Лухари

ПРОЛОГ

Три года назад мой учитель, Аркадий Лукич, разобрал мой дипломный фильм «Цементные сны» на запчасти, словно старый «Запорожец». В кафе «Богема», попивая кофе с коньяком, он изрёк: «Таланта нет. Есть амбиции. А это — болезнь, которую лечат в двух местах: в психушке или в рекламе сантехники». Я выбрала второе. Научилась писать про «многофункциональные смесители с эргономичным дизайном» так, будто описываю полёт дракона. Научилась не дёргаться, когда по телевизору шли его сериалы про ментов, которые хмурились с таким видом, будто у них не только преступление раскрыть, но и вселенскую грусть развеять надо. Жила со сжатым кулаком в груди. Доктор сказал — невроз. Я знала — это замороженная мечта. Хранилась в морозилке души, рядом с пельменями «от бабушки», которых не было.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Её стук в дверь прозвучал в четыре ноль-ноль. Как у судебного пристава. Я открыла, ожидая увидеть соседа-алкоголика, который вечно путает этажи. Увидела Идею. Видок у неё был, как у работника ЖЭКа, который только что откапывал замерзшую канализацию голыми руками: резиновые галоши, стёганая телогрейка, лицо — будто его помяли утюгом, да забыли разгладить.

— Чай есть? — хрипло спросила она, проходя мимо меня, как поезд мимо семафора. Села, отхлебнула из моей кружки. Скривилась. — Охладила, как твои карьерные перспективы. Ладно. Слушай сюда. Будешь снимать кино. Хоррор-комедию. «ЛУХАРИ». Четыре идиота, заброшенный дом, морозилка, а в ней — не пельмени.

— У меня аллергия на идиотов, — честно сказала я. — И на морозилки. И вообще, я в творческом отпуске. На пенсии. В тридцать лет.
— Вижу, — она осмотрела мою кухню, где главным украшением был кактус, умудрившийся засохнуть. — Ты не в отпуске. Ты в коме. Я тут как реаниматолог. Прямо сейчас буду делать искусственное дыхание. Через пятки. Приготовься. — Она швырнула на стол потрёпанную тетрадь. — Сценарий. Вернее, его обглоданный скелет. Допишешь мясо.

И ушла. Я подождала, не вернётся ли, чтобы забрать свои галоши. Не вернулась. На столе лежала тетрадь. На первой странице корявым почерком было нацарапано: «Главная героиня — блогерша. Сделай её настолько невыносимой, чтобы зритель сначала мечтал дать ей по морде лицом об стол, а потом — боялся, как бы эта морда сама не вылезла из этого стола. Юмор, пацаня!»

Я села писать. Это был не творческий порыв. Это была паническая атака, обличённая в слова.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

С готовым сценарием я пошла к Аркадию Лукичу. Как агнец на заклание. Но агнец, который предварительно набрался наглости.

Он читал в «Богеме», попивая кофе с коньяком — его персональный эликсир бессмертия и брюзжания. Протянул руку за папкой, не глядя, будто принимал образец грунтовых вод на анализ.

Читал молча. Лицо было непроницаемо, как у сейфа, у которого забыли код. Пока не дошёл до сцены с морозилкой. Его бровь дёрнулась, словно её укусила невидимая оса.
— Деточка, — сказал он, отодвигая папку так, будто в ней лежала бомба, начиненная тухлой селёдкой. — Объясните мне на пальцах, желательно на одном. Что это? «Лакшери отдых», блогерша, голова в морозилке… Это что, кулинарный триллер? Про то, как фуд-блогерша нашла вместо трюфелей чей-то замороженный мозг?

— Это про обман соцсетей и экзистенциальный ужас нашего поколения! — выпалила я, чувствуя, как мои слова звучат как плохой перевод с марсианского.
— Экзистенциальный ужас, — перебил он, — это когда у тебя ипотека, пробки и жена смотрит сериалы, которые снимаю я. А у вас тут… подростковый пубертат с привидениями. Неформат. Это даже не «не кино». Это антикино. Вышивать крестиком научиться не хотите? Медитативно. И никому мозг не ест.

Его смех — сухой, как чипсы из карася, — преследовал меня до выхода. Идея в галошах шла рядом, шурша подошвами.
— Ну что, — сказала она без тени сочувствия. — Хранитель порога на месте. Теперь или пойдёшь собирать команду из таких же отщепенцев, или вернёшься к своим смесителям. Кстати, у тебя из крана течёт ржавая жижа. Это знак. Вселенная говорит: «Или снимай кино, или будешь пить эту гадость до конца дней».

Я выпила дома стакан этой ржавой жижи. На вкус — как будущее, которое меня ждало. Сценарий в рюкзаке прожёг дыру в замше. Решение пришло само: я не могла позволить, чтобы моя жизнь стоила дешевле, чем эта папка с бредом.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Мы искали не актёров. Мы искали единоверцев в ереси. Наш кастинг в заброшенном ДК напоминал сборище тех, кого выгнали с более престижных аукционов безумия.

Претендент на роль Антона (парень в очках, с взглядом, полным скрытых смыслов):
— Мне важно понять метафизику поступка моего героя. Его побег на природу — это бегство от цифрового рабства или поиск утраченной аутентичности в эпоху постправды?
Я устало посмотрела на него.
— Он хочет снять крутой контент за три копейки, чтобы лайков было больше, чем у соседа-дауншифтера.
— Слишком примитивно, — вздохнул актёр. — Я бы сыграл в нём боль целого поколения.
Стукнутой дверью вошёл Дима, студент-строитель, с лицом, на котором было написано «спросите меня про арматуру». Он услышал последнюю фразу.
— Бро, у него тут одна боль будет, — сказал Дима, хлопнув претендента по плечу. — Когда он за этот «уединённый лакшери-дом» получит по роже от местных гопников. Играть будешь, метафизик, или как?
Претендент удалился, неся свою боль поколения как драгоценную вазу.

Претендентка на роль Светы (девушка с ботоксной неподвижностью лица и губами, будто её только что укусила пчела с чувством прекрасного):
— У меня вопрос по свету. Я снимаюсь только в тёплом свете, под 45 градусов. Иначе мои скулы теряют объём, и я становлюсь похожа на голодного хорька.
Лена, наша будущий гримёр-шаманка, вынырнула из-за занавески, как джинн из бутылки с тональным кремом.
— Дорогая! Я создам тебе такие скулы светом и контурингом, что ты будешь выглядеть, как греческая богиня, даже в свете зажигалки! У меня есть хайлайтер с частицами ауры единорога!
Девушка с благодарностью улыбнулась (губы при этом остались на месте, изогнулась только кожа вокруг глаз) и сбежала. Видимо, за единорогом.

А потом пришли ОНИ. Не пришли — явились, как кара небесная и последняя надежда.

Дима, который прочёл текст с такой искренней, дурацкой верой в собственную крутость, будто он не роль читал, а инструкцию по сборке космического корабля из палок.

Катя, официантка. Не дождавшись команды, она встала в позу, сделала селфи с афишей ДК и выложила в сторис: «Обожаю атмосферные локации для нового проекта! #лухари #секретно #скоро». Её истеричная Света родилась в тот же миг.

Ваня, продавец из книжного, на вопрос «верите ли в призраков?» ответил: «Я верю в то, что половина людей — идиоты, вторая половина — притворяется, а все сверхъестественные явления — это обычно или галлюцинация от плесени, или сосед с перфоратором в пять утра».

Аня, библиотекарь. Она читала так тихо, что мы все наклонились, как подсолнухи к солнцу, и в этот момент её старый кулон на шее вдруг качнулся сам по себе. Лена ахнула: «Он живой!». Аня просто поправила его и продолжила, а в голосе у неё появились такие стальные, ледяные нотки, что мы все почувствовали, будто в зале вдруг выпал иней.

Витя, оператор, с камерой, заклеенной изолентой, сказал: «Денег нет? Отлично. Значит, будем красть свет у луны и соседского гаража».
Саня, звукорежиссёр, просто кивнул и включил диктофон, записав наш общий вздох облегчения. Позже он сказал, что это был «звук собирающейся стаи».

Команда была собрана. Это была не команда мечты. Это была команда последнего шанса.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Наш штаб — пустой гараж, пахнущий бензином и чужими надеждами. На стене висел МУДБОРД — безумный коллаж, похожий на доказательство в деле серийного убийцы-художника.

Я, как шаман перед боем, объясняла цветовую магию:
— Первый акт: тёплый, медовый, лживый. Как селфи в инстаграме после трёх часов фотошопа.
Витя кивнул:
— Понял. Делаем так, чтобы даже плесень на стенах выглядела дизайнерской штукатуркой.

— Второй акт: грязно-серый, болотный. Правда выползает, как неприличное пятно на светлых брюках.
— Ага, — сказала Лена, делая пометку в блокноте, исписанном рунами и рецептами тонирующих масок. — Добавлю актёрам под глазами такие тени, будто они не спали, а воевали с призраками в подземелье.

— Третий акт: сине-стальной. Цвет льда в жилах, цвет ужаса, который заморозил твои вопли внутри.
— Цвет моей первой зарплаты, — мрачно пошутил Ваня. — И цвет лица тёщи, когда я сказал, что буду актёром.

Мы раскрасили раскадровки на обратной стороне обоев. Это выглядело как план ограбления банка, составленный детсадовцами. «Здесь камера идёт, как пьяный жук», «здесь свет — синий, холодный, как взгляд экзаменатора».

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Наш дом был не просто заброшен. Он был обижен. На жизнь, на хозяев, на то, что его не снесли, а оставили медленно протекать и грустить.

Самым большим техническим кошмаром стал дым. Наш «туман» из целлофанового пакета выглядел так, будто в кадре кто-то задохнулся в полиэтилене. Арендованная дым-машина умерла, издав пшик, полный сарказма.

Мы стояли в подвале, охваченные творческим бессилием. И тут появился сосед Николай Петрович. Пенсионер, ходивший мимо нашего дома с видом человека, который знает, где тут все кости зарыты.

— Что, дыму надо? — спросил он, глядя на наши потные, отчаянные лица.
— Для атмосферы ужаса! — взмолилась я.
— Атмосферы… — он кряхнул, ушёл и вернулся с чудовищной конструкцией из старого эмалированного чайника, резиновых трубок и блока с кнопками, похожего на пульт от советского спутника. — Держи. Самодел. «Атмосфера-3000». Только не взорвитесь, а то в прошлый раз пол-подвала залило.

Он включил. Из трубки повалил густой, плотный, идеальный, кинематографичный туман. Он был так красив, что мы заплакали. От восторга и от едкого запаха пережжённой резины.

— Николай Петрович, вы волшебник!
— Да что там волшебник, — смутился он. — В котельной 40 лет проработал. Всё про пар знаю. А уж как из ничего сделать что-то — это наша котельная специализация. Буду вам ваш ужас парить.

И он стал нашим гением атмосферных эффектов. И нашим талисманом от всего.

А потом случился бунт. В самом сердце подвала, в гуще искусственного тумана.

Саня, наш звукорежиссёр, снял наушники с таким видом, будто снимал с себя терновый венец.
— Всё, — сказал он тихо, но так, что его было слышно даже сквозь гул «Атмосферы». — Я не могу. Это фейк. — Он махнул рукой на клубы пара. — А я записываю тишину. Настоящую. Она здесь тяжёлая, влажная, она дышит. А этот шипящий чайник её убивает.

Витя, наш оператор, покраснел как рак.
— Ты что, с цепи сорвался?! Без этого пара наш ужас — это просто видео про четырёх дебилов в тёмном подвале! Это как суп без соли, как вампир без клыков, как...
— Как твоя операторская работа без фильтров? — спокойно парировал Саня.
— ТЫ МНЕ ЛИЧНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ СДЕЛАЛ?! — взревел Витя. — Да я тебя в тишину так запишу, что ты будешь слышать, как у тебя волосы растут!

Лена забегала между ними:
— Мальчики, мальчики! Вы нарушаете ауру! Дом щас рассердится, у него потолок протекать начнёт конкретно! Священная тишина против святого пара... Ой, всё пропало!

Идея в галошах материализовалась прямо над морозилкой, сидя на ней, как на троне.
— Ну, главная по заварушке? — крикнула она мне. — Твои романтики тишины и циники пара друг друга сейчас съедят. Решай. Или мы снимаем тихое арт-хаусное кино про скрип половиц, или мы снимаем хоррор с дымом, где все будут орать. Выбирай, что круче: скучная правда или красивая ложь?

Все смотрели на меня. В глазах Вити — вызов. В глазах Сани — упрямая убеждённость. Я поняла: если я сейчас скажу не то, всё развалится.

— Саня, — сказала я, и голос мой, к моему удивлению, не дрогнул. — Записывай свою святую тишину. Всю. Каждый скрип, каждый вздох дома. Витя, снимай на этот фальшивый, прекрасный пар. Снимай так, чтобы было страшно и красиво. — Я обвела их взглядом. — А потом мы это смешаем. Самый жуткий ужас, понимаете, он рождается в контрасте. Когда сквозь эту шикарную, театральную ложь прорывается кусок голой, противной, скрипучей правды. Мы же снимаем про обман! Так давайте обманем зрителя по-крупному!

Наступила тишина. Настоящая. Даже чайник Николая Петровича присмирел.
Саня медленно кивнул. Надел наушники.
Витя выдохнул, вытер лоб.
— Ладно. Будет вам контраст, мать его. Арт-хаусный трэш-хоррор. Название какое! Сам Лукич обзавидуется.

Бунт был усмирён. Но мы поняли: мы — не дружная семья. Мы — сборище талантливых идиотов на минном поле. И шаг в сторону — всем конец.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Мы снимали сцену погони. Дима, наш Антон, должен был нестись по тёмному коридору, спотыкаясь о собственную браваду. Он нёсся. Словно за ним гнался не призрак, а кредитный инспектор.

Он не увидел торчащую балку. Раздался звук, от которого сжались желудки у всех — глухой, мокрый, костный. Дима рухнул на пол с тихим стоном, больше похожим на сипение спускающейся шины.

— Всё… — прошептал он, белея на глазах. — Я всё про... испортил. Конец фильму.
Мы стояли, окаменев. Цена. Она пришла не в виде отказа канала или плохих отзывов. Она пришла в виде сломанной ноги нашего Антона. Нашего Димы.

И тут случилось чудо. Не магическое. Человеческое.
Лена, не сказав ни слова, вытащила из своей бездонной сумки эластичный бинт, пузырёк с чем-то пахучим и пучок сушёной полыни. Она опустилась на колени, начала бинтовать ногу, приговаривая: «Кость к кости, жила к жиле, боль — в бутылёчек, а смелость — обратно в тело...».

Витя, не сговариваясь, переставил камеру. Теперь план был на Диму, сидящего у стены, охватившего колени.
— Ещё страшнее, — пробормотал он. — Загнанный герой. Классика.

Саня придвинул микрофон, чтобы записать прерывистое, болезненное дыхание.
— Идеальный звук страха, — сказал он с мрачным удовлетворением.

Катя принесла воды. Ваня нашёл палку для костыля. Николай Петрович принёс из дома спирт и буркнул: «Для растирания. А пить — нельзя. Актрисам нельзя». Он имел в виду всех.

Я стояла и смотрела, как моя разрозненная, вечно спорящая команда, без единой команды, спасает фильм. Спасает друг друга.

— Мы не останавливаемся, — сказала я тихо. — Мы меняем сцену. Теперь Антон не убегает. Он загнан. И это в сто раз страшнее.
Дима посмотрел на нас сквозь слёзы боли. И кивнул. Согласие, выбитое у него страданием и этой странной, внезапной сплочённостью.

Мы сняли лучший кадр в фильме той ночью. Кадр, которого не было в раскадровке. Кадр, рождённый из боли, спирта от Николая Петровича и тихого шепота Лены. Мы сняли правду, которую не смогли бы придумать.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Комната Вити превратилась в берлогу алхимика. Мы склеивали наш фильм из сотен кусочков.

— Смотри, — сказал Витя, останавливая кадр. — Синий луч от фары. Он ложится точно по трещине на стене. Как будто дом сам подсказывает, где светить.
— Это не подсказывает, — из темноты произнесла Лена, принёсшая нам чай из трав, «очищающих карму после монтажа». — Это дом согласился быть частью кадра. Он принял наше подношение — свёклу и зубную пасту с головы Казимира.

Мы смешали запись Сани — ту самую, «святую», дышащую тишину — с визуальным фейерверком от «Атмосферы-3000». И это работало. Потому что было честно в своём противоречии.

— Звук нарастающего инея, — сказал Саня, покрутив ручку. — Добавил его к шёпоту Лены. Теперь будет морозить не только глазами, но и ушами.
— Гениально и жутко, — сказал Ваня, заглянувший с пиццей. — Я теперь даже свой холодильник боюсь открывать. Вдруг там не котлеты, а экзистенциальный ужас.

Когда мы смотрели готовый фильм, я поняла: мы сняли не историю про призрака. Мы сняли историю про нас. Про трещину, которая чуть не разломила нас, и про то, как мы её заделали свёклой, изолентой и упрямством.

— Постпродакшн, — сказала Аня, сидевшая в углу, — это когда ты собираешь не кадры. Ты собираешь разбросанные кусочки души. И говоришь им: «А теперь — живите вместе. И не ссорьтесь».

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Зал ДК был полон. Пахло нафталином, дешёвым парфюмом и всеобщим скепсисом. Я сидела, вцепившись в руки Лены и Сани, и боялась так, как не боялась даже падения Димы.

Свет погас. И началось.

Зал смеялся. Над нашими шутками, над глупостью героев. Потом смех стал нервным. Потом стих. А когда на экране открылась морозилка, и наша голова Казимира — шедевр Лены из папье-маше, свёклы и отчаяния — возникла в клубах дыма от Николая Петровича, в зале воцарилась та самая тишина. Тишина Сани. Её можно было пить, как крепкий напиток. Она опьяняла.

Когда зажгли свет, аплодисменты были такими, будто в зале рухнула крыша, и это был звук обрушения наших страхов. Мы вышли — все. Дима на костыле. Катя с размазанной тушью. Ваня, пытающийся сохранить циничную маску, но его щёки дёргались. Николай Петрович в парадном костюме, пахнущий нафталином и гордостью.

И я увидела ЕГО. Аркадия Лукича. Он стоял у выхода, не аплодируя. Поймал мой взгляд. И кивнул. Один раз. Как начальник, принимающий работу подчинённого. И повернулся уходить.

И в этот миг что-то щёлкнуло внутри. Мне стало всё равно. Его кивок ничего не стоил. Потому что мой эликсир был здесь: в сияющих глазах старика-кочегара, в костыле Димы, в тихом «спасибо» Сани.

Но Лукич догнал меня на крыльце.
— Ну что, — сказал он коротко. — Пробили. — Он помолчал, его взгляд был острым, профессиональным. — Свет вижу. Цвет чувствую. Мир построили. — Он ткнул пальцем в воздух, будто показывал на экран. — Вот этот контраст… между этим дурацким париком из пара и этой… ледяной тишиной. Вы её нашли. Трещину. И залили её светом. Это и есть кино. Всё остальное — ремесло, как мои менты.

Он ушёл. В его словах не было ни яда, ни восторга. Была констатация факта. И это было лучше любой похвалы. Он увидел. Услышал. И признал.

ЭПИЛОГ

Идея в галошах стояла в самом дальнем углу зала. Когда начались овации, она посмотрела на меня, кивнула — мол, ладно, сойдет — и пошла к выходу. Её галоши не оставили следов. Её работа была сделана. Она пришла не за тем, чтобы я доказала что-то миру. Она пришла, чтобы я перестала доказывать и начала делать. Даже если из подручного хлама.

Мы не стали вечной бандой. Жизнь разбросала нас. Витя снимает теперь документалку про добытчиков соли, говорит, там свет «просто космический, как в том подвале». Саня уехал на Север, записывать, как воет ветер в тундре. Дима строит мосты, и хромает до сих пор, но говорит, что это «фирменная походка крутого актёра». Катя ведёт блог про маленькое кино, и иногда в кадре у неё мелькает наша голова Казимира как талисман. Аня осталась в библиотеке, и её кулон теперь иногда светится в темноте — Лена подарила ей светящуюся краску. Ваня пишет философский трактат «О природе идиотизма и призрачных надеждах». Николай Петрович… он иногда звонит и спрашивает: «Чайник-то мой не сломался? А то я новую модель придумал, с дистанционным управлением ужасом».

Но раз в год мы все приезжаем в тот гараж. Николай Петрович включает «Атмосферу-3000», мы ставим на проекторе «Лухари», смотрим и орём от смеха над своими же глупостями.

Моё режиссёрское кресло — ящик из-под картошки «Розовый рассвет» — стоит у меня дома. Он скрипит. И пахнет. Не просто пылью.
Он пахнет:

· Йодом и полынью от ноги Димы.
· Жжёной резиной от «Атмосферы-3000».
· Свёклой и ментолом от головы Казимира.
· Тишиной, которую Саня вогнал в каждый кадр.
· И упрямой, дурацкой, всепобеждающей верой в то, что если очень захотеть, то даже из чайника, свёклы и четырёх идиотов можно создать целую вселенную.

Вселенную по имени «Лухари». Где самое страшное — не призрак в морозилке. А то, что можно разбежаться в самый ответственный момент. И самое прекрасное — это тихий звук, с которым трещина между паром и тишиной, между правдой и ложью, между нами — затягивается. Потому что мы решили идти по ней вместе. Хромая, ругаясь, смеясь. Но — вместе.

А Идея в галошах, наверное, ходит сейчас к кому-то ещё. Стучится в четыре утра. И говорит хриплым голосом: «Слушай сюда. Будешь писать роман/ставить балет/изобретать вечный двигатель...». И я надеюсь, тот человек откроет дверь. И нальёт ей чаю. Холодного. Потому что у горячего — нет времени. Надо творить.