Depressio

У всего есть предел: в том числе, у печали…

                И. Бродский

Когда мне становится грустно и преследуют мысли о скоротечности бытия, я выхожу на балкон и смотрю со своего высокого этажа на раскинувшийся подо мною шумящий город.
Несколько лет назад здесь были окраинные пустыри, и высилась старая водонапорная башня, уже не помнившая, зачем и кому она служит. Теперь же тут выстроились безликие многоэтажки, и проложена оживлённая магистраль, рядом с которой высажены юные тополя и разбит сквер, окружённый серым полукольцом асфальтовых тротуаров.
Сейчас я уже привык к шелестящему гулу внизу, непрекращающемуся ни днём ни ночью: там безостановочным потоком мчатся машины, и снуют туда-сюда по своим делам люди. И никто не замечает меня, стоящего на птичьей высоте, что, впрочем, объяснимо, если учитывать несопоставимость наших наблюдаемых горизонтов.
Но взирая с высоты на пребывающую в неустанной суете беспокойную жизнь, я не могу понять, что более всего свойственно её витальной силе: либо же обыкновение забывать, или же привычка не принимать кого-то и чего-то в расчёт. Разве кто-нибудь когда-нибудь сможет поднять голову, чтобы взглянуть на тот балкон, с которого я привык обозревать мир? Или же я просто незаметно исчезну, как не учтённый ни в одном из списков и не вписанный ни в какие анналы?
Пожалуй, оба посыла – фундаментально верны, однако именно это и наполняет меня той спасительной праной, что позволяет преодолевать мучительные приступы нахлынувшей меланхолии.
Ведь если я ничего не могу поменять в этом мире, то и мир не должен влиять на меня! И если никому до меня нет никакого дела, то и я вправе ощущать себя свободным и независимым.
Так почему же тогда так отягощён мой рассудок и настолько угнетена душа? Наверное, не будет ошибкой предположить, что это ложные сущности безразличного мира владеют мной, и омрачает мой разум обманчивое понимание самого себя.
«Смотри не вниз, а смотри вдаль», – подсказывает мне высота, заволакивая мой птичий горизонт небесно-синим воздушным муаром. И безропотно вняв призыву и отчуждаясь от всего на свете, я погружаюсь в безмятежное чистое созерцание, необременённое ничем: «ни помыслом годины буйной сей, ни радостью, ни к горю не причастным». А тогда, когда я забываюсь в атмосферных струях, соединившись с необъятным простором, на душе становится хорошо и привольно, словно по-птичьи паришь над миром. И только не дают полностью слиться с этой безбрежной синевой неба – звучащие где-то на периферии сознания приземистые строчки стихотворения Иосифа Бродского, привязывающие меня к непосредственным реалиям подлинного бытия:

Не выходи из комнаты! ... Запрись и забаррикадируйся…