Эльга

«Реальней сновидения и бреда,
Чуднее старой сказки для детей —
Красивая восточная легенда
Про озеро на сопке и про омут в сто локтей.

И кто нырнет в холодный этот омут,
Насобирает ракушек, приклеенных ко дну, —
Ни заговор, ни смерть того не тронут;
А кто потонет — обретет покой и тишину».

(В. Высоцкий)

* * *
– Меня зовут Эльга.
Наверно, именно эту фразу в своей восемнадцатилетней жизни она произносила чаще всего.
Эль-га – с ударением на «А».
Когда Эльга сдавала документы на получение паспорта, паспортистка райцентра, пожилая дородная тётка, Ольга Петровна, спросила, жалостливо на неё воззрившись, не хочет ли она поменять своё непонятное имя на имя Ольга – красиво же, и по-русски. Эльга лишь молча покачала головой.
Она давно устала всем объяснять – и в школе, и в соцприюте, и вот теперь в училище, что она не Ольга никакая, не Элька и не Эля, а Эльга – с ударением на последнем слоге, как это принято у удэге.
Ещё она давно привыкла к тому, что это объяснение никому не нужно. Элька и Элька. Всё равно так зовут и будут звать. Но Ольга – да ещё и в паспорте – это было уж слишком.
Соцприют в райцентре, где она очутилась после смерти бабушки, остался в прошлом, как и заколоченный бабушкин домишко в родном заброшенном селении, откуда уже сбежало всё живое, даже кошки и собаки.
Так что после соцприюта возвращаться Эльге было решительно некуда, и дорога ей лежала одна – в рядом расположенный, сравнительно большой, рабочий город. В ПТУ, или, по-нынешнему, в лицей.

* * *
Город угнетал Эльгу. Здесь было грязно, шумно, постоянно резко воняло какой-то химией. Даже деревья росли здесь редкими островками среди асфальта и бетона, хотя город стоял на берегу огромной таёжной реки, которую племя нани – нанайцы – называли Мангбо. И деревья эти, тополя, были посажены уже после того как приехавшие сюда со всех концов страны люди вырубили тайгу, чтобы построить город, и потому деревья казались здесь пришлыми.
Впрочем, как и сама Эльга.
Она часто уходила с занятий, чтобы посидеть на каменном парапете набережной, а потом спуститься по ступенькам ведущей вниз лестницы к полосе грязного замусоренного песка и окунуть руки в жёлто-бурые волны широкой реки, которая спокойно катила их прочь, к океану, как и сотни лет назад.
Потом мастер группы Артём Васильевич заметил эти отлучки и строго выговорил Эльге. Она выслушала его, опустив глаза, и стала навещать реку после занятий.
Хотя это бывало опасным – в большом городе хватало уродов, норовивших прицепиться к одинокой девчонке, симпатичной и беззащитной.
К своему сожалению, Эльга была симпатичной и знала это давно. Отцовская, чужая их роду кровь дала ей светлые волосы и светлые же глаза, приподнятые к вискам, как и положено удэге, и при её очень смуглой коже и точёной небольшой фигурке это смотрелось необычно и притягательно. Но такая притягательность казалась ей отвратительной. Слыша позади себя: «Я бы вдул» или «Я бы помял», она вся внутренне передёргивалась от омерзения, оставаясь внешне совершенно бесстрастной, будто глухонемой.
Но, будучи симпатичной, она не была беззащитной.
Дедов старый охотничий нож, отлично сбалансированный и острый, как бритва, всегда жил у неё под одеждой, в чехле на поясе, прижатый к голой коже бедра, как продолжение тела. А другим оружием стала её готовность убивать без колебания.
Убивать так же бестрепетно, как убивала попавшую в капкан лисицу или переламывала хребет вытащенному на берег сазану.
Зверь всегда чует силу другого зверя. Однажды гопники остановили её как раз тогда, когда она вечером шла от трамвайного кольца к общежитию, возвращаясь с набережной. Она даже не слушала, что они, гогоча, толкуют ей, все эти «ябывдул» и «ябыпомял», а примерялась для удара. И они притихли, заподозрив, почуяв неладное. Но всё-таки старший из них, мерзко вонявший одеколоном, – Эльга была по-звериному чувствительна к запахам – протянул руку, чтобы схватить её за плечо или за волосы.
И отпрянул, застыл, увидев прямо у себя перед носом лезвие ножа.
– Я им хозяина – медведя – завалила, – бесстрастно сказала Эльга. – Жалко в ваших кишках пачкать, но придётся.
И спокойно подождала, когда они растворятся в темноте, цедя ругательства.
Ещё пара таких же встреч, и «на районе» её запомнили и перестали задевать.
В училищной общаге у неё вообще не было проблем. Как, впрочем, и подруг. Туповатые и потасканные девчушки попросту боялись её, а иных она вокруг не наблюдала. И была абсолютно одинока, но, поскольку она давно, с самой смерти бабушки пять лет назад, была одинока, это её совсем не тяготило.
Ей некого было любить и некого бояться. Так же, как нечего было терять.
Пока в её жизни не появился этот человек.

* * *
Андрей Петрович Ситников был старше неё ровно вдвое. А ещё он был хозяином города. Он крышевал самый прибыльный в этих краях бизнес – лесной, и у него было несколько собственных предприятий, включая золотодобывающие. Пересечься с удэгейской девчонкой-сиротой ему был решительно негде, да и ничем заинтересовать его она не могла.
Тем не менее, Эльга и пересеклась с ним, и заинтересовала его.
А он – её.
Он был тигром – так она определила при первом же взгляде на него. Медведь – хозяин тайги, но тигр – хозяин хозяина.
У Андрея Петровича было много врагов, как у любого хозяина, силой удерживавшего свою власть. Однажды поздно вечером, торопясь вернуться в общагу, где она осталась почти что одна, – все, кто мог, разъехались на летние каникулы, – и пробегая мимо какого-то кафе, Эльга увидела, что к крыльцу кафе подъезжает почти неразличимая в темноте «тойота», а вывалившиеся оттуда люди открывают стрельбу из автоматов по окнам.
Будто в каком-нибудь бесконечном сериале про ментов, что так любила смотреть в своей каморке вахтёрша общаги Наталь-Пална.
Эльга не знала, что кафе принадлежит Ситникову, хозяину города, не знала, что сам он со своими людьми находится внутри. Автоматная очередь прогрохотала совсем рядом с нею, что-то сильно ударило её в грудь, отбрасывая к стене, а мир вокруг померк и исчез.
Она даже не успела толком сообразить, что происходит, и совсем не успела испугаться.
Вновь открыв глаза, Эльга увидела перед собой спокойное, с резкими чертами, смуглое лицо немолодого мужика. Левый висок его пересекал белёсый шрам, спускаясь на щёку, а взгляд светло-карих глаз был немигающе-пронзительным, как у беркута.
– Привет, – весело сказал мужик. – Очухалась? Меня зовут Андрей Петрович. Ситников. А тебя?
Она облизала сухие губы и сипло выдавила:
– Эльга.
У неё отчаянно ныли рёбра – с левой стороны, под сердцем, и она незаметно провела по левому боку рукой, ища бинты. Но на ней была всё та же старенькая клетчатая рубашка на голое тело, джинсы и никаких бинтов. Она огляделась и обнаружила, что лежит на чёрном кожаном диване, над которым тускловато горели затейливые светильники. Значит, это была не больница.
Мужик с интересом наблюдал за ней своими прищуренными хищными глазами.
– Нет, это не больница, – всё так же весело сообщил он, словно отвечая на её последнюю мысль. – Тебе больница ни к чему – на тебе ни царапинки нету, синяки только. Даже рёбра не сломаны. А ведь тебя очередью зацепило – прямо под сердце, милка.
Эльга сглотнула.
Она сразу же поверила в это невероятное – не ужаснувшись, не удивившись.
Мужик продолжал испытующе смотреть ей в лицо, ища, как видно, на нём этот ужас и удивление, но так и не нашёл.
Протянув большую загорелую руку, он без церемоний дёрнул в стороны полы её рубашки, и Эльга едва успела поймать его за широкое запястье, на котором синела татуировка, и сжать из всех сил.
Так они и застыли, меряя друг друга взглядами. Наконец она разжала пальцы, а он неторопливо убрал руку и врастяжку проговорил:
– А теперь расскажи-ка мне, как ты выжила, милка. Иначе пожалеешь, что выжила.
Внутренности у Эльги противно скрутились холодным ужом, но глаз она не отвела.
– Сангия-мама спасла меня, – полушёпотом, но ровно проговорила она. – И я не Милка. Я Эльга.
Мужик задумчиво поерошил широкой ладонью короткий «ёжик» своих тёмных с проседью волос.
– Ты удэге? – резко спросил он, и Эльга молча кивнула.
– Про маму там какую-то там свою грёбаную не заливай мне, – твёрдые губы его скривились в жёсткой усмешке. – Три пули из «калаша» под сердце – никакой Бог не спасёт, ни Христос, ни Сангия-мама ваша. Есть какой-то секрет, и я хочу его знать. И узнаю. Говори.
Эльга упорно молчала, хотя сзади по шее и между лопаток у неё поползли капельки ледяного пота. Инстинктивно она понимала, что ей сейчас лучше всего было бы начать плакать и умолять его о пощаде, как перепуганная до одури малолетка, кем она фактически и была. И это, возможно, спасло бы её… но она не могла переломить себя.
– Не понимаю, про что вы, – сказала она всё так же ровно. – Я плохо знаю русский, извините. Я удэге.
Его большая тёплая рука теперь легла ей на макушку и небрежно погладила, а потом сжала пряди волос так крепко и больно, что Эльга сперва невольно зажмурилась, но опять с усилием раскрыла глаза и сквозь набежавшие от боли слёзы прямо взглянула в его жестоко усмехавшееся лицо.
– Говорю, не заливай мне, милка, – произнёс он почти ласково. – Допустим, смертью тебя не напугать, если тебя пули не берут. Но есть вещи похуже смерти. Я ведь тебя прямо здесь расстелю, а потом отдам своим ребятам на потеху. Они же тебя просто на тряпки порвут, милка. Вряд ли тебе это понравится. Говори.
Эльга снова облизнула губы. Да, были вещи похуже и пострашнее смерти. Она качнула головой, пытаясь вывернуться из-под его руки, и отозвалась:
– Вы всё равно не поверите.
– Я разберусь, – легко пообещал он. Взгляд его из-под густых бровей всё так же насквозь пронизывал её, и она едва удерживалась, чтоб не поёжиться. – Давай, милка. Рассказывай.
– Эльга, – твёрдо повторила она. И помедлив, продолжала, не отводя глаз. – Там, где я родилась, есть Озеро…

* * *
Озеро в окружении осоки, будто глаз в окружении ресниц, лежало в котловине меж двух сопок, которые Эльга про себя всегда называла именами двух братьев из бабушкиной сказки – Кандига и Индига. Нагромождения чёрных валунов на их вершинах напоминали ей лица воинов – суровые и грозные.
Озеро же было безымянным даже для Эльги. В мыслях она называла его просто Озером.
В Озере был омут без дна.
Без-дна. Бездна.
– А кто сможет достать до дна, – певучим голосом рассказывала бабушка, проворно нанизывая разноцветный бисер на прочную нить, – и наберёт в руки ракушек-кяхту, того смерть не тронет.
– Правда? – широко распахнув изумлённые глаза, спросила Эльга, и бабушка так же певуче рассмеялась:
– Старые люди так говорили: меж двух сопок Сангия-мама вырыла яму, подобную круглой чаше, и наполнила её водой, чтобы получилось озеро. И в этом озере есть омут, а в том омуте, на самом дне, рассыпаны небесные ракушки-кяхту. Кто эти ракушки достанет, тот будет могучим, как сама Сангия-мама. И вот смелый охотник Банга решил достать кяхту для своей невесты Адзиги. Банга нырнул на дно за кяхту и не вынырнул. Старые люди говорили – Сангия-мама взяла Бангу к себе, потому что влюбилась в него, увидев его нагишом.
– А если б он вынырнул? – взволнованно спросила Эльга.
Бабушка ласково провела морщинистой рукой по её заплетённым в тугую косичку светлым волосам:
– Тогда смерть – от чужой злой руки ли, от когтей зверя ли, никогда не настигла бы его. Она пришла бы за ним только в старой старости.
Каждое бабушкино слово запало Эльге в самое сердце.
Эльга выросла на берегу таёжной реки и умела плавать, сколько себя помнила, хотя многие её соплеменники боялись воды. Раз за разом она приходила на берег Озера, раздевшись донага, бросалась в тёмную воду и подплывала к омуту. И набрав полную грудь воздуха, ныряла в бездну… раз за разом выныривая ни с чем.
Её лёгкие разрывались от нехватки воздуха, в ушах гудело и звенело, а разглядеть, далеко ли до дна, она не могла – тьма, непроглядная тьма царила в омуте на расстоянии вытянутой руки, а холод прожигал её тело до самых костей, и она боялась, что мышцы вот-вот сведёт судорогой. И, извернувшись, она прорывалась сквозь бурую толщу воды на поверхность, к едва видневшемуся солнечному свету.
На берегу, сотрясаясь от озноба, она разжигала костерок и, кое-как натянув одежду на покрытое гусиной кожей тело, долго-долго сидела, согреваясь и напряжённо обдумывая, как же ей добраться до дна омута.
Посоветоваться ей было решительно не с кем. Если бы бабушка узнала, куда отлучается внучка, она бы, во-первых, страшно испугалась и расстроилась, а во-вторых, строго-настрого воспретила бы ей эти опасные походы.
Остальная ребятня в их поселении была младше Эльги. Да и вообще ребятни этой было немного: в школе едва набирался десяток учеников, в основном, первого и второго классов. Эльга была среди них самой старшей, тринадцатилетней шестиклассницей.
Приходилось справляться самой. Упорно размышляя над тем, как ей выполнить свою задумку, Эльга училась как можно дольше задерживать дыхание, ведя при этом счёт – сперва до двадцати, потом до двадцати пяти… и дольше. В конце концов, она научилась досчитывать без воздуха до сорока пяти. Этого, возможно, хватило бы, чтоб достигнуть дна, но ведь надо было ещё и всплыть!..
В общем, всё её тогдашнее тринадцатое лето было отдано Озеру.
Бабушка, привыкшая к тому, что внучка подолгу пропадает в тайге и возвращается то с корзинкой ягод, то с кедровыми шишками, то с уловом карасей, не тревожилась из-за её отлучек.
И без того хорошо плававшая, Эльга теперь чувствовала себя в воде, как рыба, и иногда пальцем проверяла, не выросли ли у неё жабры, как у кеты или сазана. Позже, в библиотеке соцприюта, она нашла книжку про Ихтиандра и подумала: вот кто был нужен ей тогда в напарники!
Чтобы ускорить погружение в ледяную воду, ей понадобился какой-то груз, и она натаскала к берегу Озера небольшие валуны с сопок Кандига и Индига и училась нырять, крепко зажимая валун под мышкой. Она соорудила небольшой плотик, чтоб отталкиваться длинным шестом от дна и выгребать на середину Озера, к омуту, не тратя сил на то, чтобы добраться туда вплавь.
И вот в один из августовских дней, уже наплававшись вдосталь и сидя, как есть, голышом, у своего костерка, Эльга поняла, что пора.
Она не могла объяснить себе, откуда взялось это ощущение. Будто огненная волна вздымалась изнутри неё. Солнце касалось её голых лопаток, подталкивая горячей ладонью. Эльга поднялась, взяла крупный чёрный валун, положила на свой плотик и оттолкнулась шестом от берега.
Наконец шест перестал упираться в дно. Омут ждал её, и Эльга, в последний раз взглянув на солнце и взяв валун под мышку, набрала полную грудь воздуха и нырнула в тёмную воду.
Вода обожгла её тело, но она была уже привычна к холоду и темноте омута и стремительно погружалась вниз, вниз, вниз… стремительней, чем когда-либо раньше.
Неожиданная мысль пронзила её – а что, если Сангия-мама решит оставить её у себя? Как же тогда бабушка будет без неё? Ведь та даже не знала, что Эльга ходит к Озеру! Бабушка решит, что внучку заломал и утащил к себе в берлогу хозяин – медведь!
Не время думать об этом, – с силой сказала себе Эльга, продолжая равномерно считать секунды. Пусть будет то, что будет.
Двадцать один.
Двадцать два.
Двадцать три.
На двадцати пяти она внезапно увидела прямо перед собой черноту дна, которое было гораздо темнее воды и, вздрогнув всем телом, выпустила валун. Тот булькнул вниз, взмутив облачко песка. Вытянув руки, Эльга начала судорожно рыться на дне, перебирая песок и гальку.
Её время стремительно уходило.
Двадцать семь.
Двадцать восемь.
Двадцать девять.
На тридцати трёх Эльга наконец нащупала в песке плавное закругление раковины. Стиснув пальцы, она извернулась и что было сил оттолкнулась ногами от дна.
Лёгкие жгло огнём, отяжелевшая голова гудела, как пустой чугунный котелок, по которому бьют колотушкой.
Свет солнца приближался медленно… слишком медленно!
Тридцать восемь.
Тридцать девять.
Сорок.
На сорока четырёх судорога свела ей левую ногу, и она, преодолевая боль, острую, как нож, отчаянно заработала руками, пробиваясь сквозь толщу воды. «Не раскрывать рта! – приказала она себе. – Не вдыхать воду! Не…»
Она почувствовала во рту медный вкус крови.
«О Сангия-мама! Я не хочу здесь оставаться!» – взмолилась Эльга и рванулась вверх из последних сил.
Солнце ударило ей в глаза, и она наконец разлепила губы, хрипло, со стонами хватая широко разинутым ртом живительный воздух. Дышала и не могла надышаться.
Несколькими неловкими гребками она подплыла к своему плотику и опёрлась на него локтями и грудью, продолжая глотать драгоценный воздух раскрытым ртом. Ногу по-прежнему пронзало болью, но это было уже неважным.
Всё было неважным.
Ракушка-кяхту была крепко-накрепко зажата у неё в руке.
Раковина, буро-зелёная снаружи и перламутровая внутри.
Пригнав наконец плотик к берегу – руки и ноги у неё дрожали так, что она с трудом отталкивалась шестом от дна, – Эльга накинула на плечи припасённое раньше одеяло и так и сидела до самого вечера, бездумно подкладывая щепки в свой костерок и сжимая в руке кяхту, впивавшуюся острыми краями в её ладонь. На ладони проступила кровь, но это было хорошо. Кровь омыла кяхту в знак того, что Сангия-мама позволила Эльге уйти живой и со своим даром.
Когда солнце коснулось сопок своим огненно-золотым краем, Эльга встала, тщательно залила водой и затоптала свой костерок. Потом оделась, перекинула одеяло через плечо и пошла прочь, даже не оглядываясь на свой плотик, покачивавшийся на волнах.
Больше она никогда не возвращалась к Озеру.
Через восемь месяцев умерла бабушка. Её похоронили на маленьком лесном кладбище, где уже покоилась мать Эльги, которую та помнила очень смутно. Мать умерла совсем молодой – как говорила бабушка, «от сердца», когда дочери было всего два года. Эльга всегда думала: как можно умереть «от сердца», ведь сердце есть у всех живых существ, даже у рыб и лягушек. А отца Эльга не знала совсем. Какой-то пришлый русский, как однажды объяснила ей бабушка, сердито поджав губы. Пришёл и ушёл. И отчество Эльге досталось от имени дедушки, который тоже умер, когда внучке было девять, – в паспорте она была записана как Эльга Надыговна.
В общем, Эльгу, как круглую сироту, привезли в райцентр и определили в соцприют, где она и закончила школу. Её родное селение тем временем совсем опустело – старики умерли, а молодые с детьми разъехались кто куда.
И Эльга тоже оказалась в городе.

* * *
Всего этого она не стала рассказывать Андрею Петровичу. Как и того, что до перестрелки у кафе ей негде было убедиться в полноте дара Сангия-мама. Злые люди раньше не грозили ей смертью. А то, что зимой того же года, когда она достала ракушку-кяхту, ей удалось уложить дедушкиным ножом напавшего на неё на охотничьей тропе тощего медведя-шатуна, можно было посчитать счастливой случайностью. Медведь тот был годовиком-подростком, как и сама Эльга, и еле волочился с голодухи.
Она рассказала только о том, как ныряла за ракушкой – по-прежнему бесстрастным и ровным голосом, глядя в его недоверчиво прищуренные глаза.
Его жёсткие пальцы вдруг дёрнули её за воротник рубашки – так, что две пуговицы отскочили, и полы разошлись. Эльга мгновенно стянула рубашку на груди, но раковина-кяхту всё равно выскользнула наружу и закачалась на цепочке.
Андрей Петрович оскалился в улыбке и поднялся:
– Да видел я уже всё. И твою ракушку, и твои сиськи.
Он так и стоял, сверху вниз глядя на Эльгу, а потом властно произнёс:
– Завтра полетим туда на вертолёте. Покажешь мне своё Озеро.
– Сангия-мама не даст своего дара… чужим, – медленно, с усилием проговорила Эльга.
Он снова оскалился:
– Она не даст, а я возьму.
– Вы умеете плавать? – поинтересовалась Эльга тихо, хотя в груди у неё разгорался острый жаркий комок гнева. – Нырять? Вы можете вычерпать Озеро до дна и забрать все ракушки, но они уже не будут даром от Сангия-мама, как вы не понимаете? Пропадёт… – она вспомнила чуждое, но зато понятное ему слово: – Магия. Пропадёт всё.
Андрей Петрович продолжал тяжело смотреть на неё, а потом проронил:
– Я умею плавать, да. И нырять. И я своё получу. Если ты, соплюха, смогла, то я и подавно.
«Посмотрим», – хотела сказать Эльга, но промолчала.
Утром огромный чёрный «круизер» отвёз Андрея Петровича и Эльгу на аэродром под городом, где их уже дожидался вертолёт. Хотя джип с хозяином сопровождали до вертолёта две машины с охраной, в вертолёт «ребята» Андрея Петровича не сели, сел только пилот, и Эльга с некоторым облегчением поняла, что хозяин не хочет огласки своей авантюры.
Она по-прежнему не верила, что ему удастся сразу донырнуть до дна, и украдкой рассматривала его крепкое на вид, худощавое тело. «Новый русский», бывший «браток», где он мог научиться нырять? Где-нибудь на Канарах с аквалангом, что ли?
Перехватив её испытующий взгляд, он вдруг усмехнулся своей ленивой хищной усмешкой, и Эльга поспешно опустила глаза.
Вертолёт шёл низко над верхушками сосен и кедров, и Эльга с дрожью в сердце узнавала знакомые места. Прошло четыре года с тех пор, как она их покинула, и она никогда раньше не видела их с высоты, но всё равно узнавала. Вот родной заброшенный посёлок – жалкая кучка домов на речном берегу, вот сопки Индига и Кандига, вот Озеро.
Озеро!
Она повернулась от иллюминатора к Андрею Петровичу, а тот больно сжал её локоть и проговорил, наклонившись к уху и перекрикивая шум мотора:
– Не вздумай меня дурить – из вертолёта выброшу. Поняла?
Она снова взглянула в тёмную глубину его глаз, как в страшный озёрный омут, и ответила:
– Поняла.
Едва они приземлились на берегу Озера, Андрей Петрович отпустил вертолёт, как отпускают такси, со словами:
– В шесть прилетишь, Игнат. У нас тут с девочкой… пикник намечается.
И растянул губы в ухмылке.
Эльга решительно выдернула из-под сиденья пару одеял, которые заприметила раньше, и выпрыгнула из вертолёта на землю.
Не оглядываясь по сторонам, она деловито насобирала щепы и принялась разводить костерок на своём обычном месте.
Эльга будто вчера ушла отсюда – даже валуны, которые она когда-то натаскала сюда, лежали на песке возле бревна, даже её старый плот, чёрный и разбухший, покачивался на волнах невдалеке от берега.
Она спиной чувствовала взгляд Андрея Петровича, но не подымала глаз от костерка. Вокруг вилась мошка, и Эльге не терпелось поскорее развести огонь.
Краем глаза она всё-таки покосилась на Андрея Петровича, поняв по его движениям, что он раздевается, сбрасывая одежду на расстеленные ею на песке одеяла.
– В каком месте этот твой… омут? – отрывисто спросил он, расстёгивая ремень своих джинсов.
Она указала, добавив просто:
– Там вода темнее. Возьмите камни… груз. Вон мой плотик, а вон – шест.
Краем сознания она удивлялась тому, что он подчиняется её правилам, правилам тайги, правилам Сангия-мама, что он не притащил сюда с собой свинцовый балласт и акваланг.
Магия…
Она запрокинула голову, глянув в белёсое небо.
А он опять хрипло спросил:
– Что ещё надо? – и криво усмехнулся: – Заклинания, может, какие ваши?
Эльга качнула головой и, поколебавшись, так же криво усмехнулась, указав на его синие плавки с модным лейблом:
– Надо снять с себя всё и остаться голым, как при рождении… – и добавила, помолчав: – Но вода… очень холодная.
– Авось яйца не отморожу, – небрежно отмахнулся Андрей Петрович, так же небрежно сбрасывая плавки, и она опять торопливо отвернулась под его смешок.
Плот заплюхал по воде, и тогда она обернулась.
Андрей Петрович сильными толчками гнал плот к омуту и, вполголоса матерясь, отмахивался от мошки.
Эльга чуть улыбнулась и впервые с тревогой подумала о том, как ей быть, если он утонет. Его люди не простят ей гибели хозяина. Но потом она решила, что навряд ли Сангия-мама захочет оставить у себя Андрея Петровича.
Он нырял трижды. После его первого возвращения к костерку Эльга собралась было посоветовать ему больше не рисковать, но он только смерил её свирепым взглядом и завернулся в одеяло. Как какой-нибудь… Нерон в какую-нибудь тогу или что там у них было.
Во время его второго возвращения она даже глаз не подняла от костерка. Подкладывала и подкладывала туда щепки и слушала его витиеватую ругань.
Сейчас он выбьется из сил и сдастся.
В третий раз он отсутствовал так долго, что она всерьёз забеспокоилась и вскочила на ноги. Она считала про себя секунды всякий раз, когда он уходил под воду, и сейчас счёт дошёл уже до пятидесяти, а он…
Он вынырнул рядом с плотиком, кашляя и отплёвываясь, и, как она когда-то, хватал воздух жадно раскрытым ртом. Но рот этот почти сразу расплылся до ушей в широченной, радостной, мальчишеской улыбке. Андрей Петрович потряс над головой крепко сжатым кулаком и что-то ликующе проорал.
Эльга с дрогнувшим почему-то сердцем поняла, что ему всё удалось. И ещё поняла, что невольно улыбается ему в ответ.
Когда он, бросив плотик у берега, прошлёпал к костру, его колотило от озноба, и Эльга, хмурясь, сама накинула ему на плечи одеяло. Она старалась на него не смотреть, но всё равно видела всё его сильное, поджарое и загорелое тело.
А он торжествующе повертел смуглым кулаком у неё перед носом и разжал ладонь, хвастливо выпалив:
– Во! Видала?!
На его широкой ладони лежала такая же раковина-кяхту, что и у неё – бурая снаружи и перламутровая внутри, блестевшая на солнце.
– Теперь всё, – возбуждённо продолжал он, тяжело дыша. – Никакая тварюга меня не достанет!
Эльга открыла рот, чтобы ещё раз ему напомнить – он чужой крови для Сангия-мама, но Андрей Петрович внезапно дёрнул её к себе за плечо и больно впился губами в губы, шаря свободной мокрой рукой по её телу. Она возмущённо замычала и забилась, вырываясь, и тогда, оторвавшись от её рта и наматывая на кулак её распущенные волосы, он жёстко усмехнулся ей в лицо:
– А ну-ка, погрей меня!
Эльга гневно затрясла головой, не обращая внимания на боль, а он резко разжал пальцы и процедил свистящим шёпотом:
– Я подгоню сюда бульдозеры и засыплю эту лужу к хренам. Слышишь?!
Глаза его горели хмельным волчьим блеском, и Эльга, замерев, поняла, что он так и сделает, если она не уступит.
Он легко мог взять её силой, сломав, как озёрную тростинку, но он хотел, чтобы она сдалась сама.
Эльга посмотрела на Озеро, которое безмятежно лежало в окружении осоки – будто глаз Сангия-мама в окружении ресниц – и, длинно выдохнув, начала медленно расстёгивать свою рубашку под торжествующим прищуром Андрея Петровича.
Его загорелое тело было тяжёлым, твёрдым, мокрым и ледяным, с его волос на неё капала вода, он был нетерпелив и совсем неласков. Но Эльга и не ждала от него ни ласки, ни нежности, как не ждала бы этого от тигра. Когда всё наконец закончилось, он, словно тигр, лизнул её грудь шершавым горячим языком и с довольным смешком спросил:
– Так ты девка, что ли? Была…
– Нет, парень! – огрызнулась Эльга, и он затрясся от смеха, так же лениво и довольно водя жёсткой ладонью по её бёдру. Потом рассеянно подёргал цепочку с раковиной у неё на шее.
Его раковина-кяхту – символ его победы – лежала рядом на песке, отливая на солнце перламутром.
Эльга не спеша вымылась в Озере, так же не спеша оделась и затоптала костерок. Больше они не сказали друг другу ни единого слова, молча дожидаясь, когда к берегу спустится вертолёт.
Вертолёт приземлился всё на том же аэродроме, и Эльга решила было, что может потихоньку уйти, раз Андрей Петрович получил от неё всё, что хотел. Но его сильные пальцы снова ухватили её за локоть, подталкивая к подъехавшему джипу. Она посмотрела ему в глаза, холодные, как вода в омуте.
– То, что было моим, чужим не будет, – проронил он вполголоса. – Лезь в машину.
Эльга на миг прикрыла глаза, пытаясь остудить пылающий камень своего гнева, ворочавшийся в груди. Не время было противостоять ему сейчас. Она чувствовала себя разбитой и больной, всё её женское нутро саднило, губы и соски воспалились.
Эльга понимала, когда стоит отступить перед чужой силой, чтобы собрать воедино собственную. Андрей Петрович владел всем в городе, который жил по его законам. Сейчас сила была на его стороне.
Она коснулась пальцами своей раковины, и странное умиротворение снизошло на неё. Эльга точно знала, что на её стороне – сама Сангия-мама. Город стоял на её земле. Чужак сумел найти раковину-кяхту, потому что был бесстрашным, как тигр, но он всё равно оставался чужаком.
Эльга спокойно обошла его и села в машину.

* * *
Андрей Петрович забрал её документы из училища и поселил её в своей громадной спальне на втором этаже особняка. «Тебе уже восемнадцать, педофилию не пришьют», – объяснил он, ухмыляясь. Камеры видеонаблюдения и охранники следили за каждым её шагом.
Эльга копила силы. Днями она спала, читала – библиотека в доме была богатой, купленной у вдовы какого-то профессора «для понту», как опять же пояснил Андрей Петрович – или возилась в вольере с собаками. Андрей Петрович любил собак, и у него дружно жили кавказец, лабрадор, ньюф и, как ни странно, два весёлых маленьких коккера.
А ночами хозяин брал её в своей постели, часто причиняя боль, но чаще – удовольствие, которого Эльга ранее не знала. Но она ни стоном, ни вздохом не выдавала ни своей боли, ни своего удовольствия, терпеливо снося и то, и другое.
Как-то ночью, оторвавшись от неё, Андрей Петрович вдруг сказал – хрипло, с каким-то странным сожалением:
– Я бы на тебе женился… Эльга. Но я женат.
Эльга промолчала.
От домоправительницы Марьяны, словоохотливой чернявой хохлушки, она знала, что жена Андрея Петровича с двумя дочками-погодками, уже закончившими школу, «гарцует», как выразилась Марьяна, в столице. Там у Андрея Петровича была огромная квартира в центре. Хозяин щедро переводил жене и дочкам деньги, но сам в Москву наведывался редко.
Через три месяца его убили.
Застрелили прямо в его офисе. Три пули в упор – сказал охранник Илья.
Андрей Петрович стал совсем беспечным, получив дар от Сангия-мама, и его враги наконец воспользовались этим.
Но Сангия-мама не защитила чужака.
Эльга тут же собрала свои немногие вещи и ушла прочь из особняка. Её никто не останавливал.
Стояла тихая тёплая осень. Рыжие и лимонно-жёлтые листья устилали тротуары. Пахло дымом – как всегда по осени, горела тайга.
Эльга шла и шла. Пора было возвращаться в райцентр – поближе к своему бывшему дому. И к Озеру.
Она знала, что в соцприюте поворчат, но выделят ей комнату. И оформят на работу, хотя бы библиотекарем, чтоб она могла спокойно уйти в декрет. Все там – от директора Ивана Филипповича до нянечки Ксюши – знали, что Эльга – терпеливая и работящая.
Больше никто ничего о ней не знал, да ей это было и не нужно.
Потом можно будет восстановиться в училище, снова устроиться на работу – теперь уже в городе, и поступить куда-нибудь заочно.
Но всегда возвращаться к Озеру.
Она коснулась пальцами раковины на груди, а потом положила ладонь на живот.
Мальчик родится в мае. Она точно знала, когда, и точно знала, что это будет мальчик. И знала, как она его назовёт.
Банга.
Как того охотника из бабушкиной легенды.
Когда настанет его время, он вынырнет из Озера с раковиной в руке, как она, Эльга, и как его отец.
Но, в отличие от своего отца, он будет неуязвим для злых людей и зверей.
Потому что он был её крови. Был своим для Сангия-мама.
Эльга коротко и судорожно вздохнула. Рыжие листья на тротуаре, и стёкла витрин, и огни светофора – всё на миг расплылось у неё перед глазами. Она крепко сжала кулаки, закусила губу и так постояла несколько минут.
А потом пошла дальше – на автовокзал.
Озеро ждало её.
И её сына.