыша. Взяла у него вертушку из руки, стала дуть на нее. Лопасти были достаточно тяжелыми, от моего дуновения едва проворачивались, веселого кружения пестроты, как прежде, не получалось. Мальчишка, подождав, снова расплакался, ещё горше, и, оставив вертушку у меня в руках, уткнулся лицом матери в колени. Она продолжала болтать, поглаживая парня по голове.
   Я посмотрела на бесполезную вертушку у меня в руках. А зачем мне скандалить? Заставлять его меня любить, что ли? Ну, уж нет! Поскандалю – он что, от этого её бросит и на мне женится, полюбит меня, если сейчас не любит? Нет. Да и не прощу я его уже, не забуду происшедшего. Завалил меня в койку, а сам перед этим смотрел на свои фото с ней в Татлере! Нафига ж мне такой мужик, а?! Сегодня эта молодуха и беременность, завтра ещё что-нибудь. Не нужен мне рядом такой человек. Беда только в том, что я не знаю, как мне жить без него…
* * *
   Домой я добралась уже совсем к ночи, практически без сил. Какой-то большой конверт торчал, не поместившись, из нашего почтового ящика. Я все ещё остро реагировала на пустой дом: человеку, привыкшему к большой и дружной семье, трудно привыкнуть к домашнему одиночеству. Решила отложить знакомство с содержимым конверта на утро, прошлась по всему дому, включила везде свет, на кухне еще и телевизор, и только потом села выпить горячего мятного чаю, перед тем как пойти спать. Поколебавшись, добавила к чаю и таблетку снотворного – шансов заснуть без неё у меня, кажется, не было. Ничего, надо продержаться недельку-другую, а там моя нервная система адаптируется ко всему происходящему. Я в себя верю.
   Распечатала я конверт, как и собиралась, только утром, за завтраком. Что это? Какие-то бумаги, фото нашего дома, с указанием точных размеров. Очень сложный английский. Могу опознать только отдельные слова. Вот housing court – суд по жилищным делам, еще могу опознать lawyer – адвокат, doubtful title – спорное право собственности. Господи, кажется, у меня какие-то проблемы! А, вот: on behalf of Mr. Victor Carlinski – от имени и по поручению Виктора Карлински. То есть, это что-то Виктор затеял. Надо ему позвонить.
   – Привет! Мне пришло какое-то письмо от тебя. Что случилось?
   – Ирина Владимировна, вы хотя бы спросили, могу ли я сейчас говорить. Ну ок, я понимаю, что с вашей энергией танка на линии атаки вам не до учёта чужих границ и интересов. Сейчас, минутку, я выйду из кабинета, и мы поговорим.
   Блин, этот щенок еще и отчитывать меня будет! Ладно, надо держать себя в руках. В принципе, он неплохой мужик, хотя и ужасно противный.
   – Алло, Ирина Владимировна, вы здесь еще?
   – Да, здесь.
   – Это письмо не от меня, а от моего адвоката.
  – Адвоката? Витя, что случилось? Можешь мне объяснить своими словами?
  – Я хочу поделить дом.
   – Наш дом?
   Он так громко фыркнул, что я услышала эти звуки в трубке.
   – Не ваш, Ирина Владимировна. А мой дом, право собственности на который я бы хотел разделить со своей женой. Кстати, обратите внимание на документы, я одним разом хотел бы и с Катей развестись, уведомляю об этом вас, как её мать. Документы по этому вопросу я ей уже отправил. Кроме того, когда я её нашел, по вашей просьбе, мы с ней обсудили и этот вопрос, она не против развода.
   – Витя, но ты же обещал оставить дом Кате?
   – Ну, во-первых, получается так, что по факту я оставил его не ей, а вам. Это не входило и не входит в мои планы. Во-вторых, оставляя дом Кате, я ставил определённые условия. Она решила их не соблюдать. В таком случае, я считаю, что своё предложение мне нужно аннулировать.
   – Вить, ну, подожди, может, она еще опомнится. Она беременна, куда ей деваться-то? Ты ее, что ли, на улицу решил выставить?
   – Ирина Владимировна, вам не кажется странным, что это я должен думать о том, куда денется беременная от другого мужчины Катя? Мне кажется, над решением этой проблемы стоит задуматься вам и её новому мужчине, отцу её будущего ребенка.
   – Вить, формально ты, конечно, прав. Но по совести-то? А? Неужели тебе её не жалко?
   – По совести, Ирина Владимировна, вам не нужно было сваливаться нам всей семьей на голову и ставить вашу дочь перед нелёгким выбором. Возможно, в таком случае, сегодняшнего нашего разговора бы и не было.
   – То есть, получается, ты её наказал за то, что, выбирая между тобою и нами, она выбрала нас, своих родителей, брата?
   – Не готов обсуждать этот вопрос в такой плоскости. Я никого и ни за что не наказываю. Я просто стараюсь восстановить разумный и справедливый ход событий. Согласитесь, это справедливо, что дом будет поделен между мною и Катей, а не будет находиться в вашем полном распоряжении, а мы все тем временем будем жить в съемном жилье.
   – Я не мешаю Кате пользоваться домом, я не гнала ее отсюда.
   – Да, не гнали. Просто выжили её из дома, вот и всё. Зная прекрасно, что вашего давления она не выдержит.
   – Ну, ты монстра-то из меня не делай!
   – Ирина Владимировна, обсуждать проблему таким образом и в таких терминах я не готов. Именно не желая участвовать в разборках и выяснениях отношений, которые так любите вы, русские, я и решил пойти официальным, законным путём в этом вопросе.
   – «Вы, русские»! Какая прелесть. А ты-то кто?
   – В плане выстраивания отношений между поколениями мне гораздо ближе англо-саксонская модель. Всё, Ирина Владимировна, давайте прощаться. Содержательно мы уже всё выяснили, мне пора работать. Всего хорошего.
   И в трубке раздались короткие гудки.
   Интересно девки пляшут. Всё одно к одному: лишилась мужика, теперь на повестке дня – отъем крыши над головой.
   В принципе, имеющихся у меня денег хватит, чтобы решить жилищный вопрос пусть, конечно, не роскошным образом, но вполне достойным. Но я даже не понимаю с чего начинать и как быть…
   Надо связать с Катериной. Может, угроза остаться без дома заставит её хоть как-то образумиться. Только сил как-то нет совсем на серьезные разговоры. Последнее время жизнь взялась долбить меня практически без пауз. Хотя нет, надо немного погодить с этим звонком, а то вместо пользы один вред будет – не совладаю я сегодня со своими эмоциями.
   Я села на диван, обложилась подушками и решила потупить в интернет, побродить по соцсетям.
   О, тут же письмо еще от Элки не отвеченное висит. Постучу-ка я ей в мессенджер.
   – привет
   – привет. ты как там? волнуюсь. кинула тебе фотки письмо, «просмотрено» – и тишинааа…
   – извини, занята была сильно.
   – как твои дела?
   – эл, если честно, то плохо. плохо везде и по всем фронтам.
   – мы с тобой как-то рвано переписываемся. но знакомы-то сто лет. я правильно чувствую – за всё это время, за прожитый там год, ты так в страну и не «вписалась»?
   – видимо, да. так и существуем: америка отдельно, а я – отдельно.
   – и что ты думаешь делать?
   – это главная беда: мне так и не удается нормально подумать над решением этого вопроса. полное ощущение, что меня подхватило потоком и несёт. и, боюсь, не в нужном направлении.
   – ир, у меня так душа за тебя болит. мне кажется, тебе там плохо, и ты просто боишься признаться себе или кому бы то ни было ещё, что ты зря уехала. и чем дальше тянется эти ситуация, тем тяжелее тебе будет из неё вылезти.
   – я не знаю, что тебе сказать на это. у меня щас в жизни такой период – я ничего про себя не знаю. только чувствую, что жизнь выписывает мне пинок за пинком.
   – давай так. я люблю тебя, переживаю за тебя. если тебе нужна моя помощь – скажи, я постараюсь сделать всё, что в моих силах.  если ты решишь вернуться – я помогу тебе. зная твою пробивную силу, я уверена, что на ноги ты вновь встанешь очень быстро.
   – спасибо, эл. я очень растрогана. и очень-очень ценю твое предложение.
   – ладно, не благодари. я знаю, что понадобись мне твоя помощь – ты поступила бы так же. целую. ушла.
   Похоже, друзья – это всё, что у меня осталось. Элка, Алина. Не отвернулись, не бросили. Есть на кого положиться. А в семье и личной жизни – чёрт ногу сломит. И как это всё разгребать и разруливать – кто его знает.
   Правда, чего я хочу-то? Ну, вот, положим, найду я того, кто поможет решить мне вопрос с недвижимостью. Дальше-то что? Жить на что, как только запасы кончатся? Становиться в очередь за пособием по безработице? Если не будет работы, то и дом нет смысла покупать, я не потяну без работы его содержание и налоги. Была возможность решить с работой, спасибо Алине за предложение, я её упустила – роман с Андреем был в разгаре, мне диким казалось бросить его и идти организовывать конференцию для урологов какую-нибудь. А теперь уже всё, Алина работает с Барбарой, мне там места нет. И кому я тут ещё нужна – без нормального языка, связей и с непонятным для этой страны русским образованием, да ещё и в критичном для трудоустройства возрасте?
   Черт, зачем я пила снотворное, теперь голова как ватная. Ничего не соображаю, мысли вяло ворочаются в голове. Но, по крайней мере, вчерашняя нервная лихорадка у меня закончилась. Может, всё-таки позвонить сейчас Кате? Сколько можно откладывать-то…
   – Hi, who are you? (привет, вы кто?)
   – Rosita? Are you Rosita? I’m Kate’s mother. Could you give her the phone? (Росита? Вы – Росита? Я мама Кати. Не могли бы вы дать ей трубку?).
  – OK, OK, just a moment! (окей, минуточку!)
   Вот, наконец-то, я и решалась позвонить Кате. Сгорел сарай – гори и хата. Уж одним разом нагорююсь, если вдруг она со мной откажется разговаривать.
   – Маам? Это ты?
   – Катюша! Как же я по тебе соскучилась!!
   Из телефона несутся звуки плача моей дочери. Моей любимой, нежной, плаксивой и единственной девочки.
   – Катюшик, милый, не плачь! Ну, не плачь, пожалуйста!
   – Мама, я так соскучилась!
   – Давай увидимся, а? Я тоже очень соскучилась.
   – Давай. Ты завтра дома будешь? Мне все равно нужно заехать домой, взять теплые вещи. А то холодает, а я с собой мало чего теплого взяла.
   – Приезжай, конечно, буду ждать тебя. Во сколько?
   – С утра. Часов в 10, в 11. Отоспаться сначала хотела бы.
   – Давай. И не завтракай, пожалуйста. Я постараюсь тебе всякой твоей любимой вкуснятины наготовить. Хочешь блинчиков?
   – Да, мамуль, с удовольствием. Только вот…
   – Что, милая?
   – Я с Джейсоном приеду. Ты не будешь ругаться?
   – А без него мы никак не можем повидаться?
   – Мам, с ним я тоже редко вижусь, только в свои выходные. Пожалуйста, не начинай снова…
  – Ну, окей. Приезжай с Джейсоном, что тут поделаешь.
   За оставшееся время я наготовила столько, что накормить этим можно было роту американских морпехов, а не то что мою весьма хрупкую малоежку-дочь с её спутником жизни. Наверное, это нервное, не иначе. Что-то делать, чтобы отвлечься и не думать. Ну, и, конечно, желание побаловать любимого ребёнка. Понятно, что она всё не съест. Но я ей с собой все заверну, поди, не до готовки ей после смены на ногах.
   На утро время тянулось так долго, что пару раз я подумала, что сломались часы. Наконец, я увидела, как машина Джейсона остановилась около нашей калитки. Боже, дай мне силы вести себя правильно, умно и сдержанно!
   – Мамуль, как все вкусно! – Катька и так уже с небольшим пузиком, а тут еще и поела. Сидит, отдувается, смешная, похожая на плюшевого мишку, которого тут на американский лад teddy-bear называют.
   Джейсон сидит, чувствую, меня опасается: коленки сжал, глаз от столешницы на меня не поднимает. Поел мало, аккуратно, сидит, молчит – как это было в монологе русского сатирика, «ляг, прикинься ветошью и не отсвечивай». Он и не отсвечивает.
   – Как ты себя чувствуешь?
   – Нормально, мамуль, не переживай. Токсикоз мой прошел, теперь всё нормально. Бодра, скачу козой. Немножко только вот отекаю по утрам. Но не сильно.
   Я заволновалась.
   – Катюш, отёки – это не очень хорошо. Это к врачу надо!
   – Мама, не переживай! Джейсон нашел мне отличного врача. Он тоже пуэрториканец, ну, наполовину. Папа у него янки, а мама – пуэрториканка. Я навещаю его, если вдруг что-то меня беспокоит. Он говорит, что все у меня ОК.
   И видно, что прямо гордится при этом, типа, вот какой мой мужик молодец! Тьфу, что ты будешь делать.
   Мы поговорили ещё немного про её здоровье, про её работу. Не о том, конечно, я для своей девочки мечтала, бургеры в американской забегаловке дальнобоям подавать. Ну, что уж поделаешь, если она так уперлась в эту свою самостоятельную жизнь. Да и, судя по рассказу, её как раз всё устраивает, она всем довольна. Про девчонок-официанток рассказывает, с которыми живёт вместе в мотеле, там у них только часть персонала из близлежащего городка, а остальные - недавние эмигрантки, вместе с Катей в отеле живут. Про смешные случаи на работе, про своё свободное времяпрепровождение. Говорит, вязанием увлеклась, будущему малышу вяжет чепчики и пинетки.
   К концу нашего разговора я успокоилась всё же немного. По большому счёту, мне что главное? Чтобы ребенку моему было хорошо, а ей явно хорошо. Хотя мне по-прежнему в ум не взять, как можно быть довольной такой жизнью, что личной, что социальной.
   Надо все-таки с ней и про Виктора, про его планы на дом и развод поговорить, хоть и не хочется приподнятое настроение за столом портить.
   – Кать, Виктор сказал мне, что встречался с тобой?
   – Ты про дом и развод? Да, мам. Мы разговаривали. Все правильно, надо дела наши порешать, чтобы открытых вопросов между нами не осталось.
   – Вы до чего-то договорились?
   – Да. Я подписала согласие на развод. Про дом мы договорились, что Виктор продаст его. Мы погасим кредит, а оставшееся разделим пополам.
   Ах, ты ж сучок! Вот он почему на мою просьбу поискать Катю согласился. Ему свои дела надо было порешать, с разводом и домом. А я-то думала, что у него еще какие-то чувства к ней остались. Надеялась, что, может, увидятся, любовь заново вспыхнет, может, помирятся еще.
   С другой стороны, а чего ещё от него можно было ожидать? Практичный он мужик, не новость это для меня. Без своей выгоды ни за что не берётся. И здесь тоже оказался верен себе. Я, видимо, старею все-таки. Всё про чувства нежные думаю, как институтка. А тут жизнь кругом практичная, рациональная, в том числе, между мужчиной и женщиной.
   – Мам, ты, кстати, имей в виду, так как я не возражаю против предложенного Виктором сценария, всё ускоренным образом пойдет, раз нам делить нечего. Витя уже подписал договор с риэлтором на продажу дома. Он тебе позвонит, на просмотр придет. Чтобы ты не удивлялась его визиту.
   – Не удивлялась, ха. Я тут не то, что удивляться – я последнее время вообще реагировать не успеваю. Мне надо передать Виктору ключи от дома?
   – Да нет, у него же есть свой комплект.
   – Ну, хорошо. Я завтра начну собирать вещи.
   – Да. Наверное, стоит уже начать.  Мам, мы поедем, ладно? Мы сегодня с Джейсоном в кино решили сходить, что-то я так давно в кино не была! Не обижайся, ладно? Всё было очень вкусно.
   Видимо, не только Джейсон учит ее испанскому, но и она его – русскому языку. На слове «кино» он ожил, завращал выпуклыми, несколько телячьими, карими глазами и радостно залопотал «movie, movie» (кино, кино), закивал китайским болванчиком. Господи, святые угодники! Дайте мне силы когда-нибудь привыкнуть к этому персонажу!
   Я, как правильная русская мать, навертела им с собой кучу сверточков и контейнеров с едой, пока Катерина, поднявшись на второй этаж, собирала свои вещи. Катька не отказывалась, радовалась как ребёнок, охала и ахала над каждым пакетиком (Джейсон, как только мы встали из-за стола, сбежал на улицу, чтобы не оказываться со мной наедине, и ждал Катьку в машине). Ну, вот и ладно. Вроде, конфликт наш позади, отношения налаживаются. Вообще-то, я поговорить с ней хотела, чтобы не обижалась на меня больше, возвращалась домой. Но тут вот как теперь… Возвращаться-то и некуда. Мне бы самой себе теперь место найти, если вдруг дом быстро продастся.
   Я убрала со стола, загрузила посудомойку, привычно включила телевизор фоном – шел какой-то стенд-ап, зал ржал, я традиционно не понимала ничего, слишком быстро говорят. Привыкну ли я когда-нибудь к здешней жизни? Здешним правилам, шуткам, речи? И надо ли мне к этому привыкать…
   С утра позвонил Сергей. Я сначала напряглась – так, ещё и этот, с ним то мы чего делить и выяснять будем? Оказалось, не угадала. Они с Катюхой на постоянной связи, и уже давно. Она ему рассказала о своем визите ко мне, о новостях по поводу продажи дома. И он позвонил, чтобы предложить мне приехать в гости к ним с Анной, перекантоваться до решения моего жилищного вопроса.
   Я так растерялась от этого предложения. С одной стороны, я понимала, что жест этот – правильный и благородный. И, поменяй нас жизнь местами, я поступила бы наверняка так же. С другой – всё-таки какая-то ревность во мне ворочалась. Как он себе это представляет? Он с женой своей в одной комнате, а я в другой? А утром мы все, как интеллигентные люди, пьем на кухне какао с корнфлексом?
   Я давила в себе нарастающую панику. Что же делать? И как можно что-то делать, когда я в таком разобранном состоянии? Я одна, совершенно одна. Я так давно не была одна, что совсем уже не помню – как это, быть одной, принимать решения в одиночку, рассчитывать только на себя и ни на кого более. Наверное, вот так и сходят с ума. Когда одна твоя часть диктует – «беги, решай, преодолевай и организовывай!», а вторая плачет и горюет по ушедшей женской судьбе…
   Надо уезжать отсюда. Сидеть вот так вот и ждать, дёргаться, не риэлтор ли это, услышав малейший звук со двора, а потом показывать дом покупателям – увольте, это без меня. Сил, правда, совершенно нет на сборы. Но и собирать мне особенно нечего. Только вещи, одежда да обувь. Остальное мне не принадлежит. Надо будет сказать Кате, чтобы тоже заехала, остальное собрала и вывезла. Теперь можно и без Роситы, напрямую. Она обмякла немного, поняла, что и я угомонилась, дала мне свой прямой номер телефона.
   Я спустилась в бейсмент, давно еще приметила там сложенные пачкой картонные коробки из-под бытовой техники, они вполне подойдут для упаковки вещей. Покидала в них тряпки, обувь. Эх, мама не видит! Как бы она ругала меня за такие сборы. Помню, как я приезжала в детстве из пионерлагеря и мама, разбирая мой клетчатый чемодан, придирчиво смотрела, очистила ли я обувь перед укладкой ее в пакеты, отделила ли чистые вещи от грязных при складывании. И горе мне, если в чистом белье затесался нечаянно грязный носок!
   Мамы моей давно уже нет. А из меня, как показала жизнь, получилась мама не очень, особенно для взрослых детей. Да и жена, прямо скажем, не вау…
   Ну ок, вещи сложены, дальше-то что? Куда деваться, куда бедному крестьянину податься?
   И тут меня осенило: домик! Арендованный домик на косе Лонг-Айленда, ключи от которого Андрей оставил мне и разрешил им пользоваться! По уму, конечно, надо позвонить ему и спросить можно ли мне на этот раз там пожить, но от одной мысли о том, как я сейчас наберу номер и услышу его голос, мне стало очень плохо. И я вызвала такси.
* * *
   Состояние невесомости и опустошенности. Ночь, качели и тихий шорох волн Атлантики. Суицид – тема не про меня. Суицид – тема не про меня? Не знаю, не знаю. А вот от внезапной и естественной кончины, по возможности, безболезненной, я бы сейчас не отказалась.
   Эх, ромашки в конце октября на Лонг-Айленде почему-то не растут. Сейчас бы сорвала, погадала. Про любит-не любит спрашивать не стала бы, зачем спрашивать, когда единственный человек, чей ответ на эту тему меня интересует, мне его уже дал. Спрошу чего посущественнее. Жить-не жить, жить-не жить. Если оставаться жить, то надо планировать, рассчитывать и бороться, решать кучу проблем. Если лечь и помереть, то ничего можно не решать. А что делать тем, кто хочет жить, но сил на это не имеет? Вот прямо как я сейчас. Наверняка нас, таких, много, с севшими батарейками.
   Ладно, помереть, видимо, не получится в этот раз. Сколько можно откладывать решение. Возвращаться мне надо, права Элка. На обустройство новой жизни пороху в моих пороховницах оказалось маловато. Или мозгов? Ну, в любом случае, шанс я профукала. Встроиться обратно в жизнь в родной стране, сдается мне, будет сильно проще, чем начать всё с нуля в моём возрасте здесь, в Штатах. Будем считать всю эту американскую эпопею моим затянувшимся приключением. Тем более, что событий, эмоций и впечатлений я действительно в этом приключении получила сполна. Будем пробовать возродиться из пепла. Вон, птичка Феникс смогла. А я чем хуже?