Интервью с Лебедевым-Фронтовым

АЛЕКСАНДР ЛЕБЕДЕВ-ФРОНТОВ:
Я ВСЁ ВОСПРИНИМАЮ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ШУМА


- Как сочетается звук, слово, графика? Вы считаете себя больше музыкантом или художником?
 
Наверное, всё-таки художником - в широком смысле. Я начинал как график в середине семидесятых годов, но в то же время интересовался музыкой. Арт-роком, всякими импровизационными делами, плюс к этому слушал много радио, записывал какие-то куски. Там много лишнего, когда записываешь - помехи, белый шум...
Году в семьдесят девятом, под определённым воздействием - на меня повлияла книга Глеба Анфилова «Физика и музыка» шестидесятых годов, где он много рассказывал про Евгения Шолпо, про ленинградскую школу, Римского-Корсакова, Пьера Анри с Пьером Шеффером упоминал. И у меня появилась идея, поскольку пленки много,- стал склеивать различные куски из шумов, которые были своеобразным аналогом картинки. Я делал картинку абстрактного характера, и пытался создать звуковой эквивалент, - демонстрировать это было просто негде, я это делал чисто для себя. И это дало определенную практику, что называется, студийную. И на каком-то этапе, когда уже вернулся из армии (82 или 83 год), стала превалировать звукодеятельность. Появились кассеты  - стало легче работать - не с бобинами возиться. Я стал много записывать впрок. Несколько лет назад как раз издал два CD-R «Хаос» и «Космос», состоящие из записей того периода. Судник помог перевести все это в правильный формат. Это мои самые ранние работы - нарезки с пластинок, какие-то гитарные запилы - довольно наивно, но какие-то места мне даже нравятся сейчас; тогда не нравились, а сейчас нравятся.
Потом мы с приятелем создали «Линию Масс», которая даже успела сделать ряд записей и почила в бозе. Я продолжал что-то делать, надеясь использовать эти наработки в будущем, и в начале девяностых появилась идея сделать лэйбл - не только шумовой и экспериментальный, но и роковый. От отчаяния я и в рок-группах поиграть успел. Мой приятель, Юра Ковальский, играл в группе «Монумент  Страха» индустриально-готической направленности,- группа очень неумелая в плане техническом, но интересная в плане энергетики и эстетики. Потом появились люди, которым это стало интересно. К нам присоединился Эдик Чернышов, он помогал все это распространять, вышел на «Донну Клемм». В общем, я и художник звука, и график...

- Как вы относитесь к саунд-арту?

Я называл себя и «звукодизайнером»... В принципе, мне всё равно, как это называется, мне важно то, к чему есть интерес у меня, а теоретические моменты вообще не волнуют, - как хотите, так и называйте... Деление на музыку и саунд-арт скорее в головах у людей, я воспринимаю все более-менее цельно. Я мог бы и в кино, скажем, работать - меня остановила только собственная лень. Те работы, которые я делал (коллажи) - по сути, стоп-кадры из фильмов, которые я мог бы сделать.
Не парюсь относительно названий, определений - пусть тот, кому это надо, определяет и ставит на определённую полку. Сейчас я видео заинтересовался; то есть, мне уже приходилось работать с киноаппаратами, с шестнадцатимиллиметровой плёнкой, потом была пауза, и теперь снова вернулся к этой работе - с «Ветрофонией» пытаемся уже что-то адекватное сделать последние два года. Это процесс, который учит многим вещам. 
Конечно, картинку можно рассматривать и как отвлекающий момент, с другой стороны - дополняющий. Я ценю и неумелость тоже. Мне жутко понравился концерт Жени Савенко, когда он с Катей Барятинской (Ардельян) выступал в старом ГЭЗэ - они что-то с видео делали, может быть, не совсем умело, но я воспринял это очень цельно, мне понравилось. Это вопрос индивидуального восприятия, я это называю «восприятие момента». Может быть, если б в другой день пришел и то же самое услышал, на меня б это не произвело впечатления, так что все зыбко в этом плане.

-Ваша работа с видео строго продумана?

Процентов на двадцать - да, остальное идёт на интуиции. Я примерно знаю где чего, но чтоб все попадало чётко - нет. Все равно присутствует элемент неожиданности, собственно говоря, это и нравится. Я не сторонник суперпрофессионализма, мне нравится спонтанность и то, что выходит за рамки рационального подхода. Иногда может получиться не очень. Мы когда с Колей (Николаем Судником) в Париже выступали, видео шло куда-то вбок, и все внимание было на нас, а это как раз не очень хорошо. Ну и со звуком у них всякие проблемы были - тоже мне - Париж! У нас лучше делают. Последний раз выступали в «Эрарте» - я даже удивился - настолько удачно вышло. Судник ловил прямо на лету то, что я начинал делать.

- Расскажите про проект «Ветрофония», про историю работы с Николаем Судником.

Когда развалилась «Линия Масс», я стал делать записи и условно назвал их «Ветрофония», думая, что это будет новым альбомом. Потом эта пленка лежала-лежала...  Я понял, что мы никогда с «Линией Масс» уже не соберемся, решил сделать студийный проект. Записал несколько часов материала и издал.
А с Судником нас Курёхин познакомил. Была звукосессия - записывали музыку к фильму Андрея И. Мы познакомились, у нас всякие мысли появились, он меня пригласил посмотреть, как в профессиональных студиях работают - я пришел, а там сидел Судник со своими железяками. Мне понравились железяки, ну и Судник понравился (что было роковой ошибкой!) У меня была с собой кассета, я ему подсунул. Он дома стал слушать - у него всё зашкалило (я уровень сильный выставил там) - ему это всё понравилось, произвело впечатление. Там были длинные планы очень интенсивные, шумовые нагнетания. Он и говорит - давай чего-нибудь сделаем. Может, у него кризис был небольшой - хотелось чего-то ещё. Но только живой - не студийный - проект.
В девяносто шестом году в августе состоялся первый концерт в старой мастерской Судника. Ничего так, и видео тоже шло, правда, на маленьком телевизоре - скорее, как дополняющий элемент. Народа было - немеряно. Всё это умудрились снять на камеру, и я выпустил VHS-ку. Как ни странно, до сих пор многим нравится.
Потихоньку стали набирать обороты - пригласили в Москву поиграть, стали записи делать совместные - поначалу импровизационные, а потом и детальные - студийные. И так, постепенно - до чего-то дошло. В какой-то момент, видимо, это было нужно. Хорошо, что мы с Судником из разных опер - он склонен к традиционному авангарду, а я к индустриально-шумовой сцене.
Судник свои железяки подключал, я тоже что-то делал, предзаписанные фрагменты индустриальные запускал - все это интуитивно. Практически - мы очень мало репетировали, - только чтобы проверить, как сочетаемся друг с другом по уровню звука. В основном - импровизационная работа.

- Каково сочетание композиции и импровизации в Вашей работе?

У нас с Судником есть определенные расхождения. Мне больше нравятся длинные планы, плотные, а Судник любит прозрачность. Это заметно на первом альбоме - ясно, где я играю, а где - он. Текстовые моменты... В конце концов, что-то получалось, возникала цельность. Мы это рационально не осмысливали, явно здесь присутствовало взаимочувствование. Это что касается концертов. Для нас существует разница между концертами и студийной работой. Студийные альбомы все выстроенные - и цифровые технологии здесь помогают, потому что раньше - на плёночку - трудновато было писать. Писали на бобинник. Мне трудно говорить на эту тему - я компьютер вообще не знаю.

- Технология, чем пользуетесь, какими приборами?

Были мы в Париже, «Entre Vifs» - проект французский, ветераны шумовой сцены - используют кассетную четырёхдорожечную портастудию, несмотря на то, что есть гора примочек всяких. Точно такой же «Tascam». Я на своём записал и «Линию Масс», и много еще чего. Сейчас портастудия - больше дополнительный элемент, я «ровный» шум с неё запускаю, работаю с изменением скорости протяжки ленты. Технология самая примитивная. Вообще, технология, конечно, важная вещь, но для меня важнее эмоциональный настрой. Если скучно слушать - никакая технология не поможет. Очень индивидуальный момент. Чего-то всегда хочется, чего-то не хватает - но это обычная история - как получается, так и получается.

- Расскажите про Ваш путь к шуму, какие были ориентиры и влияния?

Судник, например, говорил, что не умел толком играть как музыкант... Я, может быть, тоже. Хотя себе в этом отчета не давал - мне было интересно поделать что-нибудь. Я начитался этой «Физики и музыки» анфиловской, подумал - почему бы и мне не заняться? Я не очень любил рок - выверенность, репетиции эти... Мне нравился элемент импровизации. Играл на бас-гитаре, прифузованной такой. А когда пошла индустриальная музыка - я понял, что они делают то же самое, только на более высоком техническом уровне, и идейно мне это все близко оказалось. Я слушал «Throbbing Gristle». Это был год 1987, и я стал делать более длинные куски, что называется, пошёл в индастрил.
К терминам я условно отношусь, довольно безразлично. Я называю всё это – «искусство шумов». Я вообще всё воспринимаю с точки зрения шума. Скажем, Филипп Киркоров - тоже шум, определённым образом структурированный и эксплуатирующий какие-то клише. Иногда там тоже бывают откровения. Понятно, я так не буду делать, мне ближе абстрактные вещи, что называется "ненотированные".
Для меня вся музыка - шумовая. Недавно ходил в магазин, а невдалеке - человек прогревал мотор. Причем звук такой странный - не знаю, как он такого тембра добился. Жаль, что не было с собой рекордера - записать. Дискретное звучание, почти игрушечное - от мороза что ли, уж не знаю.
Мне жутко нравились фильмы того периода, когда происходил переход от немого к звуковому кино. Тогда звук имел такие же права, как и кадр. Конечно, работы Дзиги Вертова. Есть целый ряд фильмов, которые только теперь становятся доступными. Звуковая работа - потрясающая подчас, минуя тематику и сюжет фильма. Звук для них имел огромное значение, некоторые звуки уже сейчас не повторить, потому что в природе нет таких моторов и той звукозаписывающей аппаратуры. Собственно, вся ленинградская звуковая школа этим занималась.

- В связи с созданием музея на базе ГЭЗ-21, меня интересует, была ли некая особая история ленинградского звука?

- Понятно, что люди звуком занимались... Был АНС (но это - Москва). Практически, из моих знакомых никто звуком плотно не занимался. Единицы, а если и делали что-то - то в русле рока. Если что-то получалось своеобразное, то отчасти вопреки желанию. Те, с кем я общаюсь до сих пор - у них ранние записи были неумелые - мне они больше всего и нравятся. Там неожиданно выползали такие звучания странные... Они пытались «Joy Division» играть, а получалось хуже, и поэтому - лучше. Брутально-идиотично. Особенно на концертах - звук был просто чудовищным. В этом есть своё очарование - такой примитивизм.
А мои влияния - киномузыка. Нравились шумовые моменты, скажем - работа Эдуарда Артемьева в «Солярисе». Тарковский вообще хотел в «Солярисе» делать нечто ненотированное, только из шумов состоящее, не вышло, - пришлось что-то добавлять.
Что касается рок музыки - Судник считает «Sex Pistols» говном, а мне нравится звук. Интересно найдено сочетание этих стен звука из гитар и визжащего вихляющегося вокала. Хорошее сочетание - интенсивная работа, - не знаю, сколько раз слушал этот альбом. Потом Джимми Хендрикс мне нравился - медитативные моменты. Конечно - Эдисон Денисов, Альфред Шнитке. Мне самому хотелось добиться такого эффекта - некоего звукового «наезда», - при помощи тех средств, которыми я располагал.

- Расскажите про ГЭЗ-21, кто всё же придумал название?

Не помню. Вероятно, я. У меня склонность к аббревиатурам. Появилась идея - не знаю, от кого - от Судника или от Бусова, - сделать такую площадку. Я присутствовал, подавая реплики, но формально - они организаторы - носили аппаратуру, всё это обустраивали и развивали. Я приветствовал это дело. До сих пор нет площадки, чтобы нечто в таком плане развивалось. Потом пошло по накатанной – «Bardoseneticcube», Женя Савенко. Помню, Полина Руновская была на первом заседании, где все решалось.

- Несколько слов о Вашей издательской деятельности.

«ULTRA» сегодня по сути - заморожена, я не издаю ничего по объективным причинам. Ещё до «ULTRA» я издавал кассеты - без названия, без лэйбла, потом решил сделать посерьёзнее. Сделать серию из того, что у меня было. Я как раз познакомился с Курёхиным, ему эта идея тоже понравилась, он поддержал меня. Я начал развивать - Судника издавал, «Вепри Суицида», «Ветрофонию». Это были малотиражные кассетные издания. Тогда издать была не проблема, проблема - реализовать.
Помню, в магазин «Castle Rock» что-то ставил, и что-то даже ушло, но потом был конфликт - мол, это не музыка, а бред. Потом подтянулся Эдуард Чернышов, он начал в интернете шарить и искать людей, кому это интересно. Пошёл вал, некоторые кассеты пришлось вторым тиражом издавать. Русского нойза на тот момент мало было.
Издательская деятельность - в ней не так просто всё, - житейские проблемы засасывают - не до этого становится. Чем дальше, тем сложнее. Концепция - шумовая, импровизационная, индустриальная. Судник кое-что издавал у меня - даже почти арт-роковое.

Беседовал Андрей Поповский, январь 2016.